Я. Философия и психология свободы

Я

Философия и психология свободы

ISBN 978-5-9973-1978-6

Москва 2012

О Г Л А В Л Е Н И Е

СУТРЫ (НИТИ) СОЗНАНИЯ

Я, Оно и Мозг

Религия, Магия и нуминозное Я

Мистика зеркал, Всевидящее Око и ритуальный Хоровод

Солипсизм, Психе и Бог

Миф, Невроз и Социум

Нейронаука, Квантовая психология и Логос

Феноменология, Вселенная и Роза Мира

Панлогизм, Темная материя и Дао

Настоящее, Причинность и Душа

Время, Темная энергия и Симметрия

Хаос, Игра и Панпсихизм

Личность, Реинкарнация и Вечность

МАНТРЫ (ПОСТИЖЕНИЯ) СВОБОДЫ

О таланте и критическом чувстве

Метафизика права и Формула правосудия

Родина и Государство

Психиатрия и Политика

Гибель империй, или Российский апокалипсис

Бытие и Танатология

Анархизм и Зоопсихология

Вера, Надежда, Любовь

Свобода и Одиночество

Список литературы

П р е д и с л о в и е

Эта книга посвящена двум самым значимым для человека вопросам – Сознанию и Свободе. Я использую для названия своих статей восточные термины «сутра» (санскр. нить) и «мантра» (санскр. «ман» – думать», «тра» – освобождать») прежде всего в их номинальном смысле. Все эти статьи вовсе не являются сборником разрозненных мыслей. Я утверждаю, что они связаны друг с другом и образуют логически непротиворечивую систему. Всякий, кто даст себе труд внимательно прочесть их и понять, убедится в этом сам.

Вся мировая философия сознания и связанные с ней психологические науки имеют в своем основании одну древнюю нелепость. Ныне существуют две возможные и взаимоисключающие точки зрения на сознание: религиозно-идеалистическая и научно-материалистическая. Согласно первой душа (сознание) первична и бессмертна. Согласно второй – сознание (душа) есть продукт мозга и погибает безвозвратно вместе с ним. Казалось бы, в рамках двузначной логики их невозможно совместить. Но дело тут не в логике, а в не корректном использовании терминологии, которое, по крайней мере, в западной культуре длится уже две тысячи лет, со времен эллинской античности. Но если прояснить смысл понятия «сознание» или «душа», оставаясь в рамках классической логики, то окажется, что обе точки зрения верны.

В психоанализе З. Фрейда Я (Эго) наряду с Оно и Сверх-Я образует «святую троицу» психических ипостасей человека. Я, по Фрейду, является посредником между внешним и внутренним миром, благодаря чему события прошлого (сохраняемые в памяти) соотносятся с событиями настоящего и будущего (представленными предвидением и воображением). Фрейдистское Оно – это низший уровень психики, где кипят инстинкты и страсти. Сверх-Я включает запреты и контроль сексуальных импульсов через принятие родительских и социальных стандартов как норм нравственности. Говоря совсем просто: Оно – это фундамент (подвал) Я, а сверх-Я есть купол (крыша) Я. А теперь на время забудьте все это, поскольку мы будем говорить о Я и Оно совсем в другом смысле. В Катха-Упанишаде сказано: «Есть два "я" - отдельное от всего эго и нераздельный со всем Атман. Когда человек поднимается над "я" и мое, то Атман проявляется как наше истинное Я». Мы покажем, что индивидуальное (малое) я и есть в действительности оно. Самосознание, которое всегда сознает себя, сознает себя как постороннее. Но это оно всегда чувствует в себе некое истинное Я, сознание себя не знающее, которое оказывается в бессознательном. Это значит, что наше словоупотребление оказывается прямо противоположным фрейдовскому.

В концептуальном плане выводы этой книги ближе к идее Эго и Самости в аналитической психологии К. Юнга. Хотя слово «аналитическая» в данном применении я бы взял в фигуральные кавычки. И сам Юнг это подтверждает: «А потому при описании процессов жизни психе я намеренно и сознательно отдаю предпочтение драматическому, мифологическому способу мыслить и говорить: он не только более выразителен, но и более точен, чем абстрактная научная терминология, привычная игра которой - думать, что ее теоретические формулировки в один прекрасный день станут алгебраическими уравнениями».

Но то, что этот почтенный психолог считает достоинством, является в нашем понимании главным недостатком. Каждый серьезный исследователь, взявшийся обозреть Сознание, начинает порождать собственный язык в соответствие со своими догадками и широтой своего образования. Эта терминология совершенно не подчиняется тому принципу, который принят в физике, – быть операциональной и верифицируемой. И поэтому весь язык психологии в целом (как, впрочем, и язык философии) не обладает той смысловой синонимией и взаимной непротиворечивостью, которые отличают математический язык. Наука становится наукой по мере того, как в ней принимается терминологическая конвенция между всеми участниками этого познавательного процесса. И пара-тройка конструктивных формул, при условии, что они будут приняты всеми, пойдут здесь только на пользу.

Как ни странно это звучит (со времен Локка, Декарта и Беркли), всякое бытие, включая физическое, есть психическая субстанция, поскольку сам предикат существования есть ментальная категория. Как шутил А. Пуанкаре: «Если в мире никого не останется, в чьей голове будет решаться вопрос о существовании мира?» Это заявление – больше, чем риторика. Чтобы нечто существовало, ему необходим наблюдатель. Показательно то, что этот независимый наблюдатель, в конце концов, появился даже в физики, где с его помощью объясняют теорию относительности и принцип неопределенности. Появился он и в космологии. Так называемый «Сильный антропный принцип», сформулированный Дж. Уилером, гласит: «Наблюдатели необходимы для обретения Вселенной бытия». Материя без духа есть ничто. Не сознание существует в мире, мир существует в Сознании.

Антрополог Г. Бейтсон по этому поводу заявляет: «Но одно дело говорить о том, что это неизбежно, и совсем другое говорить о том, каким же умом должна быть такая огромная организация. Какие характеристики могут проявить такие умы? Может быть, это то, что люди называют богами? Каких основных черт ума можно ждать в любой мыслительной системе или уме, основные посылки которых должны совпадать с тем, что мы якобы знаем о кибернетике и теории систем. Исходя из этих посылок, мы, конечно, не можем прийти к простому материализму. Но к какой религии мы придем - не ясно. Задавать такие вопросы - значит действительно делать попытку поколебать веру, так что сами вопросы могут определить ту область, куда страшатся ступить ангелы».

Первая из «четырех благородных истин» Гаутамы гласит: жизнь есть страдание. Но если этого нет в ощущениях человека, то первая же из истин оказывается бессмыслицей для него. И тогда все следствия из этой аксиомы тоже оказываются неверны. В действительности, это вовсе не истина. Это – предварительный тест на статус будды. Вам не стать буддой, если вы не проходите этот тест на степень трагического восприятия бытия. Да это и не нужно. Жизнь оказывается достаточно хороша, а от добра – добра не ищут. Но если вам не повезло, - а я вам этого очень желаю, - то вам придется искать себе утешение еще при жизни, а не только перед смертью. Конечно, в конце концов, величайшая философская мудрость сводится к утверждению: «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало». Если жизнь прожита с удовольствием, кто посмеет сказать, что она прожита напрасно? Но она ни для кого не оказывается сплошным удовольствием. В этой бочке меда всегда находится немного дегтя. Его количество определяется признанием Г. Флобера: «Конечно, мне досталась не самая худшая жизнь, но ведь многое зависит от восприятия». Все зависит от восприятия. Два человека смотрят на один и тот же фрагмент своей реальности. Одному хочется вцепиться зубами в этой сочный ломоть бытия, у другого – тошнота. Кто тут прав?

В идеале Теория сознания – это «теория обо всем», содержащая в себе как гуманитарные, так и естественные науки, включая и такие проявления сознания, которые к наукам вовсе не относятся: теология, мистика, искусство, юриспруденция, политика и все, что мозг мыслит. Нечто подобное подразумевал Э. Гуссерль, заявляя, что его феноменология есть «универсальная философия, которая может снабдить нас инструментарием для систематического пересмотра всех наук». Но, по сути, свои идеи Гуссерль не смог развить дальше этого благородного манифеста. Проблема тут не в теории, а в уровне компетентности автора, который заявляет претензию на то, чтобы изложить основы такой теории. Конечно, тому, кто создал Вселенную, не составило бы труда законспектировать свой замысел в виде универсальной науки. Впрочем, в библейско-гностической онтологии мир, созданный Словом, и есть Книга, которую мы наблюдаем. В этом смысле конспект универсальной науки состоит из наших мозгов. Итак, попробуем заглянуть в эти мозги, куда, по выражению Бейтсона, ступить страшатся ангелы.

СУТРЫ СОЗНАНИЯ

Я, Оно и Мозг

Сознание подобно глазу, который видит всевозможные формы, но не видит самого себя. Свет сознания проникает повсюду и поглощает все. Так почему же оно не знает себя самого?

Фу Янь

В современной философии сознания используется такой мысленный эксперимент. Допустим, что имеется изолированный «мозг в колбе», к которому подключены электроды. В соответствие с принципами современной нейрофизиологии, воздействуя электрическими зарядами на определенные области коры этого мозга, можно имитировать в нем образы, ощущения и реакции. А в более совершенном опыте даже симулировать виртуальную реальность для сознания в этом мозге. Возможные сценарии данного мысленного эксперимента используются в философии скептицизма и солипсизма, утверждая следующее: так как мозг в колбе производит и получает точно такие же импульсы, как если бы он делал это, находясь в черепе, и так как эти импульсы являются для мозга единственной возможностью взаимодействовать с окружающей реальностью, то с точки зрения мозга нельзя утверждать, находится он в черепе или в колбе. В первом случае вера обладателя мозга в объективность своих ощущений будет истиной, а во втором — ложной. И так как невозможно знать, не находится ли мозг в колбе, следовательно, может быть так, что вера в объективную реальность — ложна.

В таком эксперименте всегда молчаливо подразумевается, что мозг уже был знаком с настоящей реальностью. И поэтому, раздражая его нейронные сети, можно вызвать у него известные ему образы и ощущения – как воспоминания. Такая виртуальная реальность очень похожа на другое состояние мозга, когда он находится в режиме сна. Именно поэтому предполагается, что определенная последовательность импульсов может ничем не отличаться от восприятия какого-то фрагмента физической реальности. Возможно, импульс А вызовет у обладателя мозга образ морского прилива или ощущение запаха розы. Тут важно то, что этот мозг должен быть уже знаком с морским приливом и запахом розы в своем прежнем опыте.

А теперь откажемся от этого молчаливого условия и представим себе мозг, лишенный всех органов чувств «от рождения». Допустим, что такое возможно и что мозг способен при этом развиваться. Такой мозг вообще ничего не должен знать о физическом мире, и правило ассоциаций больше не будет работать в нем. Мы не в силах представить, чем станет импульс А для такого мозга, ведь ему не с чем сравнивать этот импульс в своем прошлом. Его память будет хранить какие-то иные образы, неведомые в нашем субъективном и общем для нас всех (ведь Вселенная у нас одна на всех!) опыте.

Итак, мы имеем мозг, который даже не догадывается о существовании физической реальности. Он не ведает о существовании других мозгов. Не знает он ничего и о собственной материальной природе. Этот мозг есть абсолютный идеалист и солипсист. Он слеп, глух, бесчувственен и вообще никак не ощущает себя. По сути, сознание в этом мозге есть бестелесный единый бог. И это было бы так, если бы это сознание было чистым Сознанием. Но это сознание знает себя. Сознание, находящееся в абсолютной изоляции этого мозга, должно, по крайней мере, сознавать свое существование. Мышление – это не просто нейрофизиологический процесс. Почему бы тогда электрическому току в проводах не быть мышлением? Мышление – это процесс, необходимо осознаваемый носителем процесса.

Психические процессы – это по определению нейробиологические процессы. С учетом кибернетических представлений в области искусственного интеллекта психическими процессами можно назвать в широком смысле обмен, хранение и переработку информации в любой достаточно сложной системе, обладающей обратными связями. Пусть имеется некий мир Психе, физическая природа которого не уточняется. Нечто подобное предлагал Дж. Сёрль в виде «Китайской комнаты», где некто, не знающий китайского языка, проходит тест Тьюринга на формальное понимание этого языка с помощью алгоритмов. По вопросу, обладает ли «Китайская комната» сознанием, Серль убеждает нас в том, что ответ должен быть скорее отрицательным, чем положительным, заключая: «Программы не являются сущностью разума и наличия их недостаточно для возникновения разума».

Так обладает ли Психе сознанием? Мы этого не знаем, пока находимся снаружи него. Однако если перед этим миром стоит зазывала, который говорит: «Дамы и господа! Загляните в наш балаган и вы обретете сознание», - это не рекламный трюк. Подключившись к этому миру Психе, мы действительно обнаружим его разумность (как обнаруживаем разумность в компьютере, обслуживающем нас). Мы станем свидетелями сознания, но дело в том, что образовавшаяся из нас и Психе пара будет иметь больше, чем сознание. Она будет обладать самосознанием. С появлением наблюдателя Психе становится свидетелем собственной разумности, которую до тех пор некому было подтвердить.

М. Хайдеггер утверждает: «Присутствие есть сущее, которое есть всегда я сам, бытие всегда мое». А другой исследователь сознания Г. Райл здраво замечает: «Когда мы воспринимаем нечто, мы воспринимает неразрывную связь этого нечто с собою». Мы не просто мыслим, мы при этом сознаем то, что мы мыслим и «слышим» собственные мысли. Мышление в этом смысле не монолог, а – диалог. В каждое мгновение своего бытия мы воспринимаем и мир, и себя одновременно. Мы слышим себя, видим себя, обоняем и осязаем себя, как любое другое существо. И самое невероятное – мы можем убить себя, как постороннее существо. Для чистого сознания все это было бы невозможным.

Именно в этом заключается смысл знаменитого афоризма Декарта: «Я мыслю – следовательно существую». Что значит – существовать? Кажется, нет более простого вопроса, чем этот, но подразумеваемый нами ответ всегда оказывается тавтологией. «Существует все, что имеет физическую природу, т.е. существует реально», – заявляем мы. Но как мы узнаем эту реальность? И что значит реальное существование? Что может послужить в нашем понимании реальным критерием существования какой-либо вещи или явления? Очевидно, некий свидетель, который подтвердит их существование. В конечном счете, всякое существование, включая существование камня, кванта или Вселенной, требует наблюдателя. Если у чего-либо, сколь бы реальным оно не являлось, в принципе не может быть свидетеля, то оно, конечно, может существовать как ему угодно, но для нас это в принципе не имеет значения. Реально для нас только то, что может быть так или иначе нами воспринято (пусть даже через хитроумные технические приспособления, которыми пользуется экспериментатор для обнаружения волн, галактик, атомов, генов и т.д.).

Этот мост от физической реальности к нам, какие бы объективные опоры под него не ставились, полностью упирается в нашу субъективность. У всякой вещи должен быть свидетель. Если этой вещью является сознание, то его объективные свидетели могут быть обнаружены только в коммуникации с другими сознаниями. Иначе говоря, кто-то другой должен подтвердить существование вашего сознания, признать, что вы мыслите. Но мышление отличается от общения только тем, что в общении (диалоге) эти внешние свидетели могут присутствовать или отсутствовать, но для мышления (монолога) этот гамлетовский вопрос вообще не возникает. Тот, кто мыслит, и есть свидетель этого мышления. Если вы «не слышали» собственных мыслей, откуда вам знать, что вы вообще думали? Возможно, вы и думали, но это неизвестно даже вам. А уж всем остальным и подавно. Именно поэтому ваше сознание в каждом акте своего бытия есть самосознание.

И вот что говорит по этому поводу мистик С. Кьеркегор: «Я – это отношение, относящее себя к себе самому… то есть Я – это не отношение, но возвращение отношения к самому себе». Совершенно верно! А вот замечание еще одного мистика П. Тейяр де Шардена: «С точки зрения, которой мы придерживаемся, рефлексия — это приобретенная сознанием способность сосредоточиться на самом себе и овладеть самим собой как предметом, обладающим своей специфической устойчивостью и своим специфическим значением, — способность уже не просто познавать, а познавать самого себя; не просто знать, а знать, что знаешь». Именно так! Совсем уже не мистик С. Прист подходит еще ближе к пониманию этого: «Я есть индивидуальность, осознающая саму себя». И далее этот философ заявляет: «А сейчас я хотел бы сделать радикальное предположение: сознание не существует. Различные виды опыта, разумеется, существуют, но как только мы перечислим все виды опыта, которые имеет человек, то слово "сознание" уже не будет схватывать абсолютно ничего. Сознание есть ничто вне опыта». Можно привести десятки подобных цитат из сочинений тех, кто занимался и занимается сознанием. Но все они оставляют без внимания очевидный вывод из собственных слов: то сознание, о котором все говорят, есть всегда самосознание!

При этом акт самосознания есть в действительности акт самоотчуждения. Вот я смотрю на внешний для меня мир. Сознаю ли я при этом свое существование? Иначе говоря, сознаю ли я самого себя, разглядывая, например, книжку с пьесами Шекспира? Очевидно, да. Нет никакого обособленного Шекспира (это мог бы подтвердить только сам драматург как свидетель собственного сознания). Для каждого же из людей есть Шекспир и он, его свидетель. А теперь я обращаюсь в рефлексии к собственным чувствам и мыслям, абстрагируясь от внешнего мира и напрочь забывая английского драматурга. Быть или не быть, спрашиваю я себя. Сознаю ли я себя при этом? Очевидно, опять – да.

Умозрительный эксперимент с изолированным мозгом приводит нас к очевидному выводу. Тут важно понять раз и навсегда: то, что принято в философии, психологии, антропологии, социологии и любом другом словоупотреблении называть сознанием, есть в действительности самосознание. Всякий раз, когда мы говорим о сознании, мы подразумеваем сознание, которое знает себя, т.е. самосознание. Это может показаться на первый взгляд терминологической казуистикой: ведь как вещь не назови, она от этого не изменится. Но это не так. Присваивая одному феномену имя другого, мы тем самым делаем безымянным этот второй феномен. На онтологическом уровне, называя фактическое самосознание сознанием, мы игнорируем и теряем в своем анализе то, что действительно является сознанием. Человек, который когда-либо размышлял о природе своего «я», знаком с ощущением, что в классической общепринятой теории чего-то не хватает. Это чувство вполне выражено фразой Мамардашвили: «Всякий, кто глубоко занимается сознанием, входит в сферу парадоксальности, к которой невозможно привыкнуть».

Фрейд, введя в психологию концепции сознательного Я и бессознательного Оно, так говорит об этом: «Деление психики на сознательное и бессознательное является основной предпосылкой психоанализа, и только оно дает ему возможность понять и приобщить к науке часто наблюдающиеся и очень важные патологические процессы в душевной жизни…В конце концов, свойство бессознательности или сознательности является единственным светочем во тьме психологических глубин».

Так что есть Я? Это сознание или его свидетель – самосознание? Если то, что мы называем своим «я», есть сознание, тогда что мы оставляем на долю самосознания? Некое удвоение нашего «я»? Чтобы избежать этого абсурда, Гуссерль, много и охотно рассуждавший о природе личности, поспешил заявить, что он не обнаруживает в интроспекции никакого второго «я». Есть лишь одно трансцендентальное «я». По этому поводу он пишет: «Наличное (схватываемое) Я …предполагает схватывающее Я, для которого оно (первое Я) наличествует, но которое само не является наличным в том же самом смысле». И вся его феноменология выстраивается именно на том, что говорить следует только о проявлениях (феноменах) сознания, а не о самом сознании. Иначе говоря, своим актом «эпохэ» (греч. εποχή – остановка, удерживание) Гуссерль, как и Прист, близок к тому, чтобы понять: говорить о Я невозможно. Говорить можно только о «Я» в скобках, которое уже есть самосознание.

Вот я, обладающий самосознанием (душой), могу указать пальцем на любое другое существо и сказать: «оно». А затем я могу точно так же указать пальцем на себя и сказать: «я». Но это – не Я. Это еще одно Оно. Нет никакой принципиальной разницы между тем, как я говорю о ком-то постороннем, и тем, как я говорю о себе самом. Я могу рассказать вам историю чужой жизни или рассказать историю своей жизни. Разница будет лишь в местоимениях. Но в остальном две повести, рассказанные мною о себе и ком-то другом, не будут иметь принципиальных различий. Дж. Сёрль по этому поводу замечает: «То, к чему мы пытаемся прийти при изучении других людей, есть точка зрения именно от первого лица. Когда мы изучаем его или ее, то мы изучаем меня, который есть он или она». Именно поэтому выводима такая формула:

Оно = «Я»

Более того. Именно это свойство нашей психики с первого же мига своего рождения жить в отчуждении от того, что происходит внутри нас, т.е. быть в статусе самосознания позволяет нам воспринимать свою жизнь как постороннюю, а затем уж воспринимать чужую жизнь как свою собственную. На этом основана вся литература и вообще цивилизация. Если Софокл рассказывает нам трагедию Эдипа через сопереживание, то и мы воспринимаем ее лишь в той мере, в какой проецируем Эдипа на самих себя. Безусловно, я привязан к этому телу, к этому мозгу и к его памяти. Мои ощущения и мои воспоминания - это только мои ощущения и мои воспоминания. Но точно так же, как я чувствую каждое свое физическое движение, я сознаю каждый акт своего сознания. То, что я называю своим сознанием, есть самосознание. То, что я называю своим Я, есть Оно.

Л е м м а. Каждое Я осознает себя как нечто постороннее.

Будем считать это утверждение доказанными всеми предыдущими доводами. Но как тогда идентифицируется это каждое Я, если в интроспекции это Я оказывается всегда Оно? И что изменится в этом утверждении, если мы предположим, что речь идет всегда об одном и том же Я? Итак, если мы признаем эту лемму истинной, насколько правомерно добавить к ней допущение, что имеется одно-единственное Я? Логика тут проста. Если сознание неуловимо, а мы всякий раз оказываемся лицом к лицу с самосознанием и только его изучаем, то множественность сознаний мы просто автоматически выводим из множественности самосознаний, не подвергая такое допущение анализу. Разве не столь же логично и даже более экономично в смысле оккамовского принципа предположить, что все самосознания происходят из единого Сознания?

И какова же его природа? Если бы то, что мы называем сознанием, не сознавало бы себя в каждом своем проявлении, т.е. если бы оно не было самосознанием, то чем бы оно было? Просто сознанием? Но одного сознания не достаточно для того, чтобы его процессы были тем, что мы понимаем как мышление. Чистое сознание может быть ментальным в том же смысле, в каком ментальным может оказаться электрический ток, т.е. физическая энергия. Но это – не наша человеческая ментальность. Именно поэтому мы отказываемся присвоить энергетическим процессам в космосе психологический статус. Мы ведь не считаем Вселенную живым существом (об анимизме и панпсихизме поговорим позже).

Очевидно, компьютер не осознает себя. Можно ли в таком случае происходящие в нем электрические процессы, имитирующие мышление, назвать чистым сознанием? Но тогда нет никакой материи и духа, физического и ментального. И весь этот дуализм, построенный на их противопоставлении, есть миф, вымысел, издержки словоупотребления. И прав тогда Витгенштейн, утверждавший, что все философские проблемы есть проблемы языка. Электричество есть разновидность энергии, а энергия уже не является веществом. Собственно, никто не знает, что такое энергия (как никто и не знает, что такое вещество, и связь массы этого вещества с энергией еще больше запутывает их между собой). А закон сохранения энергии, если задуматься, есть проявление чего-то вечного, абсолютного, божественного.

Насколько правомерно допустить, что все самосознания происходят из одного общего сознания? С древних времен известна триада человеческой сущности: тело, душа и дух. Так вот, душа – это и есть, выражаясь языком корректной психологии, самосознание. Что же есть дух? Это – чистое Сознание. И тут нет недостатка в других терминах: Брахман (тождественный Атману), безликое Дао, София, Святой Дух, Абсолют, Единое, феноменологический Дух, Мировая воля… И все они отсылают нас к одной и той же интуитивной сущности, которая находится в каждом из нас и вместе с тем довлеет над всей Вселенной.

Т е о р е м а. Имеется одно-единственное Я для всех нас самосознаний.

Что же происходит при рождении каждого из нас? Сознание – Я (Дух) осознает себя в акте рождения и в тот же миг становится самосознанием – Оно (душой). Парадоксальность, о которой говорил Мамардашвили, вполне выражается в следующем заявлении:

Не мать родила младенца. Младенец родил мать, весь мир и самого себя.

Именно в этот миг Сознание услышало себя, ощутило себя, узнало себя, и отныне до самой своей смерти эта душа обречена в каждом акте своего бытия знать себя как нечто постороннее и смертное. Именно в этом заключается то недоразумение с удвоением Я, которое мы обнаруживаем в рефлексии и которое очень не нравится Гуссерлю. Юнг признает: «Однако, мы убеждены, что ощущаем нечто объективное, и в то же время потустороннее, и это наше ощущение соответствует действительности. Мы знаем, что нечто неведомое существует и происходит с нами, точно так же, как мы знаем, что не мы творим свои сны или внезапные счастливые мысли и озарения, но что это происходит с нами - помимо нас. Таким образом, все, что случается с нами, можно считать проистекающим от бога, демона, или бессознательного».

Наивный вопрос: «Кто есть я и почему я – это я, а не кто-то другой?», – ведет нас к этой потусторонней сущности, которую Юнг готов назвать богом, демоном или бессознательным. Именно поэтому этот психолог вводит в свою терминологию понятие «Самость» (нем. Selbst), которое определяет так: «Я предлагаю личность в целом, которая, несмотря на свою данность, не может быть познана до конца, называть самостью. Эго, по определению, подчинено самости и относится к ней как часть к целому. Внутри поля сознания эго, как мы сказали, обладает свободой воли. Под последней я предполагаю не какое-либо философское понятие, а всего лишь хорошо известный психологический факт "свободного выбора", точнее, субъективное ощущение свободы. Но, точно так же, как наша свободная воля наталкивается на необходимость внешнего мира, она обнаруживает свои пределы и в субъективном внутреннем мире, вне поля сознания, где наталкивается на факты, принадлежащие самости». Иначе говоря, самосознание не контролирует полностью собственные процессы, оказываясь больше в роли наблюдателя Сознания (самости), чем в роли его творца.

И далее Юнг расширяет собственное определение, поскольку, очевидно, сам не понимает отчетливо его природу: «Самость является не только центральной точкой, но и тем пространством, которое включает в себя сознание и бессознательное. Она является центром всей психической тотальности, подобно тому, как я – центром сознания». В этой путанной декларации присутствуют сразу четыре сущности: самость, сознание, бессознательное и я, - и ни одна из них не имеет внятного смысла. Из того, что Юнгу, по его собственному признанию, нравится выражаться «мифологически», для нас ничего не следует, ибо именно так и начинается схоластика.

В нашем словоупотреблении изначальной, неопределяемой в принципе сущностью является Сознание, истинное Я, то самое «пространство» (объемлющее все) и «центр психической тотальности» (внутренняя точка). Иначе говоря, юнговская Самость лингвистически должна быть полностью отнесена к Сознанию. Поэтому, например, такая, несомненно, глубокая фраза Юнга должна читаться в правильных ремарках так: «Только не следует надеяться на то, что ограниченный объём человеческого сознания (самосознания) сможет принять в себя больше крошечной частички из огромной тотальности Самости (Сознания). Поэтому никогда и не завершаются взаимоотношения Я (Оно) с Самостью (Я)».