Трофейщик

— Да не колет. Просто болит.

— В общем и целом картина ясна. Все у тебя в порядке, но болеть будет долго. Сейчас принесут анестезию, полечим тебя немножко. А вообще, тебе нужен полный покой и приятное женское общество. — Ваня хихикнул. — Ну, ты красавец. Иди побрейся пока. Где ты был-то? Как с фронта вернулся.

Алексей молча встал и нетвердой походкой пошел в ванную.

— Разуйся, мать твою! — не выдержал наконец Иван Давидович.

Что-то было с Братцем не в порядке. Ваня чувствовал, что случилось что-то крайне необычное и, возможно, крайне же неприятное. Насколько он знал, долгов у Братца не было, из-за женщин он никогда особенно не переживал, на улицах дрался — это случалось, — но даже бывая бит, оставался веселым и полным оптимизма, рассказывая о своих битвах с шутками-прибаутками.

Сейчас же он был просто на себя не похож. Ваня думал о том, что же могло случиться с Братцем, но в глазах его по-прежнему ничего нельзя было прочитать.

Вернулся Юраня с двумя бутылками «Пятизвездочной». Иван Давидович достал из холодильника початую банку с маринованными огурчиками, буженину, смахнул со стола в ведро надкушенные и подсыхающие кусочки копченой колбасы. Юраня поднял бутылку, поцеловал ее и наклонился над Ваниной рюмкой. Алексей протянул руку к мойке, взял стакан и поставил перед собой.

— Ну что же, будем считать, что это штрафная, — секунду помедлив, согласился Юраня и наполнил стакан наполовину.

— Доливай, — сказал Алексей без выражения.

Иван Давидович внимательно смотрел на Братца.

Юраня пожал плечами и долил стакан до краев.

В кабинете что-то с дробным грохотом упало на пол. В дверном проеме кухни появилась Катька, растрепанная, но казавшаяся совершенно свежей и трезвой.

— С добрым утром! — звонко крикнула она и пригладила рукой густые светлые волосы. — Алешенька! Любимый! Какой ты сегодня хорошенький! — продолжала она выкрикивать, заметив сидевшего со стаканом в руке Братца.

— Да уж, — согласился Иван Давидович.

Алексей залпом, не дожидаясь остальных, выпил водку до дна, закусил куском буженины, встал и подошел к Катьке.

— Катя, поедем ко мне.

— Ой, Леш, ты такой страшный. Ребята, смотрите, какие у него глаза бешеные. Ты не заболел? — Она дотронулась до его лба и хохотнула. — У тебя нездоровый вид.

— Катя, поедем ко мне, ты мне очень нужна.

— Господа, я его боюсь. Он ведь меня изнасилует, а потом съест.

— Катя, поезжай, — сказал вдруг Иван Давидович. — Видишь, плохо человеку. Помоги ему добраться.

— А выпить?

— Катя, я куплю по дороге. Деньги есть.

Иван Давидович молча разглядывал свою наполненную рюмку, вертя ее в руке.

— Ладно. Я ведь чрезвычайно человеколюбива. Лешенька, помни мою доброту.

— За здоровье молодых! — Юраня проглотил водку и хукнул в кулак, — Между первой и второй перерывчик небольшой… — Он потянулся к бутылке.

Алексей молчал всю дорогу. Такси пронеслось по Загородному, не тормозя перед мигающими желтым светофорами, обогнуло светящуюся в темноте громаду вокзала и выскочило на пустынный ночью Витебский проспект, попав сразу из центра города на странное подобие пригородного шоссе. Мимо проносились черные купы деревьев, мрачные пустые корпуса заводов, вереницы гаражей. Катька пыталась расшевелить Братца, просила то сигарету, то зажигалку, заговаривала о репетициях и предложениях из разных театров, половина из которых была ею придумана только что, а вторая половина в прошлом, но Алексей, отвернувшись от нее, смотрел в окно. На углу Славы и Будапештской он попросил остановить машину и вышел к ларькам. Вернулся быстро, и через пять минут такси плавно подъехало к длинному девятиэтажному дому.

Они молча поднялись в лифте на пятый этаж, вошли в пустую темную квартиру — после смерти матери Алексея два года назад его отец сменил работу, устроился в какую-то коммерческую структуру и стал зарабатывать больше, но дома бывать почти перестал. Звонил иногда — то из Москвы, то из Ханты-Мансийска или Владивостока, приезжал неожиданно, звал Алексея в ресторан, оставлял ему денег и снова исчезал на недели, а то и на месяцы.

— Пойдем в комнату, — сказал Алексей.

Включив большой свет, он рухнул на диван, бросив у журнального столика пакет с дарами ночных ларьков.

— Ой, выключи, темнота — друг молодежи, — пропела Катька и погасила люстру, оставив гореть торшер с одной лампочкой.

— Кать, достань там все…

Она полезла в пакет и стала выгружать на стол литрового «Смирноффа», четыре жестянки пива, два пакета апельсинового сока и несколько целлофановых упаковок соленых орешков.

— Плавленый сырок эпохи перестройки, — сказала Катька, разрывая упаковку. — Леш, — спросила она, вдруг изменив тон. — Леш, что случилось? Что-то не так у тебя?

— Рюмки достань, пожалуйста.

Разлив водку, он поднял рюмку.

— За тебя, Катя.

— Спасибо.

Он поставил пустую рюмку на стол и стал медленно открывать пакет с соком.

— Скорее, скорее, — замахала Катька руками перед открытым ртом.

Справившись с соком, он разлил по второй.

— За тебя, Кать.

— Леш, за меня мы уже пили. Давай за тебя.

— Тогда — за нас.

— Ой-ей-ей… — Она улыбнулась. — Мы что, в загс завтра идем?

— Выпей.

Он достал пачку «Мальборо» и щелкнул зажигалкой.

— Чего это гуляешь сегодня? Денег заработал?

— Ага, заработал. Кать, знаешь, я хочу тебе сказать — возможно, нам придется скоро расстаться.

— В каком смысле?

— Я могу уехать. Надолго.

— Слушай, объясни наконец, что происходит?

— Ничего, Катя, ничего. Просто я люблю тебя.

— Ну, я тебя тоже люблю, а что за трагедия-то?

— Да нет, не бери в голову. Никакой трагедии. Это я так, устал просто очень.

— А куда ехать-то собрался?

— Еще не знаю.

Катька села на диван рядом с Алексеем, обняла его за плечи и прошептала на ухо:

— У тебя неприятности? Лешенька, скажи, что с тобой?

— Ну, неприятности.

— Лешенька, все пройдет. Все будет хорошо. Не расстраивайся. Я тебя люблю, миленький мой, красивый мой…

— Налей, пожалуйста.

Катька вскочила, быстро наполнила обе рюмки, потом мгновенно сбросила с себя юбку, стянула через голову белую рубашку и села верхом Алексею на колени, обхватив его за шею руками. Он обнимал Катьку, гладил по спине, чувствовал ее теплую небольшую грудь под черным кружевным бюстгальтером — ее тело было знакомо ему до мельчайших родинок, он помнил каждую выпирающую на худых боках косточку, форму лопаток, помнил ее запах и ощущение в пальцах от гладкой, атласной кожи. Она выгнулась назад, взяла двумя руками рюмки из-за спины, одну вручила Алексею и, сказав: «Не пролей», — освободившейся рукой стала расстегивать его джинсы.

— Любимый мой, Хочу тебя, хочу, хочу, хочу…

Он путался в одежде, срывая ее с себя и вытягивая из-под прижавшегося к нему Катькиного тела. Наконец, освободившись от всего, почувствовал, что освободился и от черного ящика в памяти, давившего и разламывавшего своими углами его голову всю эту ночь. Не было больше ничего, кроме любимой Катьки, ее жадных глаз и быстрых рук.

Когда Катька, пошатываясь, сползла с дивана и залезла в мягкое кресло, одновременно наливая водку и грызя орешки, Алексей взял сигарету и пошел на кухню. Ужас, сопровождавший его до самого приезда домой, отступил. Он чувствовал себя свежим и полным сил, словно выкупался в проруби, растерся жестким свежим полотенцем и выпил стакан перцовки. Выпил, впрочем, он и так уж немало, а в комнате его ожидало продолжение.

«А почему, собственно, меня должны найти? — думал он. — Никто не знает, что я там был, никто, кроме покойников, — он вздрогнул, — меня не видел, следы… Даже если найдут тайник, во что трудно поверить, — часть пути он протопал по болоту по щиколотки в черной стоячей воде, — отпечатки мои вряд ли там есть: я все делал в перчатках. Да и с чего это будут искать именно меня? В картотеке трофейщиков меня почти наверняка нет, если только стукнет кто, когда всех начнут трясти…»

«… А ведь могут начать. Земля-то разрыта профессионально — тут вопросов не будет, кто и зачем. Потрясти могут, но почему это должен быть именно я? Синяки — да, конечно, и ребята меня видели ночью. Ну, ребята здесь, положим, ни при чем, их-то допрашивать не станут. А мне нужно отсидеться, пока лицо не заживет…»

«… Да, обосрался я капитально. Надо же, как это страшно — в человека… Хотя какие они люди? Бандиты. Всегда говорил — стрелять таких надо. Вот и пострелял… А что же все-таки они делали там? Тоже искали, что ли? Ладно. Забыть, как кошмар».

— Куда ты от меня убежал? — спросила Катька, когда Алексей вернулся в комнату.

— Вот он я, весь как есть. Кать, слушай, может, поживешь у меня недельку?

— Ну-у-у… Леш, у меня же работа, репетиции, дела всякие…

— И сегодня работа?

— Сегодня я буду спать! С тобой!

— Серьезно, поживи. Я хочу неделю посидеть дома, вообще на улицу не выходить. Эксперимент проведу по полному оттягу. Кать, оставайся, деньги у меня есть — отец неделю назад уехал, оставил. Да и я кое-чего заработал.

— Ладно, посмотрим. Может, и поживу. А готовить кто будет?

— Раз я сижу дома, ты покупай, а я буду готовить. Yes?

— Посмотрим. Слушай, светает уже. Я ложусь. Укатали сивку крутые горки.

Ивана Давидовича Ревича разбудил телефонный звонок. У Вани сегодня был выходной день. Ночью он, как любил выражаться, «позволил себе» и сегодня хотел как следует выспаться, вдумчиво опохмелиться, отдохнуть, спокойно посмотреть телевизор. Все предпосылки для этого имелись — в кабинете спали музыкант Гена и Юраня, которые с удовольствием в любой момент дня и ночи готовы были идти в магазин и компанию составляли нескучную и неглупую.

Иван Давидович поднял трубку и удрученно произнес: «Алло».

— Ваня, здравствуй, извини, что разбудил. Это Виталий Всеволодович. Ты сегодня не очень занят?

— Что вы, Виталий Всеволодович… Здравствуйте! Извините, я спросонок туго соображаю. Для вас я всегда свободен. — «Черти бы тебя взяли, — подумал он. — В выходной день сейчас будет напрягать». — Я вас слушаю.

— Ванечка, нужна твоя помощь. За тобой сейчас заедут на машине. Это недолго, просто нужно проконсультироваться. На всякий случай соберись.

— Хорошо, Виталий Всеволодович, у меня все собрано, я через десять минут буду готов. А что случилось? Что брать с собой?

— Ванечка, за тобой заедут. Спасибо, выручил старика. Завтра приглашаю на обед. Позвоню вечерком, скажу куда и когда. Но это если ты, конечно, не будешь занят.

— О чем речь, Виталий Всеволодович! Буду ждать вашего звонка.

— Ну, счастливо тебе, до вечера.

— До свидания.

Иван Давидович посмотрел на часы. Семь утра. Вот дьявол! Ваня прошел в ванную, поплескал на лицо холодной водой, поскреб бритвой подбородок — из лени он носил усы, сокращая тем самым процедуру бритья почти вдвое, — почистил зубы. Войдя в кабинет, растолкал Юраню и сказал: «Слушай, мне нужно срочно съездить по делам, спите спокойно. Потом, если не лень, приберите немного и купите чего-нибудь опохмелиться. Мне оставьте, а лучше дождитесь. Вот деньги — на столе. Пока». Юраня, молча кивнув головой, снова уткнулся в спину музыканта Гены и мгновенно заснул. В дверь позвонили.

— Здравствуйте, Иван Давидович.

— Здравствуй, Коля. Зайди на минутку. Я в принципе готов. Слушай, а ты не в курсе, что случилось? Я в том смысле, что мне брать с собой.

— Виталий Всеволодович просил передать, что произошел несчастный случай с его другом, сквозная рана, нужна консультация. Я вас туда и обратно мигом.

— Так. — Ваня взял чемоданчик. — Ну, поехали. Коля, а далеко?

— Да нет. Не очень.

Невзрачная Колина «тройка» была невзрачной только с виду. Легко обгоняя редкие в воскресное утро машины, выехали на Кировский мост, пронеслись по Каменноостровскому, повернули налево и через десять минут были уже в Ольгино. Остановились у небольшого, скрытого деревьями и высокими кустами домика, и Коля сказал: «Ну, прибыли».

Они прошли в дом. Ваня украдкой оглядывался и видел довольно бедную, обычную дачную обстановку: буфет с побитыми углами, деревянный некрашеный стол, продавленный раскладывающийся диван из самых дешевых, черно-белый телевизор с проволочкой вместо антенны у окна в углу, стены, оклеенные невзрачными бледно-зелеными копеечными обоями.

— Иван Давидович. — Коля придержал его за плечо. — Он в соседней комнате. У него пулевое ранение в плечо, говорит, что ничего страшного, но вы уж посмотрите, пожалуйста.

«Чем дальше в лес, тем больше дров», — подумал Ваня, но виду не подал и кивнул головой, сказав: «Ну, конечно, конечно». Коля показал рукой на дверь в соседнюю комнату.

Войдя, Ваня оказался в малюсенькой клетушке, обстановка которой состояла из тумбочки, какие ставят между кроватями в пионерских лагерях, этажерки с книгами и металлической кровати с никелированными спинками. На застеленной кровати поверх одеяла лежал пожилой лысый человек, прикрывшись тонким пледом. Он был в джинсах, носках, выше пояса раздет, плечо забинтовано. Сквозь бинт проступало кровавое пятно. Лицо лысого было серо-зеленым, глаза внимательно смотрели на Ивана Давидовича.

— Здравствуйте. Что случилось? — приветливо и по возможности бодро приветствовал лысого Ваня.