Трофейщик

Они прошли по узкому коридору, и Володя постучал в одну из совершенно одинаковых дверей, расположенных по левой стороне. Дверь открыл маленький человечек, заросший бородой по самые глаза — острые, яркие, живые, они быстро, словно сфотографировали, осмотрели компанию.

— Ну наконец-то. Заходите.

Иван Давидович и Гена проснулись одновременно. Гена, к собственному удивлению, несмотря на то что спали они всего часа четыре, чувствовал себя вполне отдохнувшим и относительно свежим.

— Вань, ты как сам-то?

— Нормально. А ты?

— Удивительное дело, но я в порядке. Пивка попьем?

— Да, пойдем прогуляемся. Гена, слушай, мне потом прибраться тут нужно будет, да и дела всякие поднакопились…

— О чем речь, Ваня. Нет проблем. Я тоже к дому двину. Устал что-то я за эти дни.

Удивительно хорошо было на улице — хорошо и немного печально, как всегда бывает в Петербурге в конце лета. Солнце старело. В этом городе солнце вообще живет всего один год — рождается в марте, быстро набирает силу, в июне становится ярким, по-юношески агрессивным, иногда даже свирепым, не может угомониться даже ночью, исподтишка, из-под линии горизонта выбрасывает рассеянные лучи, не дающие темноте завладеть городом, от избытка сил круглые сутки щедро оделяет светом болотистые равнины и берет на себя невыполнимую задачу высушить их и утвердиться здесь единственным хозяином. В июле оно взрослеет, делается мудрым и зрелым, сильным, но знающим меру, вовремя ложится спать, не лезет на рожон и не кичится своими возможностями, своей силой. В августе же солнце стареет. По-доброму, ласково и мудро смотрит оно вниз, зная уже, что дни его сочтены, и старается не обидеть горожан своим невниманием, не испугать предчувствием скорого конца, дарит себя щедро, но усталость все больше одолевает его, все дольше и дольше затягивается сон, сила уже на исходе, но солнце бодрится и всегда успешно обманывает жителей города, которые еще ездят на залив загорать и, его стараниями, подчас забывают о приближении осени.

А потом, словно мудрое животное, оно уходит умирать с глаз долой, в низкие, мягкие, удобные серые тучи, на перины пушистых облаков, и на несколько месяцев остается только его портрет — не греющий, молчащий и равнодушный, изредка появляющийся на небе и создающий иллюзию жизни.

Они сели на лавочку в проходном дворе с Марата на Пушкинскую, вокруг было тихо, никто не проходил по двору, высокие серые стены защищали от ветра, пиво приятно щекотало гортань, и остатки безумной ночи уходили, и все бы ничего, если бы не Толик…

— Ну, я поехал, — сказал Гена, вставая и протягивая руку. — Спасибо, Вань. Созвонимся.

— Угу. — Иван Давидович сделал последний глоток и поставил бутылку на землю. — Давай. Счастливо тебе.

Гена действительно собирался ехать домой в Купчино, но, выйдя на улицу Марата, направляясь к станции метро «Маяковская», непроизвольно затормозил у ларьков на Стремянной и купил еще бутылку пива. Спускаться в метро с бутылкой было как-то не с руки. Гена перешел на другую сторону Невского и пошел в направлении улицы Некрасова, углубляясь в тихие ущелья района, столь отличные от сумасшедшего Невского. Он шел, медленно прихлебывая из бутылки, и вдруг внезапно почувствовал, что на глаза, казалось бы, ни с того ни с сего наворачиваются слезы. Через секунду он уже понял, что это слезы жалости, и не к кому-нибудь, а к себе.

Он чувствовал, что одиночество, ставшее для него уже давно привычным состоянием, которое он даже временами любил, отвоевало еще одну клетку на шахматной доске его жизни, заняло еще одну ячейку в его душе. «Чем дальше, тем будет быстрей», — вспомнил он строчку из стихотворения одного своего давнего знакомого.

Гена был на десять лет старше Братца, Ивана Давидовича, Толика, вообще всей этой компании. На первый взгляд он выглядел их ровесником, но только на первый. А со второго, при ближайшем рассмотрении, становилась видна сеть тонких морщинок на лбу, глубокие складки, идущие от носа к уголкам рта, уже неубираемые мешочки под глазами, волосы, хоть и длинные, но какие-то безжизненные, становившиеся все более редкими с каждым годом, — Гена мыл голову каждый день, чтобы придать своей шевелюре видимость пышности. Это было необходимо для работы — Гена давно уже понял печальную истину, что музыка, которую он играет, по большому счету никому не нужна. Вернее, нужна ему и нескольким десяткам таких же сумасшедших, возведших ее в ранг философии, превративших ее в наркотик, в смысл своего существования. Он вспоминал, как все это начиналось, как он и его друзья бросали институты и ломали карьеры, тратили последние деньги на инструменты, да и до сих пор он за концерт иногда получал меньше, чем стоят струны на его гитаре, которые Гена менял раз в неделю. А иногда он зарабатывал очень много, и это давало на какое-то время иллюзию собственной значимости, нужности людям, причастности к этому миру, возможность что-то изменить. Но это была всего лишь иллюзия. Из тех тысяч, что приходили на большие концерты, от силы человек сто приходили с тем, чтобы послушать музыку, оценить находки, фантазию автора и мастерство музыкантов. Остальные же просто ничего не понимали и понимать не хотели. Гена в свои тридцать пять был хоть и маленькой, но легендой в музыкальном мире Петербурга, и вот эти самые остальные и приходили не на музыку, а на легенду — посмотреть, покричать, попить пива и обсудить свежие сплетни с друзьями.

Иногда он искренне себе удивлялся: зачем эти бесконечные репетиции, бессонные ночи, когда он сидел на кухне и — выдумывал новые ритмы, разукрашивал гармонии, тратил на это огромное количество своего времени, здоровья, денег на демонстрационные записи, новые инструменты, из своего кармана доплачивал музыкантам, которых привлекал для своих новых проектов, для чего это все и кому, кроме него самого, нужно? Но менять свою жизнь он уже не мог, да и не хотел. Это действительно, с точки зрения нормального среднестатистического гражданина, было полным безумием, и Гена, будучи человеком взрослым, смирился с этим и воспринимал себя и своих коллег именно как безумцев. Ну, разве в порядке вещей — на последние деньги, вместо картошки, мяса и риса, чтобы дожить до следующей получки, следующего гонорара, покупать еще один компакт-диск в свою коллекцию? Или репетировать две недели днями и ночами, уговаривая массу людей, чтобы в той или иной форме они ему помогли, а затем выступить бесплатно на каком-нибудь фестивале или празднике.

Он увидел перед собой лицо Толика — елки-палки, такой молодой парень, мальчишка… С годами Гене приходилось хоронить своих друзей все чаще и чаще, он много раньше думал об этом, а потом стал относиться философски. Ничего не поделаешь — поколение, к которому принадлежал Гена, медленно, но верно вымирало. И ведь слабеньким его, поколение, нельзя было назвать, а скорее, порочным. Да, порочное поколение. Сформировавшееся в семидесятые годы, когда в стране царил уже полный бред — «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», — вспомнилась Гене эта фраза оттуда, из глухих семидесятых. Алкоголь стал культом, так же как и музыка, и литература, и театр, — это были средства ухода от реальности, убогой и страшной. Теперь это поколение пожинало плоды своей бурной молодости. Гена иногда ловил себя на мысли, что с некоторыми из старых друзей он встречается теперь только на кладбищах во время похорон очередного перегоревшего товарища по юношеским безумствам.

Но эти-то, молодые… Навстречу Гене двигались ровесники Толика и Братца — веселые, хорошо одетые, со «сникерсами», йогуртами, кока-колой, с пивом, мороженым, хот-догами в руках, с красивыми девушками. Здоровые, краснощекие, они громко хохотали, махали руками, заходили в дорогие магазины, садились в машины и ехали куда-то — кто на работу в банк, в офис, на биржу, кто в ресторан, кто в театр. «Как им повезло, — думал Гена, — они даже не понимают, как им повезло. Для них все это в порядке вещей. Они все могут, все получают, что захотят. Все эти трудности — налоги, рэкет, взятки — это же такая фигня! За границу — пожалуйста, а для нас это была сказка, были только книги Фолкнера и Керуака в самиздате…»

«Но что же Толик-то, — продолжал он вспоминать молодого приятеля, — чего же ему не хватало?»

Гена посмотрел вокруг и понял, что он уже находится на Кировском мосту, по пути к Петропавловской крепости. «Что это я забрел сюда, за каким хреном?» Он остановился, закурил и неспешно отправился дальше, решив сесть в метро на «Горьковской» и доехать все-таки сегодня домой. Нужно было прийти в себя — послезавтра похороны, хорошо бы отойти к среде.

Миновал мост почти не глядя вниз, на реку, что было против его правил: Кировский мост был одним из любимых Гениных мест в городе, и когда он оказывался на его вершине, над серединой реки, то обычно подолгу стоял, глядя на стрелку Васильевского острова, на крепость, на Дворцовый мост, чувствуя себя отчужденным и независящим от суеты, царящей на берегу; он замечал, что люди, проходящие по мосту, так же чуть-чуть менялись на то короткое время, что находились над водой, — становились спокойней, шаги их замедлялись, голоса делались тише, — на несколько минут они отрывались от повседневных дел и проблем, оказывались вне влияния бесконечного городского движения.

Гена пошел вдоль канала, отделявшего крепость от Петровского острова, и у деревянного, теплого короткого пешеходного мостика, ведущего к главному входу в Петропавловку, почувствовал на своем плече чью-то руку.

— Геночка, привет!

Гена обернулся и увидел Надюшку. Она улыбалась ему снизу вверх — Гена и сам был невысокого роста, а Надюшка даже по сравнению с ним казалась совсем маленькой девчонкой. Рядом с ней стояла девушка, увидев которую, Гена мгновенно почувствовал тяжесть своего тела, теплый сок крови, остатки похмелья исчезли окончательно, голова стала ясной и свежей, воздух, вдыхаемый с удвоенной частотой, приобрел замечательный вкус газировки без сиропа — будоражащий, слегка веселящий, утренний какой-то вкус. Ростом с Гену, с короткими светлыми волосами и с лицом красивым особой, чисто русской красотой: слегка курносый нос, большие синие глаза, крупный, правильной формы рот, кожа, покрытая ровным загаром, ресницы, словно выцветшие на солнце два японских веера… Она была одета в узкие кожаные шорты и белую майку, под которой отчетливо виднелись точки сосков.

— Это Лена. — Надюшка слегка подтолкнула подругу к Гене.

— Гена. — Он чуть поклонился.

— А я вас знаю, — сказала Лена, протягивая ему свою длинную загорелую руку, — я на ваших концертах была.

— Это замечательно. — Гена слегка сжал ее узкую ладонь и тут же отпустил — испугался, что может забыться и вообще никогда ее не выпустить.

— Ген, а ты чего такой грустный? — весело осведомилась Надюшка.

— Приятель у меня умер. Застрелился. Молодой совсем, послезавтра похороны.

— Ох, ну ничего себе. — Надюшка вытаращила глаза. — Ужас какой…

— Да, вот так. Ну что, — Гена замялся, — я пойду, что ли. — Уходить ему совершенно не хотелось, на Лену он не смотрел, но боковым зрением следил за ее реакцией.

Надюшка посмотрела на подругу. Лена качнула головой:

— А у меня сегодня день рождения. Гена, если хотите, приходите.

— Даже не знаю. Спасибо большое, но как-то так вдруг…

— Ген, да пойдем. — Надюшка оживилась. — Пойдем с нами. Ленка, давай прямо сейчас его заберем?

— А народу много у вас будет?

— Почти никого. Ленка не любит, когда много гостей. Ген, пошли, поможешь нам заодно. Сделаем такой праздник маленький… Все, решили. Лена, его не отпускаем. Поехали?

— Ну, поехали, если это удобно… — Гена почувствовал, что краснеет, но не от стыда, а от ожидания чего-то очень хорошего.

XIII

Они почти уже подъехали к Царскому Селу, когда «мерседес» впереди вдруг съехал на обочину и остановился.

— Не тормози, — сказал Компьютерному Андрей. — Едем мимо.

— Андрюша, у меня такое ощущение, что они нас давным-давно вычислили. Это ребята не простые.

Словно в подтверждение его слов, дверца «мерса» открылась, и из нее вышел не давешний стрелок в спортивном костюме, а невысокий широкоплечий средних лет мужчина и поднял руку, голосуя их «Жигулям», — других машин на шоссе в тот момент не было.

— Остановимся. — Андрей вытащил из-за пояса пистолет и сунул его Компьютерному. — Держи. Я выйду пустой. Ты уж смотри, если что, но я не думаю, что до этого дойдет.

Они остановились, чуть-чуть не доехав до «мерса». Андрей вышел из машины и направился к ожидавшему его пассажиру серой киллерской иномарки. Мужчина был одет в неброский свитер, мягкие брюки, хорошие, дорогие ботинки — одет, на самом деле, совершенно неприметно, но дорого и со вкусом. Он стоял и широко улыбался.

— Что случилось, браток? — Андрей внешне был спокоен и участлив, выйдя словно бы оказать помощь, как водила водиле. Он понимал, что это валяние дурака шито белыми нитками и ничего у «мерседеса» не сломалось, но в данной ситуации считал такое поведение наиболее логичным и давал возможность сделать первый ход противнику.

— Я вас приветствую, — продолжая улыбаться, громко сказал мужчина в свитере. — Представляться не буду, ни к чему это, вы уж меня простите. Вашего имени тоже не спрашиваю. Отойдем? — И он, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел вперед по шоссе.

Андрей догнал его и зашагал рядом, храня молчание. Они отошли метров на пятьдесят, и только там человек в свитере остановился и повернулся к Андрею лицом. Андрей смотрел на него и старался как можно подробней запомнить лицо этого персонажа — раньше он его никогда не видел, это точно. Обычный мужик, нос картошкой, брови густые, вида ухоженного, стрижка стильная… Лет сорок пять…

— Ну что, мы люди деловые, зачем нам гоняться друг за другом. Я вас еще на Загородном засек. Езжайте домой спокойно, здесь вашего интереса нет, делить нам с вами нечего. Ильгиз нас подставил — это наши проблемы. Так что хороший мир лучше доброй ссоры, так ведь? — Он прищурился.

— Разумеется. — Андрей ждал, когда же его собеседник скажет главное. Интуиция его еще никогда не подводила — мужик явно чего-то не договаривал.

— Да, вот еще что, — словно прочитав его мысли, заговорил пассажир «мерседеса». — Лебедеву передайте, что клиент у него сменился, теперь с нами все дела будет вести. Все остается в силе, как и прежде, только партнер другой. И еще передайте, что мы за него работу сделали. За него. Или — за вас? — Он снова улыбнулся. — Ну ладно, это не суть. В общем, для него все остается, как и прежде, а мы его сами найдем. Ко всеобщему удовлетворению. И привет передавай.

— От кого?

— Ну, расскажите ему, что видели, он поймет. Вы уж извините, что не представляюсь, но и я вас не знаю. Может быть, потом как-нибудь…

— Хорошо, я вас понял. Бывайте.

— Бывайте, бывайте.

Вернувшись в свою машину, Андрей посидел немного молча. Компьютерный вежливо ждал, не спрашивая раньше времени о беседе с киллерами.

— Поехали в город, — сказал наконец Андрей. — С Виталием нужно срочно встретиться. Дай-ка телефон. — Он набрал номер машины Лебедева. — Виталий? Тут разные вещи произошли, надо бы увидеться. Да, очень важно. Нет. До вечера терпит. Хорошо, договорились. Буду. — Он посмотрел на Компьютерного. — Мы вдвоем подъедем. О’кей.

Компьютерный молча смотрел на Андрея и ждал разъяснений. Андрей откинулся на спинку сиденья и сказал:

— Слушай, поехали, пообедаем где-нибудь, а? По дороге все расскажу. Надо это все переварить как следует.

— А ты не выдумываешь? — Игнаша оказался самым стойким из всей троицы. Крепыш Федор уснул сразу, как только они вошли в кабину, бодрившийся Володя выпил-таки три рюмки и присоединился к коллеге — они полулежали-полусидели на узкой короткой лавочке, идущей вдоль стены крохотной операторской ячейки, где оператор-постановщик Николай Штурм хранил свое добро: яуфы[1] с отснятой и чистой пленкой лежали в небольшом холодильнике, футляры с оптикой, камера, штативы, еще какие-то штуки… Коньяк подходил к концу, и Николай Штурм отправился в магазин за добавкой, взяв у Игнаши денег. Алексей тоже вошел в долю — он не пьянел, коньяк лишь согревал его, бодрил, но не туманил голову и не отягощал.

Язык тем не менее развязывался. Слово за слово Алексей рассказал Игнаше в общих чертах то, что случилось с ним в лесу, не упомянув только о том, как он стрелял в лицо пятнистому, сказав, что выстрелил в воздух и убежал.

— Да, Алексей, если это все правда, лучше тебе действительно сейчас в Америку валить. Питер — город маленький. Ты можешь запросто этих деятелей на Невском где-нибудь встретить и во второй раз не убежать. Смотри, это люди серьезные. У нас на студии пара трофейщиков работала, такого понарассказывали… А потом одного посадили, а другой сам уволился, от греха подальше. Из пиротехнического цеха пистолет пропал, и, конечно, на него бочку покатили, но доказать ничего не смогли, он и уволился. А первого — не знаю за что точно, знаю только, что дома целый склад у него был, — когда обыск проводили, еле все увезли. Так что ты давай поосторожней с этим делом. А нас не бойся, не заложим, здесь как коммуна — все свои люди. — Игнаша разлил остатки коньяка по рюмкам. — Кстати, если что, приезжайте ко мне в гости, можете пожить немного — я у жены живу в основном, а квартира пустая в Озерках, сдавать не хочу — там у меня как бы отстойник, иногда надо отлежаться, отмокнуть, ха-ха…

— Спасибо, Игнаша, приедем обязательно. — Катерина подняла рюмку. — За вас!

— Спасибо, солнышко. — Игнаша опрокинул рюмку в рот, не сморгнув и не поморщившись. — Ах, хорошие вы ребята… Поезжай ты, Алексей, в Америку да и оставайся-ка там. Я бы на твоем месте точно остался. Чего тебе тут делать? Молодой, здоровый, Катерину свою выписал бы потом к себе, работы там навалом, только ленивый не работает. Детей бы вырастили нормально, спокойно, здоровые были бы, питались бы хорошо. Это я тут завяз уже — поздно срываться, а был бы помоложе — так ведь когда я был помоложе и не выехать было вовсе. Так что подумай!

— Игнат, знаешь, мне совсем недавно то же самое одни кагебешник говорил. Тоже — давай, мол, езжай в Штаты. Да не хочу я там жить! Вон Катерина видела: у меня во дворе все — друзья. Люди отличные, не важно, кто они — бомжи, хулиганы, инженеры, — это же внешнее все, а если жить по-доброму, по совести, то все будет нормально. Со всеми. И в стране у нас все в порядке будет. Люблю я это место, просто люблю, и все. Вот тебя встретили, а ты нас сразу в гости зовешь, пожить даже приглашаешь. Мы же все одним миром мазаны, все свои. Легко здесь жить.

— Ну-ну, раз так, то конечно… Съезди посмотри… Катя, а ты как думаешь?

— Игнаша, я — как Алеша. На кой черт мы там нужны?

— А здесь — нужны?

— Наверное, кому-нибудь нужны. — Катя погрустнела. — Не знаю.

Надя выскочила на Каменноостровский проспект и остановила такси.

— На Васильевский. — Она с улыбкой смотрела в глаза молодому водителю. — Сколько?

— Садитесь, — он открыл замок задней дверцы, — разберемся.

Денег у Гены оставалось совсем немного, разве что купить бутылку хорошей водки — день рождения все-таки, но, судя по уверенным действиям Надюшки, эта проблема сейчас не стояла. На переднее сиденье села Лена, а его Надюшка толкнула на заднее, вскочив вслед за ним, толкнув горячим бедром, задев локтем и наступив на ногу. Энергии ей было не занимать.

— Знаете, сначала давайте заедем на Зверинскую, — сказала Лена. — На пять минут.

— А что там у тебя? — спросила Надюшка.

— Так, хочу себе подарок сделать.

Они остановились у музыкального магазина, и Лена попросила Надюшку посидеть пять минут в машине, а Гене предложила пройтись с ней.

В магазине Лена сразу направилась к дальней стойке с компакт-дисками — по ее уверенности Гена понял, что она была здесь не в первый раз и знает, зачем пришла. Лена взяла компакт Чарли Паркера «Птица», расплатилась и спросила Гену:

— Ты это слышал?

— Конечно. Отличная вещь. Вот только я не думал, что вы любите боп, Лена.

— Отчего же?

— Ну, как вам сказать, в наше время это редкость. Особенно для женщины. Я думал, вы «Аквариум» будете покупать или «Нирвану» какую-нибудь…

— Гена, давайте перейдем на «ты». Да, я люблю джаз. И много чего еще. Приедем ко мне, посмотришь на мою коллекцию.

— Лена, мне жутко неудобно, я как-то ко дню рождения не очень готов, без подарка, это все так неожиданно. Может, водки какой-нибудь купить?

— Гена, у меня все есть. Впрочем, если захочешь, купишь потом. Если тебе не хватит.

Лена жила в коммуналке на 1-й линии. Но коммуналка была весьма условной — кроме девушки, в квартире жил старичок-пенсионер, тихий, милый и интеллигентный, в прошлом научный сотрудник музея-квартиры Пушкина, до сих пор время от времени работавший там, то кого-нибудь подменяя, то консультируя. Но это только в те короткие зимние месяцы, когда он был в городе, — ранней весной он уезжал на Валдай, где у Сергея Михайловича, как его звали, был собственный домик и где жил он на природе до глубокой осени, так что Лена большую часть года являлась хозяйкой большой однокомнатной квартиры. Ее это вполне устраивало, тем более что Сергей Михайлович был реалистом и не раз уже заводил разговор о том, чтобы Лена копила деньги для того, чтобы после его смерти (говорил он об этом очень спокойно) она могла выкупить его комнату и стать полноправной хозяйкой квартиры. Сергей Михайлович был немного влюблен в свою соседку, и отношения у них были лучше не придумаешь.

Войдя в комнату, которую занимала Лена, Гена увидел широкую тахту, книжные полки, шкаф. Тумбочка, на которой стоял телевизор с видео, была открытой, и взгляд Гены уперся в пачки пластинок; нагнувшись, он стал читать названия: Майлс Дэвис, Чик Кориа, Джон Маклафлин — звезды современного джаза. На отдельной полке стояли компакт-плейер и магнитофон, а по стенам плотными рядами висели пластмассовые ячеистые блоки, под завязку забитые кассетами и лазерными дисками.

— Ух ты! Ну, Лена, это сильно.

— Нравится? — Она устало плюхнулась в кресло, широко расставив ноги. — Надюша, сейчас немного отдохнем и на кухню.

— А кто еще придет? — осторожно осведомился Гена.

— А тебе нас мало? — тихо спросила Лена.

— Вполне достаточно, — так же тихо, помедлив, ответил Гена.

— Андрей Вадимыч будет, — Лена заговорила обычным своим, чуть сиплым голосом, — преподаватель из университета. Отличный мужик.

— А-а… — Гене искренне не хотелось знакомиться с отличным мужиком. Еще он старался не смотреть на Лену — боялся, что, взглянув, уже не сможет оторвать взгляда от ее длинных ног, от тонкого тела, на котором белая широкая майка болталась, словно парус в полный штиль, открывая время от времени маленькие аккуратные груди, от чуть выдающегося вперед точеного подбородка, мягких волос…

Потом он чистил на кухне картошку, вдыхая сумасшедший, запредельный запах гуся, шипящего последний раз из духовки, бегал в комнату с мисочками салатов, втыкал штопор в бутылки сухого, открывал консервы.