Трофейщик

— Кто — Кашин? Да ты чего, Виталий, давай серьезно говорить…

— Да я и говорю серьезно. Кашин, когда трезвый, не врет. Особенно мне. И особенно в той ситуации. Понимаете… — Лебедев вдруг из респектабельного пятидесятилетнего мужчины превратился снова в двадцатилетнего Вилли, пойманного на мелочи и трясущегося от страха, от неизбежности наказания, неведомого и поэтому страшного. — Понимаете, Яков Михайлович, это даже смешно, — он хмыкнул, — как в детстве, когда читаешь истории о кладах. Миша ведь у меня ездил один последнее время. Ну, по деревням. Я занимался делами в городе, а он водитель был из нас самый лучший, да и с головой все в порядке. Сначала-то мы вместе мотались, а потом я подумал — что тратить, как это говорилось тогда, человеко-часы… Ну и отправлял его одного…

— Ну, давай, давай, ближе к делу, — подбодрил запинающегося Виталия Яков Михайлович.

— Так вот это самое дело и есть. После истории с квартирой он мне позвонил, вызвал к себе. Я приехал, а он говорит: Виталий, мол, спасибо, я тебе все деньги верну и еще заработаешь, мы же друзья, мол… ну, пьяная сентиментальность у него… Хотя он трезвый был тогда, но нервы-то все равно ни к черту… Так вот, говорит, в одну деревеньку приехал он лет двадцать назад, у старушки остановился какой-то на окраине. Старуха сумасшедшая совершенно. Святым духом питается, говорит. Смотрел он на нее, смотрел, ну, пару досок взял — дешевка, новодел, но хоть что-то. Собрался уже было дальше ехать — наводки у нас были, да интересно ему стало, чем же бабка живет — никто к ней не ходил, не работала она нигде. Да там и работы-то — либо собственное хозяйство нужно было иметь, либо лесопилка километрах в трех — куда ей… Один раз увидел, как бабка консервы ест. Посмотрел — консервы немецкие, с войны еще. А она ест, и хоть бы что. Короче говоря, выяснил он, что бабка в лес ходит, где-то затаривается. Пошел за ней в лес. Она — в болото. Он за ней полез, но бесполезно. Бабка по каким-то своим вешкам шла, он их не увидел, не прошел. Ну, стал у нее жить, ждать следующего захода. Бабка-то вроде и не понимала, что Мишка у нее живет, — ей все равно было. Еда у него кончилась, а уезжать боялся — мог пропустить бабкин выход на болото. Дотерпел, говорит, еле-еле. Пошел за ней, прямо за спиной. Потом, говорит, злился, что сразу так не сделал; пока шли, бабке даже вроде весело было, что не одна она — сыночком его называла. Сыночек, говорит, сейчас кушать будем, сейчас я тебе покушать дам… Короче говоря, в грязи по уши, добрел он за ней до немецких блиндажей. Вот, Яков Михайлович, в двух словах — все.

— Что — все? Все, все… Ты что, хочешь сказать, что там золотые горы? Молочные реки? Ты что, в детство впал? Рано, Виталий, для маразма, рано.

— Яков Михайлович, я Мишке в этом смысле верю. Он так врать не будет. Оружие там законсервированное лежит. Оружие и золото. Бабка-то консервы из ящиков таскала, а Мишка говорит, как посмотрел, чуть в обморок не упал…

— Да, ну и истории ты мне рассказываешь, Виталик. Не ожидал. Серьезный человек, ай-ай-ай…

— Яков Михайлович, хотите — верьте, не хотите… Я вам все, как на духу.

— Ну, допустим. И что же ты думаешь, двадцать лет сокровища Флинта в лесу лежат под Ленинградом, тьфу, под Петербургом, и никто ничего? Один Кашин такой умный?

— Понимаете, я до последней минуты сомневался. А теперь вот думаю, что да, Лежат. Мы-то с Мишкой поездили по области, там такие места есть — ни в какую тайгу мотаться не надо. Словно нога человека не ступала. Совершенно неосвоенные места — глухомань. А в том, что там что-то есть, я теперь больше чем уверен.

— Это отчего же?

— Понимаете, я туда своих людей отправил, ну, так, налегке, осмотреться, приметы Мишкины сверить. Ну и наткнулись они на конкурента. В том самом месте, про которое Кашин рассказывал. Тоже спец. Не просто так в лесу гулял. Профессионал. Одного моего человека застрелил, второго ранил и ушел. Сейчас ищем его. Так что есть там что-то, а Кашин говорил, что есть столько, что при наличии мозгов на всю оставшуюся жизнь хватит. Вот такие дела. Я под это дело и с Ильгизом думал поторговать. Он человек левый, концов никаких, я бы всегда отмазался.

— Ну, это еще как сказать. От кого бы отмазался, а от кого бы и нет. Тут меня больше волнует, кто там еще в лесу ошивается. Как это — застрелил? Кто такой? Видели же его?

— Говорят, мальчишка, лет двадцать пять. Ищем, я уже информацию кое-какую собрал, найдем, Яков Михайлович, найдем, Питер — город маленький.

— Виталий, если ты врешь, пеняй на себя. Мне сейчас только не хватало таких проблем. А если не врешь, мы с тобой благополучно расстанемся ко всеобщему, я думаю, удовольствию. Хотя и привык я к тебе за эти годы, ох, привык. — Яков Михайлович снова похлопал Лебедева по плечу. — Как ты без меня-то будешь? Пропадешь ведь. Привык небось под опекой находиться, расслабился, а?

— Яков Михайлович, если все так, как говорил Кашин, можно будет дальше и не суетиться. Годы-то уже какие — можно и на покой.

— Покой нам только снится, Виталий. А следопыт этот мне нужен немедленно. Сделай все, чтобы он предстал пред мои очи. Понятно?

— Понятно, Яков Михайлович.

II

Алексей довез Катю на такси до самого дома — рано или поздно, но ей нужно было возвращаться, тем более, что, как она сказала, да и сам Алексей это видел, чувствовала она себя неважно.

— Поеду я домой, Алеша, полежу, полечусь, вечерком созвонимся и завтра увидимся, — сказала она ему.

— А что с тобой, Катя?

— Ну, Алеша, это чисто женские дела, — она улыбнулась, — не волнуйся, пожалуйста, ничего страшного нет.

Они поднялись на пятый этаж, и Алексей поцеловал ее.

— Ну, давай лечись. Завтра чтобы была как огурчик. Я же уезжаю через три дня.

— Конечно, Алеша, не грусти. Звони вечером. Все, пока.

Дверь за Катей мягко закрылась, и Алексей медленно пешком стал спускаться по лестнице. Ему нужно было съездить на работу и оформить отпуск — с этим проблем никаких не было, и он снова впал в состояние отрешенности, в состояние, которое охватило его тогда, на «Горьковской», перед встречей с бравыми светотехниками. Он вышел из подъезда и пошел вперед, не глядя по сторонам, не обратив внимания, как с лавочки, стоящей у парадного, поднялась высокая фигура в плаще.

— Алексей!

Он удивленно обернулся и почувствовал, что его начало тошнить. К нему приближался Сергей Андреевич — как-то странно пошатываясь, путаясь в полах длинного старомодного плаща, покачивая головой при каждом широком нетвердом шаге. «Когда же это кончится? Господи! Да что ему надо?»

— Алексей, подожди минуточку, — своим войлочным голосом кричал Сергей Андреевич, но крик у него получался тихим, как бывает при сильной простуде, когда горло отказывается подчиняться желанию поговорить, крикнуть, даже кашлянуть.

— Давай прогуляемся немного. Ой, извини, здравствуй! — Он протянул Алексею руку.

— Здравствуйте, Сергей Андреевич, но, простите, я спешу.

«Откуда же он узнал, что мы сюда поедем?» — почти с ужасом думал Алексей. Он перебирал мелочь в кармане куртки, шаркал ботинками по асфальту, сжимал пальцы в кулаки, пытаясь определить — реальность ли все это или опять дурной сон.

— Алексей… — Сергей Андреевич пошел рядом с ним, противно прижимаясь боком к плечу Алексея и пытаясь заглянуть ему в лицо. Иногда он задевал его за ногу своей острой коленкой и едва не наступал на ноги. Вдруг Алексей понял, что кагебешник Сережа совершенно пьян — от него несло сивухой, как бывает либо от большого количества пива, либо от плохой, дешевой водки. «Что это гебист всякую дрянь пьет?» — машинально подумал он и обрадовался — эта мысль хоть немного отвлекла его от тупого ужаса, который обволакивал его в присутствии этого странного неприятного человека.

— Алексей, я вот что хочу тебе сказать… — продолжал он, — я выпил, да, ну и что? Могу я раз в жизни выпить? Ты мне так нравишься… — Алексей при этом инстинктивно отстранился от нависающего над ним Сережи.

— И Толик мне нравился. Но я же не виноват, что он так… Нелепо все. Противно. — Он остановился и взял Алексея за рукав. — Алеша, да не вырывайся ты, Господи, да не бойся ты меня, я сам себя боюсь.

— Слушай, друг…

Алексей разозлился по-настоящему. Этот тип портил ему все — и прощание с городом, которое Алексей запланировал на сегодня: сходить на Петропавловку, оттуда прогуляться через Дворцовую на Невский, а дальше куда ноги понесут. Он мял, как прочитанную газету, все его мысли о Катьке, — то, что чувство, испытываемое им по отношению к этой женщине, называлось любовью, он теперь не сомневался, после того как он увидел Катины глаза, наполненные непонятной ему болью, ее серое лицо, внезапно изменившее цвет с обычного золотисто-розового на какой-то страшный, он понял, что действительно любит ее. А этот тип — он словно убивает все вокруг себя, высушивает, гипнотизирует все живое, кажется, даже небо темнеет, мир утрачивает краски, тоска смертная заползает в душу от его взгляда…

— Слушай, друг, а пошел-ка ты… — Алексей грубо выругался, глядя прямо в болото Сережиных глаз.

— Алеша, я так и думал, что ты будешь ругаться, — вяло как-то выдавил из себя поскучневший Сережа. — Я специально за тобой следил, мне нужно тебе сказать…

— Что, непонятно? — Алексей двинулся на Сергея Андреевича, готовясь ударить, разбить, смять это лицо, преследовавшее его без конца. — Непонятно, да?

— Постой, постой, — Сергей Андреевич протянул вперед обе руки, отстраняя от себя Алексея, — выслушай меня. Меня никто давно уже не слушал…

«Еще бы», — подумал Алексей.

— Алексей, только слушай внимательно и ничего не предпринимай. Потом можешь делать все, что сочтешь нужным. Мне все равно. Мне вообще все равно. — Он вдруг улыбнулся. — Ты знаешь, как это страшно, когда ВСЕ РАВНО?

Он вдруг сжался, словно спрятался в панцирь, взгляд его уперся в землю, и он заговорил монотонным голосом, как школьник, отвечающий у доски вызубренный дома досконально, но постылый и непонятный урок:

— Алеша, я знаю, ты уезжаешь. Будь осторожен. Я знаю все. Ну, может быть, почти все. Дома тебе появляться сейчас опасно. На работе тоже. У друзей тоже. Они тебя ищут. И они тебя найдут. Я тебе говорю это, потому что я — один из них. Просто жить мне, видимо, осталось недолго, да нет, нет, я здоров. Мне просто надоело все. Смертельно надоело. Вся жизнь — псу под хвост. А они тебя найдут. Я же тебя всегда нахожу, если мне нужно, — видишь? А их много, и они тоже не дураки. Скрывайся. Скрывайся и здесь, и в Америке, если долетишь, конечно. Я тебя не пугаю, ты же взрослый, сильный парень. Придумай что-нибудь. Я сказал все. Теперь делай как знаешь. Но я не хочу, чтобы еще и ты… — Он повернулся и шатаясь двинулся прочь. Алексей стоял и смотрел вслед нелепой длинной фигуре, которая шла не разбирая дороги, наступая в лужи и запинаясь о поребрики, подскальзываясь на чем-то, что для любого другого не было бы препятствием.

Алексей поверил Сереже. Поверил сразу, с первых его слов, и слушал до конца, ни о чем не переспрашивая и не перебивая. Что тут еще спрашивать? Все ясно. Прощай, Катерина. Надо ложиться на такое дно, о котором он даже и не думал раньше. Куда вот только?

Он повернулся и быстрыми шагами пошел к проспекту — нужно ловить машину, в дороге что-нибудь придумается — и тут же услышал за спиной топот и тяжелое дыхание. «Ну вот, началось». Он резко крутанулся на месте, принимая боевую стойку. Сергей Андреевич, растрепанный, красный, с развевающимися полами плаща сделал еще два шага и остановился перед Алексеем:

— Это я, я, не беспокойся. Я хочу, чтобы ты знал все. Вообще все. Толик — это из-за меня. Он сидел у нас на крючке по кокаину. Когда тебя стали, искать, начали поднимать архивы. Толик был связан с трофейщиками. Я поехал к нему, и он дал мне все адреса, всех кого он знал. И тебя. Он плакал, Алеша, плакал и писал. Это я виноват. Все. — Он снова повернулся и пошел от Алексея, теперь уже медленно, ссутулившись, словно ожидая удара сзади.

Алексей посмотрел вокруг. Газон, небо, дома, маленький садик с детскими качелями — все было черно-белым. Почувствовав на щеках слезы, он сжал кулаки и пошел к проспекту.

— Вы должны подняться с колен. Как вы можете спокойно терпеть всю эту сволочь, разворовывающую Россию, — неужели вам на это наплевать? Вы начните с себя — вы, именно вы и есть эта самая Россия, вы, рабочий человек, всю жизнь положивший на то, чтобы людям было что есть и было что пить, вы, каждый божий день в поте лица своего добывающий свой хлеб, — вы лишены всего: у вас отняли работу, у вас нет семьи, наконец, у вас отобрали последнее, что у вас было: то, на что каждый человек имеет право, — жилье. Вы, которые работали всю свою жизнь, вы лишены всего, а сытая сволочь, которая в жизни своей пальцем не пошевелила, чтобы хоть видимость какого-то труда изобразить, — посмотрите — они все на иномарках. Это они теперь в вашей квартире живут, жируют, ездят за границу, не вылезают из ресторанов, эта камарилья воров и бандитов, эти несколько тысяч человек присвоили себе богатства всей нашей страны, все, что заработали и вы в том числе, Роберт Карлович. Неужели вы будете это терпеть? Как хотите — вы можете снова вернуться в свой подвал и оттуда смотреть, как жирует сытая сволочь, напившись вашей крови. А можете помочь тем, кто хочет все это изменить, кто действительно болеет за Россию душой, кто даже сейчас, в это тяжелое время, не сложил руки, не поддался отчаянию, а продолжает верить, продолжает бороться и победит, обязательно победит. Подумайте, Роберт Карлович, это очень серьезно.

Сергей Степанович — крепкий, среднего возраста мужик, именно мужик, простой, с открытым, честным лицом, с большими рабочими руками, с глубокими складками, прорезающими толстую дубленую кожу щек, — был одет в строгий темный просторный костюм, в белую рубашку с неброским галстуком. На толстом пальце сияло узкое обручальное кольцо, волосы, седеющие на висках, Сергей Степанович носил короткие — ежиком и впечатление на собеседника производил самое благоприятное. Роберт сидел напротив него через письменный стол и внимательно слушал.

— Все это так, да-а… — протянул он, когда Сергей Степанович сделал паузу. — Сволочи они, конечно. Ну а мне-то что делать? Один черт, подыхать. Вы вот живете, у вас и квартира есть…

— Комната, — перебил его Сергей Степанович, — в коммуналке. С женой и дочерью. А я мастером на Кировском сколько лет оттарабанил.

— Ну ладно, у вас — комната, а у меня — вообще ни хрена.

— А вы видите, где находитесь? Все своими руками сделано. Помещение выбили у этой мэрии буржуйской: не посмели отказать — уже маленькая победа. Здесь такой бомжатник был… — Сергей Степанович искоса взглянул на Роберта. — Да, бомжатник, — повторил он. — Сами отремонтировали, привели в божеский вид, столовую сделали, сантехнику, все! Зарегистрировали как военно-патриотический клуб. Пусть только сунутся! Так что, если хотите, Роберт Карлович, работайте с нами, в обиде не будете, это я вам обещаю. — Он замолчал и забарабанил пальцами по столу.

— Знаешь, дружище, — тоже помолчав немного, сказал Роберт, — меня агитировать не надо. Уж агитировали, хватит. Сыт по горло. За кашу спасибо, а я пойду, пожалуй… — Он начал подниматься со стула. — Извините за беспокойство…

— Сядь. — Голос Сергея Степановича стал жестким. — Сядь. Ты что, не понимаешь, что ли? Я же тебе помочь хочу. Ты ж мужик. Мужи-ик! Ты хоть знаешь, что сейчас происходит, или совсем мозги пропил? Совсем совесть рабочую потерял? Выборы в Государственную Думу — ты про это хоть слышал? Нет? A-а, насрать тебе? Так вот из-за таких, как ты, мы страну и просрали! Имей в виду — на этих выборах победим мы. Это однозначно. И это только начало. В этой стране все будет по-нашему. Потому что это наша страна. Не этих, которые за американские шмотки и машины готовы все отдать — и землю, и лес, и воздух, и душу продадут, мать-отца не пожалеют, нет, эта страна — наша. И тем, кто был против нас, не поздоровится, это я тоже тебе обещаю. Так что подумай, подумай хорошенько, Роберт Карлович. Хочешь вернуть себе все, что у тебя было, или хочешь дальше вот так по помойкам шляться, а потом, когда мы придем, думаешь, на блюдечке тебе все преподнесем? Ни хрена! Все получат те, кто этого заслужит. Борьбой, трудом, может быть, кровью. Это для нас время испытаний, и здесь компромиссов быть не может. Решай, Роберт, ты же рабочий человек, ты же свой, едрен-батон…

— Ну, хорошо. А что я должен буду делать?

— Ты ничего не должен. Ты будешь делать то, что тебе совесть твоя повелит. У нас работы пруд пруди.

— А жить где?

— Пристроим. Пока, первое время, здесь можешь ночевать. Комфорта маловато, конечно, но все лучше, чем в парадняке. Да, вот еще что. Про бухло забудь. Пока. Потом еще выпьем с тобой, Роберт, будет у нас еще праздник. А сейчас, друг, перетерпи. Тебе же на пользу пойдет. Потом еще спасибо скажешь. Договорились?

— Посмотрим. Так что делать-то?

— Пойдешь сейчас с Филиппом в наш комиссионный, возьмешь одежду поприличней. Нижнее потом сам себе купишь, когда заработаешь, этого у нас нет. Потом можешь взять газеты и иди на Невский, туда, откуда тебя вчера притащили пьяного. Встанешь и будешь торговать. Деньги принесешь сюда. Десять процентов — твои. Договорились?

— Попробуем.

Роберт снова отправился в кабинет близнецов, где его уже ждал оповещенный по телефону Филипп. Они поднялись на второй этаж, Филипп попросил Роберта немного обождать, сказав, что их магазин сейчас закрыт и ему нужно сходить за ключами, и оставил Роберта в пустом коридоре. Прослонявшись в одиночестве минут двадцать, он остановился у одной из закрытых дверей, откуда доносился четкий, размеренный голос, внятно читавший что-то вроде лекции. Роберт прислушался.

— …в форме латинской «V» при жесткой позиции запястья и пальцев. Удар вызывает временную слепоту и потерю сознания. Нос — сильно травмировать или даже убить противника вы можете, нанеся удар по переносице ребром ладони сбоку. Так же эффективен удар снизу тыльной стороной кисти. Этот удар может быть смертельным, так как приводит к проникновению носовой кости в мозг. Ну и, конечно же, висок. Сплетение нервов и артерий здесь расположено чрезвычайно близко к кожному покрову, и достаточно сильный удар вызывает мгновенную смерть. Если вы не хотите убить противника, бейте слабее — он получит лишь сотрясение мозга.

«Ну и дела, — Роберт застыл на месте, — это что же такое?..»

— Прямо под носом, в месте соединения носового хряща с верхней челюстью, находится густая сеть нервов. Вы можете схватить противника большим и указательным пальцами за верхнюю губу, и он будет полностью в вашей власти. Если вы хотите, чтобы он потерял сознание, нанесите сильный удар ребром ладони снизу по верхней губе.

Роберту вдруг стало интересно. Он представил себе еврейчика с Пушкинской, вспомнил его снисходительный взгляд, равнодушие, с которым тот позволил Роберту собрать пустые бутылки, и представил себе, как он хватает жиденка за верхнюю губу и приводит сюда, к Сергею Степановичу, а потом…

— …от спинного мозга отходит нервный ствол, который располагается очень близко под кожей в области почек. Прямой удар вторыми фалангами пальцев может привести к летальному исходу…

«Вот так, прямой удар фалангами, — Роберт согнул пальцы, подчиняясь указаниям невидимого учителя, — вот так, и прямой удар, на, на, сволочь, на!..»

— Роберт Карлович, вы что это? — Подошедший сзади Филипп весело смотрел на Роберта, тыкающего кулаком в воздух. — A-а, лекцию нашу слушаете? Ну, это пока не для вас. Тут у нас специально подобранные кадры — молодежь, энтузиасты.

— А для чего вам это все?

— А вы что, думаете, нам защищаться не от кого? На демонстрациях нас знаете как гоняют? Гоняли, вернее… Теперь-то не будут уже. Еще кто кого погоняет. — Филипп продолжал улыбаться. — Впрочем, если захотите потом, сможете присоединиться. Ребята просто изучают необходимые знания по самообороне — это в любом случае в жизни пригодится. Ну, пойдемте?

В небольшой комнатке с длинным прилавком, заваленным кучами поношенных вещей, Роберт выбрал себе почти новые джинсы и, к удивлению своему, нашел старенькую, но вполне крепкую кожаную черную куртку.

— А это можно взять? — спросил он у Филиппа, поднимая куртку в воздух.

— Да берите, конечно. Нужно же вам выглядеть пристойно.

В соседней комнате Филипп вручил Роберту пухлую пачку газет и сказал:

— Идите, Роберт Карлович, к Гостиному, там увидите наших — узнаете, я надеюсь. Спросите Нину Сергеевну, скажете, что от нас. Она вам все объяснит. Сами почитайте заодно. А вечерком ждем здесь, поужинаем, чайку попьем, поговорим. Ну, с Богом!

Нужно было в любом случае попасть домой: там было все — деньги, загранпаспорт, билет, вещи… Да черт с ними, с вещами, вот документы и деньги являлись необходимым и достаточным условием для дальнейшего существования. «Интересно, а про Катьку они знают? Сережа-то знает, вопрос в том, рассказал он им про нее или нет? Если рассказал, то это — все. Если нет, еще можно повертеться». Он позвонил из автомата на работу и услышал то, чего ждал, хотя втайне надеялся, что этого не произойдет: «Леха? Ты где? Не можешь приехать? А тебя тут спрашивали. Да какой-то мужик приходил, искал тебя…» Спрашивали. А дома, наверное, уже ждут. Вот черт!

Он шел по Загородному проспекту, который никогда не любил — узкие тротуары не вмещали непрерывного, густого в любое время дня людского потока, пешеходы задевали друг друга локтями, толкались, петляли, обходя медленно идущих впереди, и отскакивали от обгоняющих. В нескольких сантиметрах от людей проплывали металлические громады троллейбусов, неслись машины, путь постоянно преграждали короткие плотные стихийные очереди у бананово-помидорных развалов, хлопали двери магазинов, занимающих сплошной стеклянной лентой все первые этажи Загородного, выбрасывали на тротуар покупателей, которые тут же натыкались на прохожих. Здесь всегда было шумно, душно, неуютно и суетливо. Стоило чуть притормозить, как кто-то обязательно толкал в спину, ускорить же шаг было невозможно из-за колыхающихся впереди в едином ритме спин.

Опасность была повсюду. Алексей понимал это и готовил себя к неожиданному ее проявлению: она могла выскочить из внезапно затормозившей рядом машины, выстрелить из глухого, зияющего чернотой подъезда, случайно затесавшегося между сверкающими дверями магазинов, могла подойти сзади и хлопнуть по плечу рукой, казалось бы, обыкновенного прохожего, могла выскочить из-за угла бритоголовым молодцом — воздух стал плотным, и Алексей чувствовал его упругое сопротивление, шаги давались с трудом, словно в лицо ему дул шквальный ветер. «Стоп, хватит психовать. Нужно быть трезвым, нужно успокоиться и все-таки что-то придумать». Он сунул руку в карман за сигаретами и нащупал рядом с пачкой смятую, мягкую, истертую до ворсистости бумажку. Вытащив ее, он прочитал — «Игнат» — и семь цифр телефонного номера. Алексей вошел в метро — он и не заметил, как уже поравнялся с «Пушкинской», — купил несколько жетонов и направился в здание вокзала к телефонным будкам.

Игнат был дома, в своем, как он говорил, «отстойнике». Алексей, впрочем, так и предполагал: после торжеств по случаю окончания халтуры Игнат нигде больше и не мог находиться — отлеживался, отмокал в ванной, приводил себя в порядок для того, чтобы предстать перед своей семьей в лучшем виде.

«Леха? Проблемы? Приезжай. Давай, через полчаса я тебя встречаю на выходе с эскалатора в Озерках». — И Игнат повесил трубку.

Он бежал вниз по ребристым, едва заметно пружинящим под ногами ступенькам эскалатора, задевал локтем стоящих справа пассажиров — он никогда не понимал, почему они стоят, не идут, неужели они никуда не спешат?

Алексей чувствовал, что восприятие его обострилось до невероятности, скользя рукой по резиновому поручню, он различал участки, которые имели более высокую температуру — совсем чуть-чуть, — минуту назад чья-то рука задержалась на мгновение в этом месте и оставила частичку своего тепла, которое вот-вот уже смешается с гулким, с низким содержанием кислорода воздухом метро, но он успел прикоснуться к этому теплому пятнышку, принял чье-то тепло на себя. Алексей отчетливо слышал обрывки фраз, которыми перебрасывались пассажиры, — редкие слова, большинство людей понуро молчали, глядя в спину стоящего впереди: «…сдала, слава Бо… ждет… Собчак пошел в гору, потому…»

Он вдруг испугался внезапного удара сзади — при той скорости, с которой он несся вниз, достаточно было легкого толчка, чтобы ноги оторвались от ступеней и тело вылетело бы снарядом, ломаясь и скручиваясь в немыслимые узлы на крутых выступах ступеней. «Чушь, не может этого быть», — говорил он себе, но страх не проходил. Мраморный зал станции «Пушкинская» успокоил его — сколько раз он ездил здесь, это было родное, знакомое до последней урны, до любой царапины на стене, до каждого блика ламп на мраморе колонн место. Он особенно любил уезжать отсюда ночью, на последней электричке, едва успев проскочить на станцию в тот момент, когда служительница уже закрывала входные двери и милиционер подозрительно косился на бегущего молодого человека, — он проходил по светлому, пустому, гулкому залу, долго, минут семь иногда ждал поезда, садился в вагон, где дремала парочка полуночных гуляк, вытягивал в проходе ноги и принимался мечтать. Здесь ему никто не мешал, здесь не могло быть никаких дел, не нужно было уже ни о чем думать. Он уже ни от чего не зависел — ни от чего, кроме поезда, который вез его как хотел — притормаживал, снова ускорял движение, иногда останавливался в темном тоннеле и стоял пару минут, — здесь он переставал контролировать себя, окружающее и всю ситуацию в целом, здесь он отдыхал.

Алексей покачивался вместе со стиснувшей его со всех сторон толпой, высасывающей, кажется, уже последний воздух из раскаленного вагона, с грохотом катившего по мертвой трубе, высверленной, выдолбленной глубоко под землей. Он вспомнил, как один знакомый трофейщик-метростроевец рассказывал ему, что до сих пор все эти огромные подземные ходы вырубаются отбойными молотками… Быстрым потоком горячего густого киселя вывалила толпа на «Техноложке» и вынесла его с собой — один из тысяч, миллионов сгустков в бурой, безмолвной массе.

Он пересел на другую ветку, и снова его сдавили, задышали в затылок, и если прежде он относился ко всему этому с юмором или просто читал, скрючившись в самой неудобной позе, повиснув на одной руке и едва ли не поджав ноги в тисках толпы, то теперь все раздражало его, не терпелось скорее доехать, а это, как он знал очень хорошо, самое опасное в любой дороге. Пока воспринимаешь дорогу как должное — не сетуешь на случайные задержки, на неудобства, на неприятных попутчиков, плохую еду или непогоду, — она послушна, она старается быть незаметной, тихой и спокойно приводит к конечному пункту. Но стоит обидеть ее досадливым замечанием, нетерпением, начать брюзжать и жаловаться, выглядывать в окно, пытаясь разглядеть впереди километровые столбы и считать их, загибая пальцы, как дорога начинает растягиваться, плутать, тормозить тебя на каждом полустанке в самый неподходящий момент. Она-то подсовывает путнику пирожок, от которого расстраивается желудок, то выдыхает в лицо выхлопные газы, вызывающие изматывающую головную боль, и весь путь превращается в сплошное мучение.

Еле дотерпев до заветных «Озерков», Алексей, весь в поту, сжав зубы, прошел последнее испытание — эскалатор наверх и, сойдя со ступенек, плавно сложившихся и исчезнувших под каменным полом, тут же увидел Игната. Он разглядывал видеокассеты, выставленные на продажу в ларьке, и был совершенно не похож на того громилу, каким выглядел при их первой встрече на «Горьковской». Игнат был одет в просторный дорогой костюм, причесан, чисто выбрит и трезв — это было видно даже издалека. Заметив, что с эскалатора начала появляться очередная порция пассажиров, Игнат обернулся и увидел Алексея.

— Привет, Леха. Ну, пошли ко мне, там поговорим. Только учти, пить не будем. Оттяг закончился, началась жизнь. Договорились?

— Не до питья тут, Игнат.

Сомнений у Звягина больше не было. Это — он. Молодец все-таки Виталий. Шустро информацию добывает. Если бы еще был порядочным человеком — цены бы ему не было. Но эти-то, эти… Господи! Хоть и нет тебя и не было никогда, но если бы ты был, презрением бы сердце твое преисполнилось — эти мышки безмозглые, беспомощные, беззащитные, как младенцы, как цыплята инкубаторские, одинаковые, хоть и кажутся разными, выбалтывают все, не спросили даже у Звягина кто да что. Пришел в театр — где Валинский? — сотрясение мозга у Валинского, побили Валинского, дома Валинский…

Ну, дома так дома. Поедем домой. Сев в такси и доехав до метро «Купчино», Звягин расплатился и пошел пешком искать дом трофейщика по адресу, данному ему Лебедевым. Он сильно хромал — растяжение хоть и пустяковая штука, но крайне болезненная и тягомотная. Ныло раненое плечо, но в жизни Звягина бывало и похуже. Оружия у него с собой не было — не мальчишка же он, чтобы рисковать и попусту таскать по городу пистолет. То, что для этого паренька хватит его рук, пусть даже одна из них ранена, — это совершенно очевидно. На зоне его многому научили. И зэки, и менты. Тем более, что убивать парня не нужно — Звягин должен был отвезти трофейщика на Васильевский, в квартиру, где томился ожиданием решения своей судьбы Михаил Петрович, и устроить им очную ставку. А потом уже разберемся, кому что…

Он был совершенно спокоен. С этим молокососом разобраться не представляло сложностей — то, что произошло в лесу, было чистой случайностью, везением для этого паренька, бешеным везением. Звягин же видел его полные страха глаза — это не боец, так, играет в солдатиков мальчик. Не понимает только, что в его возрасте солдатики уже начинают отвечать за свои поступки. Александр Евгеньевич изначально решил в данном случае действовать по обстановке, руководствуясь исключительно интуицией, которая до сих пор еще ни разу его не подводила.

Вот и нужный дом, Звягин поднялся на пятый этаж и взглядом быстро выхватил нужный номер квартиры. На площадке было пусто — это уже хорошо. Ни о чем не думая, Звягин позвонил. Если откроет юный трофейщик, это будет лучше всего. Если кто-то другой, он найдет что сказать. Но и после второго, и третьего звонка дверь не открывали. Тогда Александр Евгеньевич достал из внутреннего кармана длинную, причудливо изогнутую стальную проволочку и зашуршал ею в извилистой щели простенького французского замка. Надо сказать, что замок этот произвел на Звянига благоприятное впечатление, — он любил эти замки, открывающиеся просто, без суеты и лишнего шума, замки, как бы символизирующие некое джентльменское соглашение между вором и хозяином; «ну что ж, не повезло», — говорил хозяин; «повезло», — говорит вор и с оттенком благодарности покидает квартиру. В случае французского замка хозяин, как считал Звягин, не должен сильно расстраиваться, обнаружив, что его обворовали, — сам же оставил дверь практически открытой. А вот владельцев железных дверей Звягин презирал, считая это прямым издевательством. Хваленые «сейфовые» замки он тоже в большинстве случаев открывал без проблем, но это требовало немного больше времени, усилий и размышлений. «Какого черта, — ругался он про себя. — Что они дурака валяют, результат-то все равно тот же, что и с французским замком, зачем же мучить человека…» Находились еще умники, которые, оставляя надолго квартиру без хозяина, прилаживали в прихожей арбалет, стреляющий на уровне груди при незапланированном открывании двери. Это было совсем нехорошо, правда, Звягин сам с этим не сталкивался, но был готов и к таким мерзким сюрпризам. Ну, еще были собаки. Железный однажды, заливая прихожую и лестничную площадку собственной кровью, на его глазах разорвал пасть немецкой овчарке, хорошо выдрессированной, — она не подавала признаков жизни, пока они открывали эту поганую железную дверь, а бросилась молча, только где-то внутри у нее противно урчало. Они тогда еле ушли, а Железный потом два месяца лечился — присланный Лебедевым молодой доктор, который пользовал теперь и самого Звягина, залечивал Коле опасно прокушенное почти до кости предплечье.