Трофейщик

— Здравствуйте, доктор, — ровным и четким голосом ответил лысый. — Вот незадача какая случилась. Вроде бы ничего такого, но вы уж посмотрите, пожалуйста, помогите на ноги встать.

Ваня стал осторожно снимать повязку. Кровь не успела засохнуть, продолжала сочиться из большой рваной раны на неожиданно мускулистом крутом плече лысого. Это не было сквозное ранение — две пули прошли почти рядом по касательной, разорвав плечо сбоку довольно глубоко. Рану явно ничем не обрабатывали, края ее начинали воспаляться.

— Потерпите, пожалуйста, — сказал Ваня и посмотрел на лицо пациента. Замечание было излишним — лысый спокойно смотрел в потолок, словно все, что делал Ваня, происходило не с ним и ничуть его не трогало.

Ваня продезинфицировал рану, сделал укол.

— Я бы порекомендовал обратиться в больницу. Нужно обработать как следует, зашить…

— Доктор, — равнодушно сказал лысый, не глядя на Ваню, — может быть, вы сами? Виталий очень просил.

Ваня молча кивнул, вздохнул и принялся за работу.

— Но предупреждаю, — сказал он, закончив, — риск есть. Если к вечеру станет хуже, немедленно звоните мне, будем решать с больницей.

— Спасибо, доктор. Да, еще ногу посмотрите.

Ваня осторожно стащил носок с левой ноги лысого.

Лодыжка посинела и распухла.

— Сейчас не молчите, отвечайте, где болит и как, — слегка раздраженно попросил Иван Давидович.

— Здесь болит, — монотонно говорил лысый, — здесь — нет. Здесь тоже.

— Без рентгена точно сказать не могу, возможно, трещинка, но, судя по всему, разрыв связок.

Он наложил тугую повязку.

— Полный покой. И еще раз говорю, если что — немедленно звоните. Это не шутки.

— Спасибо, доктор. Коля, — крикнул лысый, — Железный! Доктор освободился. Отвези домой. А ко мне Таню позови, путь поесть приготовит. Спасибо вам еще раз. — Он снова посмотрел на Ваню безо всякого выражения.

На обратном пути Ваня чувствовал себя крайне неуютно. Вся эта история ему очень не нравилась. Беспокойство овладело им еще ночью, с появлением в его квартире непохожего на себя Братца — беспокойство беспричинное и непонятно с чего взявшееся. Что-то Братец носил в себе жуткое, что-то такое, с чем явно ни он, ни Ваня в жизни еще не сталкивались. Теперь вот этот… Лысый.

— Вот работка, — сказал он Коле, — всю ночь пили, потом приятель пришел избитый весь, я его смотрел, часа три всего спал… Вот что значит врач. Ха-ха, клятва Гиппократа душит, проклятая, жизни никакой не дает.

— Откуда ж ей взяться, жизни-то спокойной, — ответил, помолчав, Коля. — Я вот вообще сегодня не ложился. Такие дела. А что с приятелем твоим?

— Да так, побили на улице. В лоб дали так — смотреть страшно. В два часа ночи пришел, говорить не может, челюсть едва не сломана, грязный весь, — рассказывал Ваня, ухватившись за беседу, которая хоть немного снимала напряжение, и беспокойство, казалось, покидало Ваню вместе с вылетающими словами.

— А что за приятель? — зевнув, спросил Коля. — Может, помощь нужна? Разобраться там с кем-нибудь? Ты спроси.

— Да одноклассник мой. Аферюга, но милейший человек. На армии помешан: все знает — оружие, форма, история. Ну, да чем бы дитя ни тешилось… Строит Рэмбо из себя. Ну и нарывается время от времени.

— Трофейщик, что ли?

— Как?

— Ну, знаете, Иван Давидович, ходят по лесу, раскапывают старые окопы, оружие гнилое домой тащат, на стенки вешают. Маньяки. Этот, приятель твой, тоже, что ли, копает?

— Нет вроде. Ничего мне не говорил. Вряд ли. Да нет, конечно, я бы знал.

Коля молча смотрел на дорогу. Ваня тоже замолчал, снова ощутив тяжелый осадок в сердце. «Похмелье это все и недосып. Сейчас нужно будет водки грамм сто холодной, поесть как следует, и все пройдет. Скорей бы уж».

— Ну, спасибо вам, — сказал Коля, остановив машину возле Ваниного дома. — Извините за беспокойство.

— Да ничего, Коля. Ерунда. Слушай, кстати, мне тут нужно будет вещи кое-какие от жены перевезти. Не поможешь на недельке?

— Договоримся.

— А как тебя найти?

— Я вам сам завтра позвоню, скажете, когда понадоблюсь.

— О’кей.

Ваня вошел в свою квартиру и сразу услышал звук работающего телевизора. «Моя смерть едет в черной машине с голубым огоньком», — пел проникновенным чувственным голосом певец в очках.

— Ваня, ты? — раздался из гостиной голос Юрани.

— А кто еще? — Иван Давидович снял плащ, потянулся к вешалке и увидел на одном из крючков кожаный, потертый, с виду совершенно древний планшет. «Что за черт? Это еще откуда?» — изумился Ваня. Сняв планшет с вешалки, он прошел с ним в комнату.

Вчерашние гости были уже в полной боевой готовности — на столе стояло несколько бутылок пива, коньяк, лежали пакеты с чипсами и остатки вчерашней буженины.

Маленький, худой, как булавка, музыкант Гена не обратил на появление хозяина никакого внимания, не в силах оторваться от экрана телевизора. Теперь на экране артист Толоконников говорил артисту Евстигнееву, что «в настоящий момент каждый имеет свое право», а Гена согласно кивал головой, запустив одну руку в длинные жидкие волосы, во второй держа зажженную сигарету, наполовину уже истлевшую, с согнувшимся цилиндриком белесого пепла, который Гена постоянно забывал стряхивать в пепельницу. Штаны его, подлокотники кресла и пол вокруг были уже густо припорошены. «Давно сидит», — отметил Ваня, печально предчувствуя грядущую уборку.

— Это не ваше, господа? — спросил Иван Давидович, протягивая планшет.

— Дай-ка посмотреть. — Юраня взял планшет в руки и стал крутить его перед глазами. Толстые пальцы, поросшие рыжими волосками, гладили кожу, он ковырял ее обломанными грязными ногтями, поднес к носу, понюхал и зажмурился. — Сильная вещь. Настоящая. Нет, не моя. — Он бросил Планшет на стол, чуть не сбив посуду и бутылки.

Юраня вообще всегда приносил домам, в которых появлялся, определенный ущерб. Стулья разваливались под его бочкообразным, тянущим к центнеру телом, толстыми руками он задевал вазы, статуэтки и прочие предметы роскоши, заботливо расставленные хозяевами на полочках и тумбочках. Его тяжелое драповое пальто постоянно срывалось с вешалки, чудесным образом увлекая за собой всю остальную одежду. Закручивая в ванной кран, он срывал резьбу, а закрывая окна, ломал шпингалеты. При встрече он всегда заключал приятелей в объятия, рискуя случайно придушить их, и троекратно целовал в губы, царапая их лица жесткой рыжей бородой. Пил же по тщательно составленному собственному графику — всегда прикидывая сроки сдачи заказов, которые лились к нему непрерывным потоком от издательств, рекламных агентств, магазинов и частных лиц, точно рассчитывал свои силы и время и отмечал в календаре красные дни. В эти Юранины праздники искать его дома было бесполезно — либо он у кого-то гостевал, либо похмельный лежал на диване, отключив телефон и никому не открывая дверь.

— Это Лешкин, наверное, — не поворачивая головы сказал Гена. — Он ведь был здесь вчера? Юраня, был?

— Был, был. Пьяный уехал в Катькой. А что ты волнуешься, Вань? Приедет, заберет.

— Ладно, давай наливай, — ответил Иван Давидович.

Выпив большую рюмку коньяку, Ваня, против ожидания, не расслабился. Сосущее беспокойство продолжало шевелиться внутри, мешало сосредоточиться, и он слушал монологи Юрани вполуха, не улавливая до конца их смысла, что, впрочем, Юраню нисколько не беспокоило — он пребывал в своем любимом состоянии полной релаксации, и реакция объекта, к которому он в таком состоянии обращался, его совершенно не беспокоила.

— Я бы вообще запретил производить эти штуки серийно. Только в единичных экземплярах. И чтобы работали с ними только добровольцы, полностью изолированные от общества. И под строжайшим контролем.

— Это ты о чем? — включился Ваня.

— О чем? О компьютерах. Это же интеллектуальная диверсия Японии против всего человечества. Они уже разложили полностью Америку, теперь эта зараза и к нам проникла. Я у своего Митьки «Тэтрис» отобрал, разломал на его глазах и в ведро выкинул. Телескоп купил ему — пусть на звезды смотрит, пока их еще с Земли видать. Скоро уж не увидишь — все смогом затянет, к едрене фене.

— Да, а амёриканцы-то ведь уже двинулись, — сказал Гена. — Одни эти Барби чего стоят. Это же ужас какой-то. Я, как художник, говорю. Вот недавно купил я в магазине эту Барби и еще Кена — дружка как бы ее. Собрались все братки с детьми, винца взяли, поехали в Солнечное, и детишки наши эту парочку и похоронили там торжественно в лесочке. Я все на видео снял, целый фильм получился — «Похороны Барби». Очень веселый фильм.

Юраня взял бутылку пива и яростно присосался к горлышку. «Этим ведь дело не закончится, — подумал Ваня, наблюдая за интенсивно и размеренно ходившим Юраниным острым кадыком. — А может быть, так и лучше будет — нажраться сегодня как следует, сбросить всю эту чепуху. Да что со мной? Что случилось-то? Ну, Братец подрался — так ведь не в первый же раз. Ну, лысый этот — ведь не я же его подстрелил. Мне-то что за дело?»

— Гена, плесни-ка коньячку. — Он взял рюмку и опрокинул ее в себя. — Эх, хорошо. А поесть купили чего-нибудь? Или только это? — Он взял пакет с чипсами и зачерпнул из него горсть похожих на кусочки желтой пластмассы хлопьев.

— У меня есть предложение, подкупающее своей новизной, — пробормотал он сквозь трещавшие во рту и колющие десны ломтики сухой картошки.

— Как, уже? — изумился Юраня.

— Конечно, давай, Юраня, затарься по полной. Чтоб десять раз не бегать. Навешали на меня дел с утра, хочется расслабиться. Вы как?

— Мы очень даже положительно, — ответил Гена.

Иван Давидович набрал номер телефона Братца.

Трубку никто не поднимал. Беспокойство не уходило. Иван Давидович положил трубку и налил себе еще коньяка.

III

— Ну, расскажи, как там с Фьючерсом? — спросил лысый.

— Да что с Фьючерсом, Саша. Похоронил я Фьючерса, — мрачно ответил Железный. Он сидел на табуретке посредине маленькой комнатки с лежащим у стены на железной кровати лысым.

— В лесу закопал?

— А что делать, Саш? Куда ж его было девать? Я и так думал, поседею, пока туда-обратно ехал. А если б менты услышали или еще кто? Куда мне его тащить? Закопал аккуратно, следы вроде все убрал. Яму зарыл за пацаном, дерном прикрыл. Если специально не искать, то вроде ничего и не видно. Жалко Фьючерса.

— Жалко, жалко… Себя тебе не жалко? А меня не жалко? Всех жалко. Да, вот глупость-то, — продолжил он. — Откуда этот мудила там взялся? Щенок. Найду — убью. Кто ж знал, что у него автомат? На вид — дохляк дохляком. Сопли сразу распустил. Фьючерс его стукнул пару раз, он и сломался. Пижон сраный. Принарядился, как на парад. Гондон штопаный. Планшет, аптечка, щуп сделал… Форму напялил. Мудак. — Лысый Саша ругался тихо и равнодушно, глаза его упирались в дощатый потолок. — Пионер. Следопыт. Найду ублюдка — раздавлю. Я с ним ведь поговорить хотел, пугнуть раз — да он и так в штаны наклал после Фьючерса. Обидно, Железный, обидно. Ладно — разборки. А тут шкет какой-то левый… Ну, никуда он не денется. Питер — город маленький. Тряхнем трофейщиков — это же все сопляки, сразу наведут. Настоящих-то мужиков там по пальцам сосчитать. Пионеры сраные…

— Да, Фьючерс попал, — показал головой Коля-Железный.

— Попал. Хороший мужик был. У него ведь в Питере нет никого.

— Да знаю уж. Из Сибири он, что ли?

— Да. Работяга. Тупой, правда, был, но работяга честный. Жаль его. Глупость.

— Саш, Виталий обещал к восьми приехать. Я посплю пока? Сил уже нет никаких — дорогу не вижу перед собой. Вечером еще ездить…

— Давай поспи. Таня что, ушла?

— В магазин. Скоро придет.

— Ну ладно, давай.

Когда за Колей закрылась дверь, лысый взял чашку с остывшим бульоном, сделал глоток. Поковырял в тарелке с остатками вареной курицы, отставил ее на тумбочку.

Откуда же он взялся, этот тип? Молодые роют в основном в одних и тех же местах — он знал их все главные направления. Этот же либо просто идиот, одиночка, лезущий в лес наудачу, на авось, не зная, где и что искать, либо действительно профессионал, знающий то, чего не знают другие, и шел он по карте в конкретное место. О третьем варианте даже думать не хотелось. Ну а все же, что, если он пронюхал про склад? Значит, в городе кто-то еще в курсе этого. Значит, Петрович обманул, продал уже это место кому-то раньше. Но не этому же мудаку, который рыл землю в километре от склада? Нет, ничего он не знает…

И снова лысый возвращался к исходной точке — почему этот парень там оказался? И планшет — у него были карты. Но какие? Откуда? Если бы взять его, расспросить как следует, все бы рассказал как миленький. А там бы посмотрели, что с ним дальше делать. А ведь не просто же так он с автоматом гулял. И выстрелил сразу, как только смог до ствола добраться. Плакал, гад, хитрил. Нет, знает он что-то, точно знает. Искать его нужно, и немедленно. Всех поднимать.

Найдем — душу вытрясем. И Петровича нужно проверить.

Звали лысого Александр Евгеньевич Звягин. Бывший преподаватель Института культуры, бывший заключенный, грузчик, приемщик стеклотары, светотехник. Убийца. Александр Евгеньевич редко думал о прошлом, совсем не думал о будущем, а настоящее для него заключалось только в данной минуте. Это началось у него давно, еще в тюрьме, куда он попал по обвинению в попытке изнасилования своей студентки-первокурсницы. Леночка подставила его под статью, а он так и не успел получить удовольствие. Зачем ей это было нужно? За что она так с ним обошлась — он не понимал да и не хотел понимать. Глупая девчонка, провинциальная сучка, дрожащая за свою девственность, с круглыми серыми глазами, в которых не было видно ничего, кроме врожденного и абсолютного идиотизма. Чем она так приворожила Александра Евгеньевича — человека умного, образованного и женским вниманием уж никак не обделенного, — этого он тоже не понимал.

Когда он обнимал ее, она начинала дрожать, размякала и становилась восковой, податливой и беспомощной. А однажды, когда он уже почти добился своего, вырвалась и полураздетая метнулась в прихожую. Он даже не стал ее останавливать, думая, что это просто очередной ее каприз, девчоночьи игры, но она выскочила с криками на лестницу, стала звонить соседям, рыдать, падать на колени на бетонный пол лестничной клетки, закрывая ладошками голую, уже вполне женскую грудь.

Севших за «пушнину» — изнасилование несовершеннолетних — на зоне не уважали. И хотя Александр Евгеньевич был осужден лишь за попытку, это мало что меняло. Однажды в столовой ему было сделано недвусмысленное предложение о дружбе, Александр Евгеньевич ничего не ответил, но когда в мастерской, за штабелем вагонки, к нему подошли двое и повторили предложение, Звягина, что называется, замкнуло. Один из желающих подружиться обхватил его сзади и стал расстегивать штаны. Звягина даже не держали за руки, не считая способным к сопротивлению. Но Александр Евгеньевич, зажав в кулаке гвоздь-сотку, ударил им в щеку стоявшего впереди, улыбающегося и не ожидавшего нападения зека.

Удар пришелся сбоку. Гвоздь пропорол щеку, выбив два зуба и лишь чуть-чуть пропоров гортань. Разверни Александр Евгеньевич кулак чуть вперед — это был бы конец для любителя крепкой мужской дружбы.

Его тогда страшно избили и, едва живого, отправили в больницу. Несколько дней Звягин не приходил в сознание, а когда пришел, то был уже совершенно другим человеком. Не стало преподавателя русской литературы Александра Евгеньевича Звягина, не стало веселого, жизнерадостного любителя Окуджавы и Галича, знатока творчества Чехова и Куприна, либерала, говорившего на своих лекциях о Высоцком и Булгакове, знакомящего студентов с именами Аллена Гинзберга и Уильяма Берроуза, Вагинова и Добычина. Осталось тело, крепкое, сухое, с сильными, натренированными в летних байдарочных походах руками, с начинающей_%лысеть головой, с чистыми легкими, никогда не знавшими никотиновой гари, и с хорошим, не обожженным спиртом желудком.

Он вдруг понял, что вещи, казавшиеся ему ранее просто невероятными, на самом деле вполне осуществимы и в жизни занимают такое же место, как еда, например, или чтение книг, или поездки на юг. Он понял, что убийство человека не является мировой катастрофой и что это вещь такая же заурядная, как грипп. До сей поры он идентифицировал человеческую жизнь и человека вообще с целой отдельной вселенной и ощущал эту вселенную и в себе, и в окружающих людях. Но разрушить все это оказалось настолько легко и просто — несколько слов, ударов, несколько дней за решеткой, — и сверкающий разноцветный огромный мир, который он носил в себе, мир, казавшийся ему бесконечным, просто перестал существовать. Он завязался в маленький серенький нечистый узелочек с единственно необходимыми для жизни вещами — едой, сном и отправлением других естественных потребностей. Все остальное, понял он, — разговоры о любви, искусстве, вечности — лишь тонкая яркая кожура на гнилом апельсине. Кто сдерет эту кожуру и в какой момент — зек-педераст или уличный хулиган, глупая сопливая девчонка или камень, случайно упавший с крыши, — какое это имеет значение? Главное, что сделать это не труднее, чем вынести на помойку ведро с мусором. И это может произойти с каждым в самый неожиданный миг. Так зачем же тратить себя на пестование иллюзий и любование кожурой?

Что за трагедия — смерть? Человек исчезает, несколько дней в его комнате рыдают люди, в соседних квартирах покачивают головами, а уже в соседних домах никто ничего не знает и знать не хочет. А через полгода в его комнату въедут другие и станут жить, не вспоминая о нем и не зная, о чем он думал, что его терзало и мучило, был ли он счастлив, чего он хотел и что он мог. Будут жить и казаться себе единственными, главными и вечными. До тех пор, пока не придет их час, пока кто-нибудь или что-нибудь — человек, государство, болезнь — не сдерет с них за месяц, день или минуту их тонюсенькую оболочку, называть которую можно как угодно — добротой, образованием, интеллектом, любовью, — и не оставит их сердцевину голой, открытой всему миру. А мир презрительно сморщится и брезгливо отвернется и через мгновение уже забудет их. Зачем ему такая гадость, если вокруг еще миллионы таких же, только еще живых и с виду красивых.

И что ему Антон Павлович, если он не знает, что получит, стоит ему выйти из больницы, — заточку под ребра или член в задницу. И никакого значения не будет иметь, чей перевод Пруста лучше, и ничего не изменят литературные эксперименты Андрея Белого, когда шило или отвертка будут торчать в его печени. Настоящая, реальная жизнь вот она — вор-туберкулезник, лежащий на койке слева…

И зачем ему их Бог, прощающий им все (они в этом уверены): убийства, насилие, ложь, любые мерзости. И где он был, этот Бог, когда его били за штабелем досок? «Он был, вероятно, занят, — думал Александр Евгеньевич, — отпускал в этот момент грехи бандитам, заехавшим после разборок в сверкающий золотом окладов бесценных икон собор».

«Ты мужик рисковый, но глупый. И сел ты по глупости — это мы знаем, — сказал Александру Евгеньевичу после того, как он вышел из больницы, один из авторитетов. — Поучим тебя маленько, а там поглядим…»

Звягин спал, когда к маленькому домику за кустами и деревьями почти бесшумно подъехал серый «ауди» с единственным человеком, сидевшим за рулем. Человек аккуратно запер дверцу машины и не спеша пошел к дому.

IV

Алексей стоял у окна и смотрел на ровное поле, покрытое небольшими холмиками, озерцами и узкими протоками-канавками, с группами деревьев ближе к горизонту. Если посмотреть чуть правее, то в поле зрения попадали отдельные, но довольно часто торчащие постройки — заводики, склады, жилые здания, разбросанные там-сям — кажется, без всякого плана и порядка. Здесь город наступал на поле, не прорезая его сразу длинными стрелами улиц, застраивающихся одновременно по всей длине, а словно выбрасывая из катапульты отдельные снаряды, падавшие как попало, — сначала редко, потом все чаще и чаще. И уже лишь засеяв поле отдельными постройками, город начинал заполнять пространство между ними лужицами и речками асфальта, выпуская туда батальоны автомобилей, которые обживали местность, наполняя ее движением, звуками и атмосферой города — грохотом и скрежетом, дымом, выхлопными газами, запахами разогретых металла и резины. Люди приходили уже потом, когда пространство было достаточно защищено со всех сторон, они старательно изолировали себя от земли, от окружающей их природы и чувствовали себя в относительной безопасности лишь тогда, когда их ноги касались не земли, но асфальта, бетона или паркета, когда от солнца и дождя они были укрыты крепкими крышами, а от ветра — надежными стенами.

«Живем здесь, как пришельцы», — думал Алексей, глядя на редкие столбики дыма, поднимающиеся со стороны Пулковского шоссе, где находились оранжереи, аэропорт и медленно ползущие к Пулковским высотам жилые кварталы. «Скоро до Царского Села все застроят». Он с грустью понимал, что полю недолго осталось жить своей жизнью. Летом он часто гулял здесь, уходя далеко от домов, которыми в этом месте заканчивался город. Шел извилистыми маршрутами, долго блуждая между канавами и наполненными водой ямами, — напрямик здесь было не пройти. Он точно знал, что, уйдя километра на три в поле, со стороны города становится почти недосягаемым. По прямой проехать это расстояние можно было разве что на тракторе. Или на танке. Любая машина увязла бы в беспорядочном лабиринте крохотных болотец, проток, воронок и неожиданных, скрытых высокой травой холмиков.

Здесь не слышно было городского шума, лишь электрички, периодически в отдалении грохочущие по бывшей царскосельской железной дороге, напоминали о настоящем времени.

Он брал с собой книги, но почти никогда их не читал. Просто ложился в траву и лежал часами. Он видел высокое, бесцветное невское небо, птиц, летящих к югу, как и сотни лет назад, мимо этих мест, мимо Купчино — деревни, что стояла здесь с XVI века, когда на этих полях сеяли рожь, ячмень, овес, пасли коров, ловили рыбу в озерах, а воздух был свеж и чист, земля жирная и черная, люди здоровые и розовощекие. Он поворачивал голову и смотрел в заросли травы с ползающими в ней муравьями и другой бесчисленной мелкой живностью, которую можно заметить, только лежа в траве и не думая ни о чем. Стоит вспомнить свои городские дела и житейские проблемы, как пропадут, исчезнут за назойливыми, неуютными мыслями горящие темно-зелеными огоньками спинки жучков, не различить будет изломанную траекторию полета летних малюсеньких мошек. Пропадут из поля зрения удивительной формы муравьи и совершенно сюрреалистического вида стрекозы. Все, что останется от летнего поля, — это вызывающие нестерпимый зуд укусы крохотных неуловимых насекомых, трава начнет колоть спину, солнце — слепить глаза, земля покажется сырой и холодной, мелкие камешки набьются в ботинки, пыль забьется за шиворот…

Нельзя здесь оставаться городским пришельцам — отторгает их поле, из последних сил отстаивая свое право на существование. Алексей же всегда чувствовал себя здесь прекрасно. Ижорский погост — так всегда называлась эта земля — свободная, огромная, с густыми непролазными лесами, чистыми реками, со стоящими на ней крепкими деревянными домами, бывшими ее частью. И ветер, дождь и мороз не разрушали эти дома, а лишь помогали им стать крепче, глубже врасти в почву. Бревна стен становились звонкими и прочными, словно сталь, неподвластными тлению.

Он вставал и шел обратно к белой сплошной стене одинаковых, вытянувшихся в линию домов с ровными рядами черных точек-окон и черточками балконов. Птицы над головой летели вовсе не на юг, а на мясокомбинат. Под ногами чем ближе к домам, тем чаще хрустело бутылочное стекло, скрипела рваная жесть консервных банок, шуршал бумажный мусор. Пограничная линия — асфальтовая дорога вдоль домов, отделяющая город от поля, — была чистой, гладкой и безликой. Тысячи километров подобных дорог бежали на север, пронизывали город во всех направлениях, разделялись на сотни ответвлений, переплетаясь, кружа, возвращаясь назад и закручиваясь в спирали.

Поднявшись в свою квартиру, он подходил к окну и снова видел Ижорский погост — чистый, светлый, бескрайний и безлюдный. Эта земля излучала покой, которого нет в северных и западных районах, в направлении Финского залива, — там с каждым годом все кучнее прорастают дачные домики, виллы, особняки, открываются магазины, вытягиваются новые заборы и проволочные заграждения, а десятки тысяч отдыхающих перемещаются сплошной горячей массой, оставляя за собой вытоптанную траву и горы мусора.

Он вышел на балкон. Солнце повисло справа над Пулковским шоссе. Во рту было сухо и противно, но голова после сна стала совершенно ясной и свежей — похмелье хоть и давало о себе знать, но оказалось сегодня легким и не мешающим думать. Все случившееся вчера казалось далеким, нереальным и как будто произошедшим вовсе не с ним, если бы не следы на лице и не грязная одежда, разбросанная на полу в комнате и в прихожей.

Он быстро принял душ, растерся полотенцем, и остатки похмелья улетучились окончательно. Выйдя на кухню, поставил чайник, закурил. Не найдут его, конечно. Как найдешь? Следов-то нет. Шофер легковушки, которую остановил Алексей на ночном шоссе, тоже вряд ли что скажет. Как они смогут на него выйти? Подумают — бандитские разборки. Мало ли что, бандиты рыть землю не могут? Вполне могут. Оружие им тоже нужно.

Он почти совсем успокоился и, решив прибраться, направился в прихожую, чтобы начать с самого начала. Поднял свою любимую зеленую куртку, брошенную вчера в расстроенных чувствах на пол, отряхнул, повесил на вешалку. Поставил ботинки — свои и Катькины — модные, тупоносые — ровными рядами на полочке для обуви.

— Катя! Просыпайся!