Трофейщик

— У-у-у, — донеслось из спальни. — Леш, который час?

— Три. Ты не видела мой планшет?

— Что?

— Планшет. Кожаная сумка, в которой карты носят.

— Да я знаю, что такое планшет. Не видела.

— Черт, я же с ним приехал, а куда сунул, не помню.

— Леш, ты без него ехал.

Алексей вошел в спальню.

— Точно без него?

— Леш, я ведь проспалась к твоему приходу. Точно, ты был без него.

Так. Не хватало еще потерять карты. Размеченные, с нанесенным на них маршрутом, с обозначенными местами поиска. В таком состоянии он ведь мог оставить его в машине на шоссе, потерять по дороге в городе — что за черт!

Он позвонил Ване. В трубке долго звучали призывные гудки, потом наконец после щелчка послышался шум, громкие голоса, замешанные с трудно определимой музыкой, и Алексей услышал долгожданное «Аллоу!» По тому, как было сказано это «Аллоу», Алексей понял, в каком состоянии находится Иван Давидович. Ваня вообще-то напивался редко, и то, что в три часа дня он был уже готов, с его стороны являлось поступком неординарным.

— Вань, ты чего празднуешь?

— А-а-а, Братец! — заорал на другом конце провода Иван Давидович. — Ну, приезжай.

— Да нет, Вань, я спросить хотел…

— Давай приезжай, мы тебя полечим…

— Вань, подожди. Я у тебя планшет не забывал?

— Забывал… Наливал, выпивал, заблевал, шпаклевал. Мухлевал.

— Вань…

— Наповал, перевал, открывал, карнавал. Пировал, горевал, вышивал, подпевал. Приезжай, мы все дома. — В трубке раздался треск и короткие гудки.

Планшет нужно было забирать: пока он был в другом месте, Алексей чувствовал, что вчерашняя история не закончилась. «Что это я ночью перетрусил? — думал он. — Какой толк сидеть неделю дома? В лицо меня никто не узнает, в лесу никто не видел, кроме тех двоих. Что за идиотизм?» Он решил списать вчерашнюю панику на усталость и нервное перенапряжение. Да, собственно, было от чего запаниковать.

— Кать, не хочешь со мной к Ване съездить?

— Как, опять туда? Тебе не надоело? И вообще, ты же собирался дома сидеть.

— Видишь ли, я там у него забыл одну штуку. Она мне срочно нужна. Поехали, а? — Он обнял Катьку за плечи. — Заскочим ненадолго, а потом купим чего-нибудь и вернемся. Или в гости куда-нибудь, если захочешь. Мне-то в таком виде не хочется, но я — как ты…

Вид у Алексея и вправду был достойный — на бровях выросли две огромные шишки, изменив совершенно форму глаз и придав им азиатский характер. Из-за сильно распухшей челюсти лицо стало асимметричным и в целом выглядело как отражение в кривом зеркале, которые веселили народ много лет в забытых уже комнатах смеха городских парков.

Только повесил трубку Иван Давидович и направился было к столу, как телефон снова зазвонил. «У аппарата», — значительно сообщил Ваня невидимому абоненту.

— Ваня, Виталий Всеволодович беспокоит.

— А, да-да, — ответил Ваня, слегка трезвея и пытаясь сосредоточиться. — Здравствуйте еще раз, я вас слушаю.

— Ну, как дела? Все в порядке?

— Да, Виталий Всеволодович. Я съездил, посмотрел, все нормально. Недавно только вернулся.

— Ну вот и хорошо, — констатировал Виталий Всеволодович. — Отдыхаешь теперь?

— Да, знаете ли, гости зашли вот…

— Завидую тебе. Самому никак не удается отдохнуть по-человечески. А я бы с удовольствием расслабился, но дела, дела… Ванечка, значит, так — завтра у нас воскресенье, ты не работаешь?

— Вечером нужно в больницу.

— Хорошо. Давай часикам в двум подъезжай ко мне. Дома спокойно посидим, поговорим, пообедаем. Будешь?

— Конечно, буду, спасибо.

— Ну, тогда до завтра.

— Всего доброго, Виталий Всеволодович.

Ваня вернулся к столу. За то время, пока он беседовал по телефону, Гена опять успел заснуть в кресле. Юраня же был бодр, энергичен, багров лицом, но тверд в движениях.

— Вань, пошли ко мне в мастерскую. Пройдемся заодно. Погода — класс! Все возьмем с собой, посидим…

— А Гена? — Иван Давидович неожиданно тоже захотел сменить обстановку, а в Юраниной мастерской ему вообще всегда нравилось бывать.

— А что Гена? Напишем ему записку, оставим похмелиться, проснется — придет. У тебя ведь дверь захлопывается?

— Захлопывается.

— Ну вот. Закроет и придет. Никуда не денется. Только Лешке позвони — ты ж его зазывал. Пусть тоже ко мне едет.

Когда они вышли на улицу, солнце уже скрылось за углом Лешкиного дома, уйдя дальше на запад. Было тепло, редкие встречные прохожие несли плащи или легкие куртки на изгибе локтя — августовское похолодание, кажется, закончилось, но питерцы — народ, к погоде относящийся с большой осторожностью, приученный к ее внезапным переменам и, как ни странно, теплолюбивый, хоть и живущий в северном городе. «У нас при десяти градусах мороза холодней, чем в Сибири при двадцати», — говорят они со странным удовлетворением. «У нас влажность больше», — продолжают, покачивая головами, — дескать, несем свой крест и не ропщем. А в апреле, когда в затемненных местах еще лежат груды снега, когда солнце только начинает просыпаться и пригревать Петербург неуверенно и несильно, словно пробуя себя после долгого перерыва и боясь надорваться от внезапного перенапряжения, под бурой стеной Петропавловской крепости, обращенной к Неве, мгновенно вырастают хорошо видные с противоположного берега белые столбики. Это самые нетерпеливые, обезумевшие от зимней темноты, морозов и весенней промозглой сырости горожане, отчаянно сбросившие с себя опостылевшую одежду, стоят и, съежившись под ветром, впитывают первый загар.

Они решили доехать на электричке до Витебского вокзала и, чтобы немного прогуляться, дойти до Юраниной мастерской пешком — Ванин звонок с сообщением о перемене места застал их уже в дверях.

«Какой он все-таки смешной, — думала Катька, искоса поглядывая на Алексея, вышагивающего с обычным гордым видом в надвинутой на прикрытые темными зеркальными очками глаза кепке. — Вот уж действительно — попирает шар земной». Алексей шел медленно, но шагал широко. Ногами, обутыми в высокие сапоги-казаки, подфутболивал мелкие камешки и громко отвечал на приветствия почти всех прохожих, встречавшихся на пути к станции электрички.

«Здравствуйте, Алексей!» — приветливо говорила пожилая женщина с авоськами, неспешно шествующая домой из гастронома. «Леха, привет! Выпить хочешь?» — кричали из шумной компании, сидевшей на обломке бетонной плиты посреди газона и традиционным способом коротавшей досуг. «Добрый день», — весело бросил мальчишка, обогнавший их на велосипеде. «Вот она, народная любовь. Даже завидно».

— Леш, ты что, весь район здесь знаешь?

— Знаю. Я живу тут — как же не знать?

Витебский вокзал встретил их обычным гулом. Шарканье тысяч ног об асфальт перронов разносилось по гигантскому павильону, отражаясь от сводчатых металлических стен и потолка, эхом возвращаясь вниз. Люди кружили между железными колоннами в ожидании электричек, выстраивались в кривые короткие очереди у киосков с пирожками и газетами, курили, пили пиво, бродили вдоль книжных развалов с отсутствующими лицами. Внизу на улице было еще более суетно и тесно от рядов бабушек, торгующих сигаретами, грузчиков, вытаскивающих из автомашин непонятного назначения ящики и тут же загружающих их в другие машины. Десятки удивительно похожих друг на друга мужчин — все, как один, маленького роста, большинство в пиджаках, грязных, прорванных на локтях и спинах, с лицами, прорезанными глубокими и частыми морщинами, с бородами или щетиной, синяками и ссадинами — озабоченно сновали между торговцами и покупателями, подбирая пустые бутылки, прося закурить, выклянчивая сто, пятьсот, тысячу рублей. Настреляв определенную сумму, приобретали бутылку самой дешевой водки, ядовитой даже с виду, и исчезали в шевелящейся, дышащей и пульсирующей темной глубине вокзала.

«Порционные мужички, — подумала Катя. — Кто это сказал? Толстой или Лесков? Действительно порционные. Маленькие все такие, на один раз. На порцию. Как их жизнь прижала! Ничего не могут, не умеют… Выперли с работы, другую не найти — ведь это ж надо ходить, с людьми говорить, себя показывать. Годков ведь им уже каждому под пятьдесят, а то и выше… Так до смерти и будут теперь — подай, поднеси, подержи. И пиджаки их эти — почему они все в пиджаках? Остатки свадебных костюмов, должно быть. Откуда же еще? — не покупали ведь специально… Несчастные люди. А почему, собственно, несчастные? Не хотят ведь работать — лишь один из тысячи берется торговать газетами или идет грузчиком в кооператив. А там, глядишь, можно и подняться потихоньку. А остальные? Только глаза залить, больше ничего им не нужно. Мозгов уже совсем не осталось. А все равно жалко».

— Леш, тебе бомжей этих не жалко? Вокзальных?

Они миновали короткий переулок, вышли на Пионерскую площадь и медленно пошли по кривой дорожке, огибающей ТЮЗ — тракторообразное светло-серое здание.

Алексей не ответил. Он замолчал, как только они вышли из электрички. Всю дорогу от дома он шутил, рассказывал анекдоты, предлагал Кате выйти за него замуж, все это лилось безостановочно, легко и весело. На вокзале же он погрустнел и до сих пор не произнес ни единого слова.

Катя повернулась к нему:

— Леш, чего молчишь?

Лицо Алексея вдруг позеленело, он резко отвернулся, согнулся пополам, и его начало жутко рвать — с громкими стонами, хрипом, икотой, с утробным ревом, как демонстративно рвет актеров в кино.

Катя громко расхохоталась:

— Алешенька, какой ты чувствительный! Боже мой! Это у тебя на бомжей такая реакция?

Алексей поднял голову. Лицо его стало красным, он снял очки, достал платок и стал вытирать вспотевшее, с текущими слезами лицо. Выбросив платок на газон, он взял смеющуюся Катьку за руку, сделал несколько шагов и сел на траву, увлекая ее за собой.

— Катя, извини. Я все держался, думал, что все кончено, а сейчас что-то прихватило. Я не хотел — так уж получилось. Само как-то пошло.

— Леша, да что с тобой? Вчера какой-то невменяемый был, сегодня вот… Что, заболел, что ли? Или перепил?

Алексей посмотрел ей в глаза.

— Катя, я человека убил. Вернее, двоих.

— Слушай, я тебя серьезно спрашиваю. — Она начинала сердиться. — Хватит голову морочить.

— Я серьезно. Убил.

— И в землю закопал, и надпись написал. Может, хватит?

— Не закопал, — сказал он медленно, — и не написал.

— Слушай, может быть, хватит? Ты что, меня пугаешь, что ли?

— Катя, это правда. Вчера в лесу.

— Что, опять копать ездил? — Катя знала о его хобби, но всегда считала это проявлением инфантилизма и не принимала всерьез. Несмотря на кажущуюся свою легкомысленность, она, когда нужно было, умела молчать, а почувствовав свою болезнь, сделала это умение вторым «я». Алексей понимал это давно и не раз убеждался в том, что Катька никогда и ни в чем не подведет и не обманет. Ни в чем серьезном, по мелочам же — будь здоров! Алексей часто красовался перед ней у себя дома то в полной эсэсовской форме, то в советском генеральском мундире, показывал оружие, проходившее через его руки: пистолеты, ножи, гранаты. Пугал, грозя выбросить в окно минометную мину, лежавшую у него под кроватью. «Ружье должно выстрелить», — цитировала она Чехова, смеясь над Лешкиной дурью. «Посмотрим, посмотрим», — отвечал он, стоя перед зеркалом с пистолетом или автоматом в руках.

— Мало тебе этого говна дома? Сколько можно — взрослый мужик, а все как мальчишка… В солдатики играешь! Что, это действительно правда?! — зло выкрикнула она.

— Правда. — Алексей опустил глаза.

— Доигрался, придурок. — Она помолчала. — Ну, и что теперь делать будешь?

— Не знаю. Ничего не буду делать.

— А кто это был? Что за люди?

— Бандиты. В лесу бывает такое. Напали на меня, избили. Убить хотели. Я защищался…

— Ага, доказывай потом. Какой ужас, Леша, какой ужас…

— Перестань, Катя, успокойся. Меня никто не видел. Я сразу ушел и все следы убрал. Никто меня не найдет.

— Какой ужас, Леша! А может быть, ты их все-таки не убил?

— Не знаю. Одного — точно. В лицо прямо. — Он судорожно сглотнул. — Второго тоже наверняка. В упор из ППШ.

— Да-а-а, вот веселье-то. Еще замуж зовет. Вот так выйдешь за тебя, а ты пристрелишь потом.

— Катя, не надо, пожалуйста. Не до шуток, знаешь ли.

— Ладно, — сказала Катя, поднимаясь с травы, — пошли.

— Слушай, а ты не передумала? Поживешь у меня?

— Поживу, поживу, что с тобой делать. Ты же как дитя малое. За тобой глаз да глаз нужен. Пошли к Юране.

— Так, — сказал Виталий Всеволодович, выслушав рассказ лысого. — Понятно.

Виталий Всеволодович, человек лет пятидесяти, с небольшим брюшком, хорошо заметным под толстым мохнатым свитером, носил очки в тонкой золоченой оправе. Черты лица его были правильные, резкие, словно вырезанные на большой голове с аккуратно причесанными, седыми, короткими волосами. Серые широкие модные брюки, сверкающие коричневые ботинки, единственное тонкое золотое кольцо на пальце дополняли облик Виталия Всеволодовича — облик солидного, опрятного, преуспевающего, бодрого бизнесмена.

— Веселая история, — продолжал он, похлопывая рукой по колену, — а главное, вовремя. Конечно, найти мальчишку необходимо. Но не это главное. В Петровиче я совсем не уверен. Алкаш — он и есть алкаш. Психика порушена, контролировать себя не может. Вот судьба-то — сам себя погубил человек. Были и перспективы у него, и знания, и опыт — а выбрал вместо нормальной человеческой жизни водку. Ну, каждому свое, в конце концов, это его личное дело, а вот то, что он нас под монастырь может подвести, — это нехорошо. Коля, — обратился он к стоящему у двери Железному, — как чувствуешь себя?

— Так себе, Виталий Всеволодович.

— Поспал хоть немного?

— Поспал, поел.

— Сможешь сегодня до Петровича доехать?

— Эх, — Коля покачал головой, — если надо, доеду, конечно.

— Ну вот и славно. — Лебедев взял лежащий на постели лысого радиотелефон и набрал номер. — Миша? Алло, Миша, ты? Привет. Как здоровье? — Последовала долгая пауза, потом Лебедев, не выключая, положил телефон на колени. Из динамика слышалось невнятное бормотание и крики. Примерно через минуту он снова поднес трубку к уху и сказал:

— Ну, понятно, понятно. Слушай, мы тут будем рядом с тобой, может быть, заскочим. Что же ты так неэкономно? Ну, подкину, подкину тебе денег. Хорошо. Отдыхай.

Он снова повернулся к Коле.