Трофейщик

Он имел отношение к поставке товара, турецких шмоток, на рынок и постепенно вытеснял мелких разрозненных челноков — большие оптовые партии были дешевле и удобнее, продавали их свои, вернее, их, «взрослых мужчин», парни, а Ильгизу была строго-настрого запрещена всяческая самодеятельность в виде изменения ассортимента в сторону оружия и наркотиков. Какое-то время поработав, так сказать, честно, Ильгиз увидел, несмотря на все разговоры о контроле, общаке, честном слове и других понятиях, мало имевших отношения к реальной жизни, — воровали, приворовывали и тащили на себя практически все. Меру этого приватного бизнеса тоже знали все, и большая часть прибыли все же шла по назначению — тот самый общак, вклады в развитие предприятий, взятки, зарплата, ну и, естественно, дивиденды хозяевам дела.

Ильгизу быстро наскучило заниматься бухгалтерией — хоть и в самом зачаточном виде, но тем не менее, — он любил живую работу, движение и наличные деньги. Быстро поняв, что хваленая питерская организованная преступность организована только на страницах газет, а на деле — в частности, на рынке — вид имеет по-прежнему диковатый и разобщенный, он стал потихоньку отпускать тормоза и внедрять параллельные способы заработка. Запугать нескольких лохов-продавцов, вроде того же Коляна, труда никакого не составило — он обработал их всех за двадцать минут, пригласив в одну из облюбованных им чебуречных, — продавцы с кислыми лицами выслушали его короткое предложение, помялись, посомневались, заговорив было о своих прежних хозяевах, но Ильгиз быстренько разрешил все их сомнения, заверив, что кому надо — тот в курсе и, если им мало его защиты, пусть идут в ОМОН, а потом уже он с ними будет говорить по-другому.

Дело закрутилось — да Ильгиз, впрочем, в этом и не сомневался, он всегда верил только в силу своих кулаков и все, чем он обладал в свои тридцать пять лет, поимел лишь благодаря им. Коллеги по работе причисляли его к разряду «отмороженных»: Ильгиз был абсолютно непредсказуем, переговоры с ним в большинстве случаев заканчивались кровопролитием и в большинстве же случаев в его пользу.

— Слушай, сейчас к Саньку заедем, возьмем его с бабками, телок возьмем и на природу, да? — Он говорил почти не поворачивая головы, но идущий сзади Шланг все хорошо слышал.

— Санек небось не расторговался еще…

— А-а-а, расторговался, не расторговался, какая разница! Отдыхать надо, а? Завтра расторгуется. Поехали к Саньку.

Они вышли на площадь Островского — Ильгиза ждал черный «джип» со скучающим парнем за рулем. Шланг сел в красную «девятку», стоявшую позади ильгизовской крепости на колесах. Уходя с рынка, они не оборачивались и не могли видеть, как к Коляну подошел мужичок совершенно неприметной наружности — в курточке, брючках какого-то серенького пролетарского вида, маленького росточка, сухонький, безликая молекула в броуновском движении рынка — и тихонько тронул Коляна за руку. И уж подавно не могли они слышать, как сухонький человечек тихо сказал продавцу: «Ты молодец, Коля. Не бойся ничего, они тебя больше доставать не будут. Работай как работал. Нам хорошие работники нужны». «Спасибо», — ответил Колян так же тихо, потом достал сигарету, прикурил и затянулся смачно, долго и вкусно, поднял голову и, прикрыв глаза, окинул посветлевшим взглядом рынок — привычный, радующий своей суетой, подмигнул знакомым девчонкам, переминающимся с ноги на ногу над развалом блестящих туфель: «Как дела, девчата?» — и, не слушая их ответного хихиканья, плюхнулся на раскладной брезентовый стульчик. «Вам что? Можете примерить, конечно, конечно… Очень стильная вещь, мы сами все в таких ходим…»

На диаметрально противоположной стороне площади в задрипанных «жигулях» Андрей и его приятель-напарник Компьютерный наблюдали, как «джип» Ильгиза выруливал на набережную Фонтанки.

— Что-то рановато они сегодня, — заметил Компьютерный. — Слышишь, Андрюша, что скажешь?

Андрей молча наблюдал торжественный выезд Ильгиза с рынка, не отрывая глаз от двух машин, застрявших у светофора.

— Смотри, а это еще кто?

Едва черный «джип» и «девятка» Шланга выехали на мостик через Фонтанку, как за ними пристроился серый «мерс», стоявший до этого у тротуара набережной и ничем особенным не привлекавший к себе внимания.

— Это машина не из их гаража. — Компьютерный прищурился. — Что, думаешь, с ними?

— Я не думаю, я чувствую. — Андрей медленно тронул машину и поехал вокруг площади, не теряя из виду уже три автомобиля, один за другим сворачивающих на противоположной стороне набережной в сторону Московского проспекта.

Компьютерный взял лежащий на заднем сиденье радиотелефон, набрал номер:

— Мы выехали. Как дела? Ну и хорошо. Ждите пока.

Они ехали медленно, впрочем, днем на набережной особенно было и не разогнаться — плотный поток автомобилей короткими рывками, притормаживая, двигался к светофору у Гороховой. На перекрестке «мерс» обошел ильгизовскую короткую кавалькаду и свернул в сторону Загородного.

— Похоже, все-таки этот не с ними.

— Посмотрим, посмотрим. — Андрей посерьезнел. — Помнишь, как в кино — ничего нельзя гарантировать. Но если нас прижмут к реке, то всем нам будет…

— Крышка. — Компьютерный улыбнулся. — Сплюнь, Андрюша. Смотри не потеряй клиента.

— Не волнуйся, никуда они не денутся. Ребята на месте?

— Все работает, как часы, Андрюша. Сидят и ждут дружка нашего. Не волнуйся.

— А я и не волнуюсь. Вот, смотри — видишь его?

Они ехали по Витебскому проспекту и у сложного поворота на Типанова снова впереди «джипа» возник давешний «мерседес». Он появился неведомо откуда — на прямой трассе Витебского перед «джипом» Ильгиза его видно не было, а дорога просматривалась далеко вперед.

— Похоже, Компьютерный, усложняют нам задачу. Вот только кто?

Торговое место Санька бойким никак нельзя было назвать — угол Типанова и Гагарина, — место равноудаленное от остановок городского транспорта, нет здесь ни магазинов, ни школ, ни кинотеатров — незачем народу собираться на этом перекрестке. Местные жители покидали свои дома, с тем чтобы отправиться или на Московский проспект за покупками, развлечениями, в метро, или в сторону проспекта Космонавтов — к кинотеатру «Планета», в поликлинику, в библиотеку, либо же к началу проспекта Гагарина — к магазину «Электросила», к мебельному, к Парку Победы… Лишь пивной ларек, испокон веку стоящий на противоположной стороне Типанова, несколько оживлял пустынный, унылый пейзаж, окружавший гору черно-зеленых арбузов, матовых и пыльных, словно задохнувшихся от выхлопных газов.

Изредка подходили алкаши от ларька — стрельнуть трешку или пятерку до завтра, приносили наручные часы, книги, электрические утюги на продажу за копейки, иногда покупали вскладчину арбуз — закусить водочку в кустах за ларьком.

Торговал, впрочем, большей частью Славик — пятидесятилетний работяга, получающий у Ильгиза зарплату и в его дела не посвященный. Конечно, Славик понимал, что не все здесь так просто, не на арбузах хозяин заработал «джип», и не с продажи продовольственных сезонных товаров он содержит свою свиту, Санька того же, который ни хрена не делает, а целыми днями курит траву в своей машине, припаркованной метрах в пятидесяти от места торговли. Славик тихо злился на Санька и вообще на всю эту банду, но по большому счету ему было на них наплевать. Он получал неплохую зарплату, а многие его старые друзья и знакомые вовсе ничего не зарабатывали месяцами, продолжая работать на государственных предприятиях. Славик же ежедневно уносил в кармане сорок — пятьдесят тысяч — не Бог весть что, но холодильник был всегда полон и всегда можно было налить стакан друзьям-приятелям, зашедшим вечерком пожаловаться на проклятую жизнь.

— Слушай, Славик. — Тихо подошедший сзади Санек говорил протяжно и невыразительно. Славик, обернувшись, посмотрел на напарника — ну точно, опять укурился: глаза у Санька были мокрые, мутные, с красноватыми прожилками, смотрели они вроде бы на Славика, а вроде бы и куда-то мимо, вернее, сквозь него. — Славик, я отвалю скоро, разберешься сам с машиной, а?

— Да ладно, ладно, иди уж. — «Чего он вообще здесь сидит целыми днями? Толку-то никакого». — Иди, я загружу. А выручку-то кому? Ильгиз приедет или нет?

— Да оставь себе, завтра рассчитаешься. Ты же мужик надежный — завтра принесешь. О’кей?

— О’кей, о’кей.

— Я арбузик возьму с собой — пить охота, черт. — Санек нагнулся и стал дрожащими пальцами трогать пыльные арбузы, пытаясь неведомым никому способом определить степень спелости и вкуса совершенно одинаковых с виду грязно-зеленых шаров.

Раздался очень громкий сухой треск, и одновременно несколько арбузов под руками Санька лопнули, словно решив вздохнуть наконец полным арбузным нутром. Санек мгновенно стал красным с головы до ног — он изумленно выпрямился, развел руками, посмотрел на Славика и повалился на спину. Треск повторился — и еще два арбуза превратились в кровавое месиво. Только тогда Славик посмотрел на дорогу и ту же рухнул на землю, закрыв голову руками. Падая, он удивился, сколько мыслей пронеслось у него в мозгу за долю секунды — и все были законченные, четко сформулированные, ясные и трезвые.

За короткий миг падения, после того как он увидел серый «мерседес», стоящий напротив арбузной кучи, и ствол автомата, высунувшийся из заднего окна, который ритмично дергался и из него вылетали маленькие тусклые огоньки, Славик вспомнил всю свою жизнь, проанализировал все свои поступки и составил яркий и единственно правильный план на свое дальнейшее существование — план, который он искал почти сорок лет и никак не мог сформулировать, в результате чего он, Вячеслав Петрович Давыдов, и оставался всю жизнь неудачником — ни то ни се. Серенькая работа, маленькая зарплата, некрасивая и нелюбимая жена, с которой он ел, пил, спал, заводил детей по привычке, без каких-либо не то что высоких, а даже зачаточных чувств.

Сейчас же он, еще не коснувшись земли, успел выработать для себя линию поведения на всю оставшуюся жизнь, осознав также, что осталось ее еще не так уж и мало — что такое пятьдесят?! — здоровье у него вполне, руки-ноги целы, голова на месте, так какого же хрена связался он с этими бандитами? Деньги? Да денег у него все равно никогда не было, а уважали его все — и на работе, какой-никакой, а все же работе. Не торгашом-арбузником сезонным был, а нормальным работягой — в Парке Победы каждая собака его знала: он и газоны подстригал, и сучья подрезал на деревьях, зимой снег красивый, чистый, легкий с виду, а как, бывало, пропотеешь, пока с ним возишься… Господи! Как хорошо-то было! Как спокойно!.. Нет, к черту, к дьяволу все это — бизнесменов, бандитов, демократов, всю эту катавасию, весь этот бардак! Во что его превратили, друзья только посмеиваются — Славка-бизнесмен, Славка-коммерсант… Столько нормальных людей вокруг — что его к этой мрази занесло? Господи, прости, прости, по совести жить буду, все брошу, только спаси сейчас!

Он ударился о землю лицом, вернее, носом — воткнулся в мягкую землю газона, но боли не почувствовал, прикрыл голову руками, но через секунду решил взглянуть на происходящее и слегка приподнялся, оперевшись на локти. Из носа что-то текло, он скосил глаза вниз и увидел темные пятна, появляющиеся одно за другим на светлой, серо-зеленой, выцветшей за лето траве. «Кровь», — испугался было, но быстро напряг все тело и понял, что он не ранен: мышцы слушались приказа и боли не было. «Нос расквасил, ерунда». Славик повернул голову в сторону дороги. Потом он Много лет благодарил Бога, что тот надоумил его посмотреть на серый автомобиль.

Дверца «мерседеса» открылась, и из нее вылез молодой человек в синем нейлоновом спортивном костюме с автоматом в руке. Таких автоматов Славик раньше не видел, чем-то похож на «шмайсер», но не «шмайсер» — магазин подлиннее, сам покороче, современная какая-то штука. Парень остановился возле машины, не захлопывая дверцу, и поднял оружие. Он стоял теперь к Славику спиной и целился в сторону перекрестка.

Вячеслав Петрович посмотрел в направлении ствола и почувствовал какую-то уже совсем полную нереальность происходящего: с улицы Типанова, не сбавляя бешеной скорости, вырулил черный «джип» хозяина, Ильгиза, и теперь несся прямо на серый автомобиль с застывшим рядом автоматчиком. Парень в спортивном костюме, казалось, ничуть не волновался — спокойно и неторопливо как-то, словно в тире, прицелился в лобовое стекло «джипа» и дал длинную очередь. Славик снова удивился звуку стреляющего автомата — не гулкий, с хорошо слышными отдельными, хоть и частыми выстрелами, как у «Калашникова» — «дум-дум-дум», а трещоткой — «тррррр…»

На лобовое стекло «джипа» словно брызнули чернилами: оно мгновенно покрылось черными точечками — дырочками от пуль. Квадратный автомобиль резко тормознул, но не остановился, а, дергаясь рывками, словно в судорогах, завернул на газон и въехал тупой мордой прямо в арбузную гору, с хрустом давя не расстрелянные еще зеленые шары. Все это выглядело каким-то кошмаром, Славик начинал терять ориентацию и переставал понимать, что происходит вокруг, — во все стороны разлетались арбузные корки, «джип», завязнув в центре красно-зеленого болота, пошел юзом, и Славик, словно загипнотизированный, смотрел, как черная громадина, развернувшись, несется прямо на него. В лицо брызнуло холодным, липким и сладким соком, и, очнувшись, он сжал кулаки, зажмурился и со стоном, с каким-то утробным воем покатился в сторону. Перевернувшись несколько раз, он замер на земле, не открывая глаз.

Он не видел, как из красной «девятки», вылетевшей на проспекте Гагарина на встречную полосу и там резко затормозившей, выскочил Шланг с пистолетом в руке и бросился к «мерседесу», стреляя на ходу, как автоматчик мягко, звериным расчетливым движением юркнул в салон, как «мерседес» резко рванул с места задним ходом, разворачиваясь по кругу, и врезался багажником в бегущего навстречу Шланга, как тот переломился пополам и отлетел далеко назад, ударившись спиной в свою красную машину, и словно бы стек по ней на асфальт.

— Ребята, отбой, быстро все сворачивайте, — сказал Андрей в трубку.

Белые «Жигули» Компьютерного медленно ехали по Гагарина, обогнув место побоища, и Компьютерный внимательно смотрел в зеркало заднего вида, наблюдая за маневрами «мерседеса», который, окончательно развернувшись, пошел по Гагарина в обратном направлении, в сторону выезда из города.

— Ну что, за ними? — спросил Компьютерный.

— А догонишь?

— Ха, ты что, Андрюша, я машину на толчке разве покупал? Ты же меня не первый день знаешь.

— Стремно. Крутые ребята. А вообще, давай покатаемся. Посмотрим, кто это нам всю малину обосрал.

Славик медленно поднялся на ноги и огляделся. Ну и дела. Вот попал так попал. Жил ведь спокойно, никого не трогал, а теперь стоит на газоне, а вокруг четыре трупа. В «джипе» никакого шевеления не происходило, Славик подошел поближе и заглянул в окошко. Шофер лежал, уткнувшись лицом в рулевое колесо, а гигант-хозяин откинулся на сиденье с открытыми глазами и маленькой дырочкой в центре лба. Славика шатало, в глазах вспыхивали и гасли золотистые веселые искорки — не хватало еще только сознание потерять. Нет, держись, Вячеслав, держись! Он полез в карман и достал накладные на арбузы. Ему почему-то показалось, что эти документы, хоть и филькина, конечно, грамота, но подтвердят его непричастность к этой бойне. Милиции видно не было, прохожих тоже. Вдалеке у пивного ларька застыла неподвижная очередь, наблюдавшая всю сцену от начала до конца. Славик нетвердыми шагами направился к ларьку. Когда он подошел, мужики молча расступились, и он, сунув в окошечко пять тысяч, сказал: «Налейте пока кружечку», — и тут его словно проткнули насквозь — так укололо под левой лопаткой, что Славик охнул и, не выпуская из рук кружки, заливая грудь белой пористой пеной, боком повалился на замусоренный, влажный и липкий асфальт.

XII

— Ну что, Кать, давай поженимся?

Они шли мимо метро «Горьковская» в сторону Петропавловской крепости. Площадка возле метро была, как всегда, полна народу — независимо от того, выходной день, рабочий, праздник или траур, здесь всегда шла своя жизнь, насыщенная, быстрая жизнь-однодневка, финалом которой, счастливым или печальным, являлся подсчет дневной выручки. Количество ларьков увеличивалось в этом месте, кажется, с каждым днем: «Пита-шаверма», чебуреки, мороженое, газеты, книги, сигареты, женское белье, копеечные зажигалки, тайваньские электронные одноразовые часы с подошедшим к концу сроком годности, пара-тройка местных сумасшедших, грузчики, выгружающие из фургонов ящики со светлым дешевыми пивом — самым ходовым и прибыльным товаром, смеющиеся милиционеры, беседующие с крепкими кожано-бритоголовыми охранниками, и закручивающееся движение толпы. Ее по частям ритмично выбрасывало из стеклянных дверей метро, и почти каждый ее элемент, будь то мужчина или женщина, юноша или девушка, вместо того чтобы сразу двинуться дальше по своим делам, застревал у ближайшего ларька, а потом автоматически переходил к следующему и так дальше, дальше, пока не будет осмотрен самый последний, скрывающийся за кустами у трамвайной остановки. В движущейся людской массе иногда попадались застывшие, словно статуи, фигуры с запрокинутой у рта пивной бутылкой, и толпа мягко обтекала их, пока не кончалась жидкость в зеленой бутылке, потом бутылка быстрым движением ставилась на асфальт, и утоливший жажду присоединялся к общему ритму, вливался в медленное, бессмысленное кружение.

— Ой, Лешенька, как ты меня мучаешь! Ну самое время сейчас. Может, пивка лучше выпьем?

— Да выпьем, выпьем. — Алексей сунул руку в карман, остановился у ближайшего ларька и догнал Катерину, держа в руках две открытые бутылки. — На, держи.

— Спасибо, Лешенька. Слушай, а как Америка твоя?

— Да вот, думаю, надо сейчас ехать. На неделе пойду билет покупать. Что тебе привезти, Кать? Давай список. Вот приеду, и свадебку сыграем, да?

— Посмотрим. Может, и сыграем. Слушай, давай вернемся? Как там Людмила Алексеевна — надо бы с ней посидеть все-таки.

— Кать, да спит она — столько снотворного съела, пусть отдыхает. Нам там сейчас нечего делать. Давай немного погуляем — в себя надо прийти. У меня же тоже проблемы.

— Да уж, вляпался ты, Лешенька. Давай-ка, действительно, сваливай в Америку. Здесь пока уляжется все это…

Алексей вдруг почувствовал себя посторонним. Именно так — посторонним и непричастным к тому, что было вокруг них. Толстые стволы старых деревьев, густая листва которых еще не была тронута осенней желтизной, тихо похрупывающий под ногами сухой гравий дорожки, свежий, особенный петербургский воздух, заплеванные ступеньки станции метро — он вдруг увидел все это со стороны, внезапно выйдя из круга их воздействия. Они больше не влияли на него, не изменяли настроения — словно дзэнский монах, он отрешенно наблюдал за всем этим и впервые за последние несколько дней почувствовал полный покой. Покой и абсолютную личную безопасность. Удивительное дело — в городе он никогда совсем не расслаблялся. Впрочем, Алексей был уверен, что никто здесь не расслабляется, — всегда, в любой праздник, во всякой радости, в любви, в веселой пьянке с друзьями, на воскресной прогулке с детьми, в магазине, в музее, в метро, везде и в любое время маленький участок мозга концентрирует подозрительность, недоверие, страх, готовность ответить ударом на удар, словом на слово, толкнуть, закричать, побежать… Сейчас же ему казалось, что между ним и городом выросла стеклянная стена, причем не просто стеклянная, а пуленепробиваемая. И непробиваемая также для негативных эмоций, которые излучает в толпе, как правило, каждый второй, если не каждый первый.

Он внезапно, не заметив и не зафиксировав этот миг, полюбил всех вокруг. Улыбнулся бритоголовым бандитам, пропустил, остановившись, задрипанного пьяного, опустившегося совершенно, до последнего предела мужичонку с двумя пустыми пивными бутылками, двинулся дальше, догоняя ушедшую чуть вперед Катерину. Он шел, высоко подняв голову и смотря прохожим прямо в глаза. Встречный взгляд, как обычно, он видел очень редко: идущие навстречу люди либо упирались глазами под ноги, либо смотрели куда-то мимо, а если глаза Алексея попадали в поле их зрения, то они тут же либо как-то нервно смаргивали, либо поводили зрачками в сторону — привыкли уже все, что прямой взгляд в глаза на улице может означать в 99 процентах случаев угрозу. Только угрозу. Алексей улыбался и желал увидеть ответные улыбки на лицах, но окружающие почему-то хмурились, опускали головы и спешили пройти мимо.

— Чего лыбишься? — громко спросил его здоровенный парнище в кожаной куртке, стоящий у ларька с только что открытой бутылкой пива и только что громко ржавший в ответ на шутки своих приятелей — таких же здоровяков, переминающихся с ноги на ногу рядом с ним, а теперь мгновенно согнавших с лица улыбку и придавших ему злобное, закрытое, каменное выражение. — Чего надо, а?

— Да ничего, я так просто. Кайф вокруг, мужики, настроение просто хорошее. Удачи вам.

— Эй, постой, — парнище, чуть помедлив, крикнул вслед удаляющемуся уже Алексею, — подойди-ка сюда.

— Леш, пошли, пошли, чего тебе от них надо? — Катерина потянула его за рукав. — Пошли, у нас своих дел хватает.

— Да сейчас, подожди. — Он повернулся и подошел к тройке кожаных здоровяков. — Привет!

— Ты кто? — спокойно спросил его парень с пивной бутылкой.

— Алексей. — Он снова улыбнулся и протянул руку для пожатия.

— Кто это тебя так, Алексей? — спросил кожаный, не поднимая руки и смотря Алексею в глаза.

— Да, была тут у меня кровавая битва…

— Ну-ну. Игнат. — Кожаный сжал руку Алексея в своей. «Вот он, Каменный гость», — вспомнилось при мгновенной боли от пальцев-тисков кожаного. Рукопожатие затягивалось — уже давно пора было опустить руки, но Игнат продолжал сжимать кисть Алексея и наконец впервые улыбнулся.

— Игната, не мучь парня, кончай, — сказал один из кожаных приятелей.

Игната разжал наконец пальцы. Алексей, продолжая улыбаться, потряс онемевшей кистью.

— Вы чего, спортсмены, мужики? Фу-у-у. — Он подул на пальцы. — Ну и ну.

— Пива выпьешь?

— Выпьем, выпьем. — Подошедшая Катерина протянула свою ладошку кожаному. — Катя.

— Ну, Алексей, какая барышня с тобой! Смотрите, ребята, это Катя. Катя, это Федор, это Володя. Ну что, по бутылочке? — Он повернулся к амбразуре ларька. — Пять «тройки».

— Фу, «тройку» я не пью. — Катерина поморщилась. — А чего-нибудь другого?

— Так, ребята, барышня просит чего-нибудь другого. — Низкорослый Федор отвел руку Игнаши от прилавка. — Значит, так, берем коньячку и ко мне в кабины. — Он вдруг захохотал. — Алексей, пойдете с нами в КАБИНЫ? — Последнее слово Федор пророкотал зловещим, рычащим голосом, громко, так что проходящая мимо женщина средних дет шарахнулась в сторону. — Ха-ха, ну как?

— А что за кабины? — Алексей продолжал улыбаться, но почувствовал себя неуютно. — Это куда?

— Катя, послушайте, — заговорил молчавший до этого Володя. — Катя. — Тут его заметно качнуло, и Алексей вдруг понял, что все трое совершенно пьяны. Маленький, квадратный, плотный, с небольшим брюшком Федор то и дело смахивал пот с красного лба, Володю пошатывало, Игнат же при ближайшем рассмотрении находился в зомбическом состоянии, и, когда Федор отвел его руку от выставленного уже пива, он подчинился беспрекословно, вероятно тут же забыв о том, что собирался что-то покупать. — Катя, — в третий раз повторил обретший равновесие Володя. — Вы случайно в театре у Данилевского не работали?

— Ого, — удивленно подняла брови Катерина. — Работала. А вы что, знаете…

— Что такое театр? Федечка, ой, я умру сейчас. — Володя качнулся вперед и уперся рукой во вросшего в землю каменной статуей Федора. — Они же нас за бандитов принимают…

— А кто мы есть? Чистые бандиты. Посмотри на себя — тебе только пальцы веером — и вперед…

— Ну ладно. Алексей, пойдете в кабины-то или как?

— Алеша, пошли в кабины. Как интересно! — Глаза у Катерины заблестели. — Ребята, а вы кто?

Очнувшийся Игнат тем временем складывал в сумку три бутылки коньяка, огромную полиэтиленовую флягу с лимонадом, соленые орешки, шоколадки, еще какую-то мелкую дребедень.

— Так, ну, двинулись. — Володя махнул рукой на Кронверкскую.

Когда они свернули с проспекта, Катерина спросила, обращаясь ко всем троим кожаным:

— Слушайте, а мы не на «Ленфильм» случайно направляемся?

— О, братцы, вот это женщина! — заорал Володя. — Врубается моментально. А у Данилевского я вас видел, Катя, точно, видел.

— Да видели, конечно. Я от него год назад ушла.

— А что случилось?

— Вернее, меня ушли. За развязное поведение. — Катерина стрельнула на Володю глазами.

— Ну ладно, ладно, развязное поведение. Это невеста моя. — Алексей взял Катерину под руку. — Прошу любить и жаловать.

— Так. — Игнаша остановился. — Давайте поставим все точки над «i». — Монолог явно давался Игнате с трудом, но, уцепившись за мысль, он желал высказать ее до конца. — Алексей, за кого ты нас держишь? Невесту твою мы не обидим. Идете с нами дальше?

— Конечно, идем. Ребята, а от вас позвонить можно будет? — Катерина обняла Алексея и чмокнула его в щеку. — Алеша, надо Людмиле Алексеевне через часик позвонить, ага?

Они свернули под высоченную арку и миновали маленькую деревянную избушку с сидевшим в ней старичком-охранником, не останавливаясь, только Игнаша, повернув голову, махнул сторожу рукой. Тот кивнул в ответ и не стал требовать у компании пропуска. Территория бывшей киностудии «Ленфильм» была совершенно пуста — если Алексей здесь не бывал никогда и принял пустынный вид как должное, то Катерина, последний раз появлявшаяся на «Ленфильме» года два назад, была крайне удивлена отсутствием какого-либо движения, обычного прежде для этого места. Не было видно гордого вида такелажников, неспешно везущих из мебельного склада в павильон огромную металлическую телегу, нагруженную шкафами, пианино, диванами и стульями, с бегущей за ней, охающей и ахающей женщиной-реквизитором, ответственной за то, чтобы, не дай Бог, не поцарапали по пути полированную мебель, не порвали обивку стульев, не уронили пианино, не разбили зеркало. Куда-то подевались все машины: лихтвагены, тонвагены, камервагены и прочие «вагены», обеспечивающие доставку на съемочную площадку необходимого оборудования, не бегали из павильона в кафе и обратно истеричные ассистенты режиссеров в поисках внезапно, в самый нужный и ответственный момент исчезнувшего рабочего, светотехника, реквизитора, костюмера или главного актера, молчала столярка — высокое здание, где изготавливались декорации и откуда всегда доносился вой механических пил.

— Ребята, а что, кино вообще перестали снимать?

— Давно уже перестали. Все больше клипы клепают. То Пугачиха приедет, то еще какое-нибудь явление природы, — ответил Володя. — В Москве-то все дороже, вот они сюда и катаются. А студия, вообще-то, продана давно по частям. Разные аферюги сидят теперь. Вернее, и не сидят даже — видите, нет никого. Все кабинеты закрыты, что они делают, новые хозяева, одному Богу известно. Фирмы так называемые. У них у всех в уставе есть в конце одна маленькая строчечка, помимо всего остального, — «Производство киновидеопродукции». Вот за счет этого они здесь и осели. А сами кто рыбой торгует, кто бананами, кто металл в Прибалтику гоняет — что им кино, на хрен оно им нужно. В Москве снимают что-то, у нас если только иностранцы какие-нибудь приедут — арендуют павильон, валюту дирекции заплатят, снимут, уедут, — и опять тишина. А мы, светотехники, халтурим с ними. Деньги они хорошие платят, жаль, что не часто это бывает, от случая к случаю. Сейчас вот халтуру сделали, так можно вас угостить. Сюда. — Он показал на дверь, видневшуюся за пышными деревьями маленького, но уютного скверика во дворе студии. — Это называется «операторские кабины». Здесь камеры хранятся, операторы как бы отдыхают, ну и свои дела делают.