Бессмертники — цветы вечности

По пути у «своего» лесника он поинтересовался обстановкой на ближайшей станции. Тот лишь присвистнул и махнул рукой:

— И-и, Михаил, и близко подходить не думай! Тебя всюду полиция ищет.

— А мне товарищей на поезд посадить надо, — помрачнел Гузаков. — Да так, чтоб комар носу не подточил.

— Смотря что за товарищи. Могли бы и сами, коли с усами…

— Не только с усами, вот в чем дело… А если дождаться ночного?

— Это уже лучше. Но тебе все равно не советую: в петлю голову суешь.

— В петлю рано, а идти все-таки надо.

В лесу неподалеку от разъезда они дождались ночи и вышли на станцию прямо к отходу поезда. Прощаясь с каждым за руку, Михаил говорил:

— Выходить по одному, а не кучей. Билеты брать тоже врозь, но чуть что — сбейтесь в кулак и деритесь, как сто чертей. Вас ведь пятеро, а это пять стволов! Посадку вашу я проконтролирую. Мне отсюда, из темноты, все хорошо видно. Потребуется, знайте: оба моих револьвера до сих пор били без промаха!

Лежа в темноте на мягкой сосновой хвое, он подождал, пока уфимцы не сели в поезд и, когда тот тронулся, повернул обратно в лес.

Киселев обрадовался его приходу, но Михаил заметил, что за эти два дня он сдал еше больше, ослаб и как-то весь посерел. Давно не топленная печь была холодна, а чайник пуст.

— Ты что же это, Саша? Я же велел тебе постоянно подтапливать и пить травяной отвар, — вздохнул он. — Или дрова жалеешь? Так ведь в лесу живем.

Киселев виновато улыбнулся.

— За тебя волновался, Миша. Нельзя тебе было идти на станцию, а меня ты пожалел… Я ведь знаю, чувствую: пожалел… Неужели я так уж плох, Миша?

У Михаила что-то остро защипало в носу. Он грубовато обнимал, мял, хлопал друга и, пряча глаза, говорил о том, что у них еще все впереди, что они еще походят по этой земле и что придет такое время, когда не они, а сами господа жандармы будут прятаться от них по лесам.

Жарко натопив печь, он взял ружье и ушел в лес за глухарями. Это было не очень конспиративно — стрелять в такой близости от людей, но иного выхода не было. Болезнь Киселева оказалась гораздо опаснее, чем сам он предполагал. Может, свежая дичь и крепкий глухариный бульон хоть немного восстановят его силы?

Саша ел глухарей, пил прекрасный наваристый бульон, но кашлял по-прежнему. «Уходить надо, — глядя на слабеющего друга, грустно думал Михаил. — Скоро зима, а у нас даже на одного нет теплой одежды. Пропадет он тут со мной, непременно пропадет…»

С каждым днем он все больше убеждался в том, что Киселева нужно как можно скорее вывести из леса. Но куда? Это могло решиться только после встречи с нужными людьми, но оставлять Сашу одного он теперь не решался.

Выручило появление в их лагере Ивана Мызгина.

Устроившись на колоде под елью, они дружно задымили табаком, и Мызгин стал рассказывать, что делается в поселках. Сам он едва вырвался из рук полиции и укрылся в лесу, зато все, что не успел закопать, — нелегальную литературу, запас взрывчатки, бикфордов шнур, несколько самодельных бомб, — попало в руки «фараонов». Арестовали Василия Лаптева, Дмитрия Кузнецова и еще кого-то. За каждым боевиком идет самая настоящая охота — с выслеживанием, засадами, облавами. Не оставляют в покое их знакомых, родственников, вымещая на них злобу за свои неудачи. Словом, тяжко там сейчас. Очень тяжко.

К такому отступлению ни они, ни их командиры готовы не были.

— Да, — вздохнул Михаил, — в своей работе главное внимание мы уделяли нападению, атаке. Они всегда давались нам легче, чем отступление. А в условиях партизанской войны, развернувшейся на Урале, умение без потерь, выйти из боя, отойти, на время рассредоточиться, чтобы затем собраться и ударить опять, должно быть доведено до искусства.

— Что ж, значит, будем учиться и этому. Главные бои впереди.

— Тяжелая эта школа, друг Тяжелее, чем мы себе представляли.

— Что же делать? Выходит, нужно и через это пройти.

— Только бы товарищи не разуверились, рук не опустили..

— С тобой не опустят!

— Спасибо, Ваньша..

Оставив Киселева на попечение Мызгина, он отправился в сторону Аши. С немалым для себя риском побывал у знакомых рабочих, проведал родственников, связался с уфимским штабом. Еще летом его боевики экспроприировали склад с полицейским вооружением. До сих пор взятые тогда револьверы хранились в тайнике симской дружины на пчельнике одного верного товарища — Ивана Курчатова. Теперь Уфа попросила передать их в распоряжение губернского штаба, что он и обещал сделать.

Вернувшись через неделю в свой лесной лагерь, Гузаков нашел его еще более печальным. Киселев совсем слег, кашлял кровью. Хлопотавший вокруг него Мызгин был хорошим шуралём в заводской кочегарке и неплохим разведчиком в дружине, но лекарь из него был никудышный. Да и что можно было сделать для больного без доктора, без лекарств, без нормальных человеческих условий?

В тот же день младший братишка Михаила Петя Гузаков вывел к их балагану Василия Королева. Пока Королев пил чай и осматривался, они по-родственному перекинулись парой фраз; из них Михаил узнал об обыске у старшего брата в Аше и у родителей в Биянке. Никого из них не взяли, но засаду оставили, это надо иметь в виду.

На Королева Петя набрел в лесу. Голодный, вымотанный, измученный бесконечными облавами, он был на изломе.

— Не нравится мне Королев, братка, — тихо сказал Петр. — Ты присмотри за ним, мало ли чего…

— А ты думаешь, сам себе я нравлюсь? — блеснул глазами Михаил. — В тех условиях, в каких нам сегодня приходится жить и бороться, не до улыбок. Тяжко нам, брат Особенно разъедает душу вынужденное бездействие. Выстоять перед ним ох как, оказывается, нелегко! Вот и Королев… Ничего, отдохнет, наберется сил, а завтра — на задание. Серьезное дело само на ноги поставит.

На следующий день тройка в составе Ивана Мызгина, Петра Гузакова и Василия Королева выступила в сторону Сима. Петр доведет товарищей до тайника и вернется домой, а Иван с Василием, нагрузившись оружием, повернут на Ашу, где на явке их будут ждать уфимцы. После этого, решил Михаил, можно будет подумать и о больном Киселеве. Пока не выпал снег, его нужно тайно устроить у своих. С квартирой и врачом он уже договорился.

Через несколько дней в тихий лесной балаган вернулся один Мызгин. Невесело доложил о выполнении задания, передал предупреждение товарищей, что лес, где они обосновались, готовится прочесать полиция. На вопрос о Королеве ответил односложно:

— Нет больше нашего Королева, сотник. Сломался наш Королев.

Сердце у Михаила сжалось.

— Что произошло? Говори яснее, Иван!

И Мызгин рассказал, как на пути к Аше Королев наотрез отказался нести оружие, как на чем свет стоит проклинал тот день, когда связался с боевиками и поверил разговорам о революции, как бился в истерике и просил отпустить его в Уфу.

— Ну и ты — что? — грозно спросил Гузаков.

— Что я? Взвалил оба мешка к себе на спину и попер…

— Я не о мешках. Я о Королеве!

— Ну, Королева, извини за самоуправство, я там малость побил, — не глядя командиру в глаза, продолжал Иван. — Очень уж мерзко стало слушать его завывания… Револьвер, конечно, отнял: зачем ему, дезертиру, с оружием ходить? Еще выбросит где-нибудь по трусости или в полицию сдаст, а у нас каждый ствол на счету, самим добывать приходилось…

Михаил чертыхнулся, сварганил огромную самокрутку и, ничего не сказав, ушел в лес. Вернулся нескоро, усталый, голодный, промокший под дождем. О Королеве — ни слова, будто и не было рядом с ним такого человека, будто навек вычеркнул его из своей души.

Утром, захватив оружие и оставшиеся продукты, одев потеплее Киселева, отправились искать новое убежище.

Дорога на Трамшак неблизкая. Двигались медленно, с частыми остановками и привалами, учитывая состояние Саши. Тот сначала бодрился, но очень скоро ослаб так, что его пришлось нести на себе. Теперь остановки стали еще чаще, а привалы длиннее.

Во время одного из таких привалов, где-то на середине пути к Трамшаку, прочесывая редкий сквозной березняк, прямо на место их отдыха вышла густая цепь полицейских. Михаил заметил их первым и тихо скомандовал:

— Ложись, ребята, — облава! Ваньша, спрячь Сашу в подлесок и затаись. Никакой стрельбы, понял, а то я тебя знаю, сорвиголова! Все сделаю сам.

Решение созрело мгновенно. С больным товарищем на руках им никуда не уйти. Можно, конечно, принять бой и биться тут до последнего патрона, но кто сказал, что это их последний час? Он молод, силен, легок на ногу. В каждой руке у него по револьверу, в вещмешке за плечами — три самодельных бомбы, бесценный подарок уфимцев, в карманах — патроны… Нужно попробовать.

«Вперед, сотник Гузаков!» — приказал он самому себе и кинулся в кустарник. Пока цепь полицейских спускалась в ложок и затем медленно выползала на взгорок, он обежал березняк и вышел ей во фланг. Револьверы в руках Михаила заговорили зло и горячо.

— Вот они, вот они!.. Сюда, сюда!..

Цепь карателей дрогнула, скомкалась, развалилась. Видя перед собой живого Гузакова, полицейские бросились к нему, на ходу перезаряжая ружья. Этого он и хотел. Свалив передних выстрелами в упор, метнулся обратно в лес. Постоял, отдышался и вынырнул в другом месте. Теперь он стрелял редко, главное — подольше поводить их по лесу, подальше увести от своих друзей.

Лес наполнился криками и беспорядочной ружейной пальбой. Охваченные служебным рвением и охотничьим азартом полицейские очертя голову лезли в самую гущу леса. Их было много, и Михаилу приходилось «вертеться» изо всех сил, чтобы вместе с ним, ослепленные яростью, вертелись и они.

Стремясь держать преследователей в постоянном напряжении, он не позволял себе отрываться слишком далеко, но и не подставлял себя под их пули открыто. Никакого лихачества, никакого геройства! Достаточно того, что они слышат его стрельбу. А чтобы создалось впечатление, что он здесь не один, нужно без конца менять свое местонахождение: пусть побегают, слуги царевы, сапоги у них казенные!..

Часа через два он начал уставать. Притомились и каратели. Однако игра со смертью продолжалась. Лишь к исходу дня, когда над лесом стали собираться серые осенние сумерки, он счел свою задачу выполненной и, совершенно обессиленный, повалился на землю. Никогда прежде не знал он такой тупой, всепоглощающей усталости. Но неподалеку все еще гремели выстрелы, и он заставил себя встать.

Пришло время отрываться и возвращаться к своим. Вот только сил для этого уже не было. Ужасно хотелось снова лечь или хотя бы сесть, привалиться спиной к дереву и еще — пить.

Он вспомнил, как недавно, уводя преследователей все дальше в горы, какое-то время бежал вдоль ручья. Определив по памяти направление, медленно побрел. Вокруг, наконец-то, все угомонилось, — ни выстрелов, ни голосов. Лес стоит грустный, задумчивый, будто озадаченный увиденным: отчего эти люди убивают друг друга?

Вот и ручей, да не ручей, а самая настоящая горная речка! Михаил вышел из-за деревьев, упал на влажные холодные камни и зарылся лицом в воду, вкуснее которой никогда не пил.

Пил он долго и жадно, пока не свело от холода рот. Поднявшись, ополоснул в воде затекшие руки, плеснул пригоршню на открытую грудь и остолбенел: из лесу, вслед за ним, к речке выходила толпа полицейских человек в десять. Его увидели — загоготали, защелкали затворами.

— Не стрелять! Брать стервеца живым! — рванулся вперед рослый урядник. — Живым, я вам говорю, так вас перетак!

Бежать было бесполезно. Тогда он скинул с плеча вещмешок и выхватил из него бомбу. Оглушительный взрыв могуче колыхнул землю. Ну вот, теперь можно и назад, в лес, желающих взять Гузакова живым, пожалуй, больше не будет.

Вскоре он столкнулся еще с одной группой преследователей и бросил вторую бомбу. После этого в лесу стихло окончательно. Михаил постоял, послушал обступившую его тишину и, с трудом передвигая ноги, не таясь, зашагал к своим…

Новое убежище, каким бы надежным оно ни было, не решало главного вопроса: как помочь Киселеву? И тогда Гузаков решил действовать. С помощью надежных людей Сашу тайно доставили в Ашу и поместили в местную больницу. Врач, свой человек, осмотрел больного, сочувственно покачал головой, но ничего не сказал. Михаил так и не понял, что же в конце концов ожидает его друга. На всякий случай поверил в лучшее: в двадцать лет так не хотелось думать о смерти.

Работа опять понемногу налаживалась. Несмотря на постоянный риск, Михаил редко бывал в лесу, но зато близкие люди могли часто видеть его то в заводских поселках, то в окрестных селах, где у него было немало верных друзей. Там однажды и разыскал его братишка Петя. Новость, которую он принес, больно ударила по сердцу: в симской больнице, под охраной полицейских стражников, умирает их отец.

Всю ночь они бежали. Где открыто — по пустым в такое время проселкам, где по тайным лесным тропам, где прямо через леса и горы, держа направление на Сим. В минуты коротких остановок, пытаясь образумить его, братишка настаивал, чтобы он вернулся, убеждал, что в Симе его непременно схватят, что сейчас ему туда никак нельзя, но Михаил был непреклонен: своего отца он очень любил.

На заводской окраине Гузаков остановился, чтобы осмотреться. Поотставший Петька, добежав до него, обессиленно повалился на землю. Михаилу стало жаль братишку, он сел рядом с ним и ласково обнял в темноте его вздрагивающую спину.

— Ничего, братка, ничего. Авось пронесет и на этот раз: отец у нас мужик крепкий.

— А ты? — опять принялся за свое Петька. — После облавы на Гремячке «фараоны» прямо с ума сходят. И стражу у больницы поставили не просто так, а как раз для тебя: не стерпит, мол, Гузаков, явится отца проведать, сам к нам в руки придет. И вот… ты сам… и идешь…

Припав к плечу брата, Петька совсем расплакался.

— Не ходи туда, Миша, они убьют тебя! Ну, хочешь, я сам сбегаю и все разузнаю, а ты схоронись пока тут. Я ведь искал тебя, чтобы только предупредить, а не на пули «фараонов» навести… Если и отец… а заодно и ты… как же тогда мы?.. как же тогда я?..

Михаил еще крепче обнял братишку.

— Ну, хорошо, хорошо, Петя. Только ты не плачь. Я же знаю, какой ты у меня смелый. И не маленький уже — шестнадцать лет стукнуло: парень!

— За тебя боюсь, — продолжал всхлипывать тот.

— И за меня бояться не надо. Ты же знаешь, что меня им так просто не взять. Вот сейчас передохнем, успокоимся и вместе все хорошенько обдумаем. Ты не считай, что если в поселке много полицейских, то они тут полные хозяева. Есть и у нас с тобой тут друзья. Не всех же они переловили да в тюрьмы отправили. Многие наши по-прежнему работают на заводе, сохранился и костяк боевой дружины. Сам, поди, чувствуешь: не одну мою записку по Симу разнес…

Когда братишка совсем успокоился, они обошли поселок огородами и остановились в темном глухом проулке.

— А теперь у меня к тебе просьба, — обратился Михаил к брату. — Сделай, как ты сам предлагал: пройдись по поселку, посмотри, что делается в больнице, а заодно загляни на Подлубовскую улицу, на нашу явку… Вернешься — решим, что делать дальше. Только тихо, чтоб ни одна собака не взбрехнула, ясно?

Петя вернулся хмурый.

— В больнице по-прежнему дежурят стражники, правда, нянечка сказала, спят сейчас. А на Подлубовской все в порядке. Там тебя ждут…

Хозяин явочной квартиры, человек испытанный и осторожный, встретил Гузакова, не скрывая тревоги.

— Не волнуйся, — успокоил его Михаил. — Я пришел чистый и так же чисто уйду. Мне бы только узнать, что с отцом. Как он там?

— Плох твой отец, Миша, чего уж тут… Мужайся, одним словом…

— А ведь не так давно мне удалось повидать его в деревне. Это всего пять-шесть дней назад. И что могло случиться за это время? Тогда-то он был совершенно здоров!

— Так ты, выходит, ничего не знаешь?

— А что такое? Что случилось?

— Об этом у нас сейчас весь поселок говорит…

Гузаков не выдержал, вспылил:

— Что же в конце концов стряслось? Можешь ты мне объяснить по-человечески!

— Ну, что ж, друг, слушай…

Отец Михаила Василий Иванович Гузаков служил в селе Биянки неподалеку от Симского завода помощником лесничего. Три дня назад он приехал по своим делам в Сим, в главную лесную контору, и, как всегда, остановился на квартире Михаила. Вечером истопил баню, попарился, помылся и сел пить чай. Тут-то и заявилась полиция. Не застав сына, набросилась на отца: «Где, старый леший, прячешь своего бандита Мишку?» Не дав одеться, мокрого, распаренного, в одном исподнем вывели во двор, ткнули в спину прикладом: «Веди, показывай, а станет стрелять, сам первый его пулю и слопаешь!»

Напрасно старик доказывал, что Михаила здесь нет и быть не может, напрасно просил разрешения хотя бы одеться, — полицейские лишь посмеивались, явно мстя ему за сына. Несколько часов продержали они Василия Ивановича на осеннем холоду, а утром, уже задыхающегося в жару, соседи доставили его в заводскую больницу.

— Это они из-за меня! — сжал кулаки Михаил. — Всю осень за мной гоняются, а взять не могут. Теперь на родных зло вымещать стали. С отца начали, с добрейшего и совершенно безвинного человека. Какая подлость! Ну, это им даром не пройдет!

— Не натвори глупостей, Михаил. Остынь.

— Не бойся, сейчас я здесь не для того. Мне бы только отца увидеть, хоть слово ему сказать!

Хозяин явки растерялся.

— Прямо сейчас? Когда там стражники?

— Нужно что-то придумать… Это очень важно для меня…

— Сейчас можно сделать только одно — навести справки о состоянии Василия Ивановича. Вот соседка — у нее муж там, в больнице, — скоро пойдет к своему с завтраком, ее и попросим разузнать. А пока приляг, отдохни малость: видит бог, на тебе лица нет…