Помоги проекту - поделись книгой:
Иван осторожно взял медвежонка, опустился на пол рядом с кроваткой и, привалившись спиной к стене, устало закрыл глаза…
В пустующей даче своего дружка Алексеева Густомесов ждал команды на взрыв. Все в его большой «адской машине» было готово к страшной разрушительной работе, оставалось снести ее вниз, к железной дороге, установить в ямке между шпалами и подключить провод.
Провод лежал рядом. Густомесов потрогал его оголенные медные концы, на всякий случай еще поскреб их ножом и взглянул на часы: до прохода казачьего поезда оставалось чуть больше часа, а до возвращения Алексеева сорок минут. Если совет дружины даст «добро», они еще успеют установить свою машину на дороге и успешно завершить так хорошо подготовленное дело.
Казаков, введенных в город во время прошлогодних волнений, ненавидела вся Уфа и особенно боевики. Это они, казаки, темные и свирепые опричники царя, напали на рабочих, когда те собрались на свой митинг в сборочном цехе железнодорожных мастерских. Это они стреляли и секли нагайками безоружных, таскали на арканах тех, кто пытался скрыться, а некоторых, по наущению громил из черной сотни, хохоча, подняли на штыки.
Десять месяцев наводили казаки ужас на уфимцев, и не раз боевики из подпольной боевой дружины ставили перед своим советом и комитетом партии вопрос о революционном возмездии. Планов было много: одни предлагали отравить колодцы, из которых казаки брали воду, другие требовали пустить «красного петуха» на их казармы, третьи — уничтожить конюшни, где содержались их лошади. Комитет еле сдерживал молодой горячий напор своих бойцов, слал одного беседчика за другим, и они на время смирялись.
Но теперь ждать и откладывать стало больше нельзя. Ксенофонт Антонов и Владимир Алексеев недавно разведали, что казаков из Уфы перебрасывают куда-то в другой город. Неужто выпустить этих разбойников просто так, за здорово живешь? Не рассчитаться с ними за кровь и слезы товарищей? Нет, решила их тройка, не выйдет, и он, самый младший и самый терпеливый из них, засел за «адскую машину».
С революцией Володя Густомесов свел свою судьбу еще год назад, в суровые и прекрасные дни 1905 года. Теперь даже представить трудно, что эти дни действительно были и что все это не сон. Всю весну и лето город трясли рабочие забастовки. Впрочем, не только рабочие, — бастовали многие учреждения, гимназии, реальное училище, где он учился. В октябре город со всеми его большими и малыми предприятиями примкнул к всероссийской политической стачке, а когда появился лживый царский манифест о «свободах», вышел на улицы.
Одна из демонстраций, увлекшая добрую половину населения Уфы, прошла с красными знаменами через весь город и заполнила просторный Ушаковский парк. На свой митинг рабочие затребовали губернатора Цехановецкого. Тот явился, бессильный предпринять что-либо решительное и пресекающее, и более того — приказал полиции и войскам не трогать демонстрантов. Густомесов видел со своего места на заборе парка, как губернатор снял перед народом шляпу, поясно кланялся рабочим и говорил им теплые «отеческие» слова. За эти слова и за эти поклоны его потом выбросят со службы, и он навсегда покинет Уфу.
На митинге свободно выступали представители от всех партий и просто желающие. Здесь же для защиты народных митингов и собраний от полиции и черной сотни решили создать рабочую милицию. Не откладывая, объявили сбор денег на покупку оружия. Густомесов был среди тех, кто обходил толпу, а затем и дома, собирая добровольные пожертвования. А вскоре один из новеньких, пахнущих маслом браунингов лег в его горячую ладонь: он стал членом боевой организации партии эсдеков-большевиков.
После расправы, учиненной над рабочими в декабре, от обещанных царем свобод остались одни солдатские штыки да казачьи нагайки. Но революция еще жила, бурлила, грозилась снова вырваться на простор. Уфимские большевики из своего подполья продолжали руководить движением. Рабочая милиция, исчезнув с улиц, под руководством опытных товарищей превратилась в боевые отряды народного вооружения, стойкую и дисциплинированную боевую организацию партии.
Не у всех хватило силы и решимости остаться с революцией до конца, Густомесов — остался. Товарищи, заметившие его пристрастие к технике, доверили ему работу по изготовлению разрывных снарядов. На первых порах он лишь помогал товарищу Пермяку (он же — «Василий Иванович», а в действительности — Сергей Гордеев) готовить менделеевский порох, мелинит и другие взрывчатые вещества, конструировать и изготовлять бомбы. Работать приходилось то в каретнике у Алексеевых, то здесь, на даче «Золотое место», которую те арендовали, то на квартире у девушек-боевичек под непрочным прикрытием частной швейной мастерской.
Пермяк был настоящим боевиком. Всегда молчаливый, с серыми напряженными глазами, в черной рубашке с широким кожаным поясом, в широкополой черной шляпе и в черных же брюках навыпуск. Густомесов старался перенять не только его сверхъестественное хладнокровие, но и некоторые привычки. Жаль, что сейчас его нет с ними: после экспроприации на Воронках и в Деме Пермяка переправили куда-то в другую организацию. Эта «адская машина», весящая без малого два пуда, — первая вполне самостоятельная работа Густомесова. Алексеев хвалит, и ему это приятно. Но еще приятней было бы услышать сейчас доброе слово Пермяка. Остается утешать себя мыслью, что тот еще услышит о нем, о своем ученике…
Густомесов опять поглядел на часы. Ох как медленно идет время! Как там Володька? Удалось ли ему найти Ивана Кадомцева? Уломал ли совет? Или дело решается выше — в комитете, ведь без согласия комитета или его представителя в совете такие дела не делаются.
А как было бы здорово: и с казаро́й сквитались бы одним махом, и жандармов от других дел отвлекли! Говорят, больно уж рьяно взялись они хватать па улицах Уфы всех, кто хоть чем-то вызывает их подозрение. Взрыв казачьего эшелона на какое-то время сбил бы их с толку. А товарищи получили бы возможность получше спрятать концы и без особого риска подготовить новое дело.
Нет, и вправду говорят, что ждать и догонять — самое тяжелое занятие. Владимир оделся и вышел на улицу, вернее прямо в лес, который обступал дачу со всех сторон. Стоит дача на высоком диковатом откосе верстах в семи-восьми к северу от города. С откоса хорошо просматриваются река Белая, заречные дали, а прямо внизу, под ним, — железная дорога. Вот сейчас вернется Алексеев, они вдвоем спустят начиненный взрывчаткой ящик вниз, на «чугунку» и, возвращаясь, протянут наверх провод. Когда поезд полетит под откос, они, не спускаясь, смотают провод, уничтожат все следы на даче и исчезнут. Вот только бы машина не подвела. Только бы не подвела…
Затревожившись, он побежал обратно в дом. Осторожно открыл крышку с виду обычного железного ящика, напряженно наклонился над снарядом.
Нет, разбирать его он сейчас не станет, лишь мысленно проверит все, что было тысячу раз выверено и сделано прежде. Вот детонатор. Он сделал его из двух пироксилиновых шашек, вставив между ними капсюли гремучей ртути и засыпав смесью бертолетовой соли с сахарной пудрой. Провод от электрического звонка пойдет наверх, прямо сюда, на дачу. Запал тоже двойной: на искру, получаемую при помощи индуктора, и на накаливание тончайшей платиновой проволоки при помощи батареи из сухих элементов…
Все правильно.
Все более чем надежно.
«Адская машина» не подведет!..
Успокоившись, он опять вышел в лес. Походил вокруг дачи. Постоял на откосе. А Володька Алексеев что-то не спешит. Мог бы уже и вернуться, — с утра ведь в городе. Как бы, чего доброго, еще не опоздал! Ведь такая погода… Это лишь здесь, в лесу, чисто и почти сухо, а там, в городе, в поле? Может, в таком случае хоть провод протянуть? Все меньше работы на те немногие минуты.
Он опять побежал в дом, схватил моток провода — и тут же обратно, на улицу. Сейчас один конец провода он привяжет к дереву, а с другим станет спускаться по лесу вниз. Тут важно, чтобы провод нигде не запутался и чтобы его хватило. Ох, как скользят ноги по мокрой опавшей листве! Ох, как колотится в груди сердце! А чего бы, спрашивается, ему колотиться, ведь все предельно просто при минимуме риска. Когда на шестисотой версте останавливали поезд и карабкались на почтовый вагон к вооруженным артельщикам, было опаснее, и то — ничего. Правда, там он был не один. Рядом были его друзья, а на миру, говорят, и смерть красна. Другое дело, оказывается, когда ты один. Тут уж надо быть боевиком до конца. Тут уж никакой показухи и молодечества. Тут уж или — или…
Провода хватило в самый раз. Густомесов запрятал оголенный конец в кустах и стал тем же путем подниматься наверх. Наверху постоял, отдышался, посмотрел вниз, на катящийся вдоль горы долгий железный грохот.
— Ну вот, товарняк на Челябинск прошел, — сказал он вслух. — Следующим пойдет казачий, наш. А Володьки, шельмеца, все нет…
Он сел на крыльце, взял из пачки папиросу, неумело закурил. Лес вокруг стоял голый, зябкий, черный. Даже подлесок давно весь облетел, лишь на кустах дикого шиповника кое-где алели капельки переспелых ягод.
По веткам старого разлапистого дуба беззвучной рыжей тенью мелькнула белка. У нее там в дупле гнездо. Целый день она собирает опавшие желуди и носит их к себе в дупло. А желуди в этом году крупные, крепенькие, с маслянистым латунным блеском, — точно гильзы от ружья.
«А динамитом мы все-таки не богаты, — без всякой связи подумал Густомесов. — Хорошо еще, симская дружина Миши Гузакова расстаралась, подчистила какой-то склад в горах. Понемногу доставляют. Но этого мало. Для всего Урала — мало. Нужно будет сказать, чтоб раздобыли еще…»
Черный предзимний лес едва заметно двигал своими вершинами и затаенно молчал.
Рыжая белка стремительной рыжей тенью носилась по деревьям.
Густомесов ждал команды на взрыв…
Эту просторную лесную поляну на окраине поселка знали и любили в Симе все, особенно молодежь. С ранней весны и до последнего летнего тепла собиралась она здесь на свои гулянья, водила хороводы, пела песни, танцевала и жгла костры. Тут назначались свидания, завязывались первые сердечные тайны, обговаривались будущие свадьбы. Огни, отпылавшие здесь в молодости, грели потом человека всю жизнь.
Давно не был Михаил Гузаков на своей любимой поляне. Не до вечерок ему сейчас, не до песен, хотя кто в двадцать лет не мечтает о таких вечерах? Было время — ни одно, гулянье, ни один хоровод без его звонкого голоса не обходились. Тут он встречался с друзьями, тут, среди заводских девчат, и девушку себе присмотрел, — вместе с ней о свадьбе мечтали, торопили дни… Где она сейчас, его Мария? Встретит ли ее нынче на вечорке? Ждет ли она его, как прежде?
Последние дни были для него тяжелыми. По совету старших товарищей работу на заводе пришлось оставить, а затем и окончательно перейти на нелегальное положение. Осмелевшая симская полиция, получив подкрепление из Уфы, кинулась нагонять упущенное: обыски на рабочих квартирах, аресты и облавы стали в поселке обычным явлением.
Его, известного вожака заводской молодежи и популярного оратора-эсдека, разыскивали особенно настойчиво, и он знал об этом. Приходилось скрываться у друзей и родственников, но рисковать их безопасностью он больше не мог: решил на время обосноваться в лесу. Место уже подобрал — в верховье речки Гремячки или на Трамшаке. Горы, глушь, нехоженые места, и в то же время весь заводской край — и Сим, и Аша, и Миньяр — всегда в поле зрения. Вот соберет он свою боевую дружину, установит надежные связи с центром — и опять начнется работа, без которой он уже не представляет себе жизни…
Старинный сосновый бор мягко огибал поляну вплоть до крутого скалистого обрыва, под которым струила свои холодные воды неутомимая речка Сим. Михаил вышел из лесу со стороны вершника и, легко ступая по опавшей листве подлеска, направился к горевшему над обрывом костру.
Это место — самое красивое на всей поляне. Отсюда хорошо видна река и уходящие вдаль заречные леса и горы. Старинный завод и облепившие его улочки поселка видятся сверху не такими грязными и унылыми, какими симцы привыкли видеть их каждый день, а когда зажгутся в окнах вечерние огни, картина еще более меняется: красота — глаз не оторвать.
Здесь, на этом обрыве, любили жечь свои костры Гузаков и его товарищи по подполью. Вечерние гулянья молодежи использовались для встреч и экстренных совещаний, когда собраться у кого-то на квартире было либо невозможно, либо нежелательно из соображений конспирации. Тут, в оживленной молодежной толпе, они были вне досягаемости недреманного ока полиции, а в случае непредвиденных обстоятельств могли легко затеряться среди своих же заводских ребят или уйти в лес. Перед каждой ночной операцией боевики старались непременно побывать здесь. Тут они обговаривали последние детали задания, распределяли роли и в то же время обзаводились свидетелями, которые и предположить не могли, куда исчезнут эти веселые парни через какую-то четверть часа.
Не доходя до обрыва, Гузаков остановился. В густеющих вечерних сумерках на светлом фоне костра он четко видел лишь одну фигуру. Кто бы это мог быть? Из своих или «чужак»? И почему один?
Со стороны поселка послышалась протяжная девичья песня. Ей отозвалась захлебывающейся радостью гармонь. Потом неподалеку кто-то залился долгим разбойным свистом, должно быть призывая своих, и на другом конце поляны вспыхнул еще один огонек.
«Собирается молодняк, собирается! Может, в последний раз сегодня, ведь лето ушло, осень воздух выстудила, в поле — как в холодной нетопленной избе…»
Фигура у костра поднялась, обернулась на приближающуюся песню, и Михаил узнал в ней одного из своих боевиков.
— Ваньша, Мызгин, — ты?
Мызгин, семнадцатилетний кочегар из заводской котельной, невысокий, но сильный, плечистый крепыш, радостно шагнул ему навстречу.
— Михаил!.. А я уж и не чаял тебя встретить. Ну, как ты?
— Обо мне потом. Наших никого не видел?
— Дмитрия Кузнецова и Василия Лаптева встречал в поселке. Может, заявятся еще.
— Этим-то сейчас как раз дома бы не торчать. А остальные где?
— «Рассыпались». Думал, соберемся нынче. Как в прежние времена…
Они присели у огня, помолчали.
— А Дмитрию и Василию передай, пусть подчистят свои квартиры и сами на время скроются, — сказал, словно продолжая прерванную мысль, Гузаков. — И сам — тоже. У тебя, чай, полон дом всякой всячины. Сколько можно говорить!
— Пока всё дома. Но я спрячу. И другим накажу.
— Ну, смотрите мне, сами головой в петлю лезете.
— Завтра же все выгребу, Михаил!
— Сегодня, Ваньша, сегодня…
Гузаков оглядел теперь уже пеструю от костров поляну, прикурил от; хворостины папироску и, придвинувшись к Мызгину вплотную, тихо заговорил:
— Теперь обо мне, Ваньша, — слушай и мотай на ус. Из поселка я ухожу: хватит синим крысам глаза мозолить, да и для дела это будет лучше. Теперь наш штаб будет располагаться в горах на речке Гремячке. Ты это место знаешь. Кого из наших увидишь, посылай туда. С запасом продуктов и оружием. И учти: место это знаем пока лишь я, ты да мой брательник Петька… Понял, что тебе доверено?
Мызгин понятливо усмехнулся и, поиграв широкими плечами, мечтательно протянул:
— Гремячка — это здорово! Там хоть из пушек пали, никто не услышит. На десятки верст — ни одной живой души. Окромя медведя!
— А теперь, — не разделяя восторга молодого боевика, продолжал Михаил, — обойди гулянье, потолкайся у костров, может, и своих где приметишь. Если тут, пусть собираются у нашего огня: разговор есть. Ну а Марию встретишь… — Михаил с минуту вслушивался в звучавшую неподалеку хороводную и закончил резко, тоном приказа, — не медля проводи сюда: нужна очень.
— Тоже разговор есть? — Маленькие глазки на круглом скуластом лице Мызгина стрельнули веселым бесшабашным огнем и тут же погасли. — Хорошо, командир, сделаю все, как велишь. Жди. — И пропал в темноте.
Гузаков поправил в костре поленья и, глядя в живой беспокойный огонь, надолго задумался. Первый натиск революции отбит, по всей стране реакция двинулась в наступление, вынуждая рабочих переходить к обороне. Хочется верить, что это ненадолго, что отступление это временное и самые главные бои еще впереди. И тогда опять потребуются стойкие и смелые люди, владеющие не только словом, но и оружием…
С тревогой и грустью думалось о товарищах, «рассыпавшихся» по его приказу по окрестным лесам и селам. Это они составили ядро первой в Симе боевой десятки. Это их в декабре пятого года включил он в состав своего небольшого отряда, посланного партийной организацией на помощь московским рабочим, бившимся с царскими войсками на баррикадах Красной Пресни.
В Москву они прибыли в полном составе, готовые драться и умереть за революцию, и не их вина, что драться не пришлось: Пресня пала до их прихода на баррикады. Они видели эти баррикады. Видели следы крови, пролитой на мостовых рабочими Москвы. Видели пушки, во имя царя и его «фараонов» стрелявшие в народ. Гнев, родившийся там, они принесли на свой Урал, чтобы драться здесь. И они дрались и не сложат оружия до тех пор, пока революция не победит.
Поездка в Москву организовывалась в глубокой тайне, и все же по возвращении домой Михаила арестовали и увезли в уфимскую тюрьму. Из вопросов, которые ему задавались, он понял, что о Москве жандармам, к счастью, ничего не известно. Взяли же его лишь за агитационные выступления перед рабочими Симского завода, где он служил в конторе. Серьезных улик не было, и его вскоре освободили.
Выйдя из тюрьмы, Гузаков навестил своих уфимских друзей. Те предложили поработать некоторое время в губернском городе, подобрали хорошее прикрытие — службу агентом по продаже швейных машин компании «Зингер».
Уфу тогда трясло неимоверно: полиция и казаки мстили уфимским рабочим за их вооруженное выступление в декабре, так что каждый свободный партиец был на вес золота. Здесь он еще ближе сошелся с братьями Кадомцевыми, а их план создания тайных хорошо вооруженных и мобильных боевых дружин партии принял с восторгом. Здесь, в Уфе, он и помогал создать такую дружину, первую на Урале.
Весной 1906 года уфимский уездный исправник доносил в жандармское управление, что недавний арестант Михаил Гузаков обратно в Сим не вернулся, а, служа агентом компании «Зингер», активно служит… революции. Специфика работы позволяет ему беспрепятственно ходить по домам, а под видом доставки швейных машин доставлять то, что нужно прежде всего уфимским подпольщикам.
О донесении этом Михаил, естественно, не знал, но слежку почувствовал очень скоро. Пришлось вернуться в Сим — на прежнюю работу и… в тот же церковный хор, в котором, обладая сильным красивым голосом, Миша Гузаков пел с детства. Вскоре здесь оказалась почти вся его боевая десятка: Алеша Чевардин, Вася Лаптев, Ваньша Мызгин, Дима Кузнецов и другие. Все они, шестнадцати-восемнадцатилетние ребята, не только хорошо стреляли, но и недурно пели. А под видом спевок так удобно было проводить свои, совсем не церковного характера, «спевки»!
19 мая 1906 года тот же исправник информировал губернское жандармское начальство, что «14 сего мая в день священного коронования Их Императорских Величеств Государя Императора Николая Александровича и Государыни Императрицы Александры Федоровны» в церкви Симского завода состоялась литургия и молебен с коленопреклонением. Церковный хор же демонстративно, всем составом на службу не явился, уйдя на реку ловить рыбу. В донесении назывались имена певчих — Михаила Гузакова и его товарищей.
Все в этом полицейском документе было верно, кроме одного: не рыбу ловили в этот день певчие симского церковного хора, а в лесу за поселком занимались военным делом. В течение месяца вел эти занятия член губернского штаба боевых организаций Михаил Кадомцев…
По всей поляне от спуска в поселок и до самого вершника горели костры. Вокруг них пела, танцевала, водила хороводы отдыхающая симская молодежь. На прощанье с летом пришли и безусые подростки, и уже семейные, для кого эти гулянья — лучшее воспоминание о юных днях, и даже старики: полюбоваться играми молодых, послушать их песни, погреть старые кости у высоких костров. Для них, затурканных заботами, измочаленных непосильным трудом, это, может быть, единственная и последняя радость в жизни.
Михаил сидел у догоравшего костра и с завистью прислушивался к долетавшим оттуда звукам гулянья. Ох, как хотелось ему сейчас туда, в этот многоголосый шум, в этот визг и хохот, к этим неутомимым гармоням, певцам и плясунам! Где-то там, наверное, танцует свою любимую кадриль Мария. Танцует и тайно ждет его. А он тут, рядом, но ему туда нельзя. Сегодня — нельзя.
Встреча с Марией была ему необходима. И не только потому, что изныло, истосковалось любящее сердце, — он рассчитывал на ее помощь. Ей это под силу и вполне безопасно: съездить в Уфу и передать его записку. Дело в том, что месяца два назад у строившегося моста через Юрюзань группа уфимских и симских боевиков экспроприировала на нужды революции склад динамита. Часть его тогда же удалось вывезти в Уфу, часть же, отбиваясь от стражников, его ребята вынуждены были побросать в реку. Теперь, когда мост построен, строители разъехались, а стражники вернулись в свои команды, ничто не мешает достать его из воды и пустить в дело. Пусть только Кадомцевы пришлют к нему на Гремячку пяток надежных ребят…
Один за другим гасли на поляне костры. Гулянье подходило к концу. И вдруг со стороны поселка послышался дружный нарастающий топот. Это были они — Ваньша и Мария.
— Хорошо, что дождался, — с трудом переводя дыхание, сказал Мызгин, — пришлось в поселок бежать, дома и нашел…
— Спасибо, друг. Сейчас тебе тоже пора. Не забудь, о чем говорили.
— Не забуду и другим передам. Жди на своей Гремячке!
— Ну, вот и все, последний достали, — удовлетворенно сказал Гузаков, выходя из воды с небольшим мокрым вещмешком в руках. — Бери, хлопцы, груз. Да полегче, черти, а я пока разотрусь малость: холодна больно наша Юрюзань стала.
Товарищи приняли из его рук вещмешок, выложили из, него коробки с динамитом, патроны гремучей ртути, осторожно разложили по своим мешкам.
— Да, все, теперь можно и возвращаться. Ты готов, Михаил?
Гузаков ожесточенно растирал тело. Рядом, дробно стуча зубами, кутался в куртку его друг Саша Киселев. Целый час проработали они с ним в холодной осенней реке, поднимая со дна эти злополучные мешки.
Мария выполнила-таки просьбу Михаила, доставила Кадомцевым его записку о динамите. И вот пятерка уфимцев здесь. Торопливо докуривают папироски, осторожно устраивают за спинами свой опасный груз и нетерпеливо посматривают на симцев.
— Не пытай судьбу, сотник! Айда в лес, ходьба согреет. На худой конец костер в лесу запалим, там отогреетесь!
Михаил быстро оделся сам, помог натянуть одежду Киселеву и первым вышел на мост. За мостом их обступила прекрасная в эту пору осени уральская тайга. Шли быстро, не останавливаясь несколько часов кряду. Все согрелись, даже Саша Киселев, наконец порозовел лицом, перестал дрожать. Поэтому жечь костра не стали. Остановились на четверть часа у светлого лесного ручья, поели что у кого было припасено, запили холодной родниковой водой и пошли дальше.
К ночи Михаил вывел группу к своей Гремячке, уже в темноте отыскал заброшенную сторожку и, входя, радушно пригласил гостей:
— Входите, располагайтесь. Тут у меня тепло и просторно, даже нары есть… А утром двинемся к железной дороге…
Усталые боевики обрадованно заговорили и полезли на нары отдыхать. Михаил засветил лучину, разжег в печурке огонь и усадил Киселева поближе к теплу.
— В дороге ты разогрелся, но все равно, слышу, кашляешь. Садись тут, грейся, а я сейчас чайку вскипячу. — И, понизив голос, с нажимом сказал: — У нас с тобой такое положение, что болеть никак нельзя, Сашок. Никак, понимаешь?
Киселев согласно кивал, блаженно улыбался текущему из печурки теплу и кашлял.
За чаем Михаил рассказывал, как два месяца назад они направились в эти края за динамитом. Группу симцев возглавлял он, группу уфимцев — Михаил Кадомцев.
Шли дружно и весело, приятно взбудораженные серьезным заданием. Не заметили, как тридцать пять верст остались позади и на горы опустилась ночь. Уже ночью нашли склад, связали сторожей, изъяли все содержимое и двинулись обратно. Но тут оказалось, что группа нападения проворонила одного сторожа, который умудрился сбежать и поднять тревогу.
Лес обложили конные стражники и поднятые шумом строители-сезонники. Пришлось пробиваться с оружием в руках. Целую ночь в районе строящегося железнодорожного моста гремели выстрелы. Чтобы сохранить хоть половину с таким трудом добытого динамита, группа уфимцев во главе с Михаилом Кадомцевым стала пробиваться в одном направлении, а его, Гузакова, — в другом, но так и не смогла перебраться в ту ночь через Юрюзань. Больше того, обстоятельства заставили симцев бросить свой груз в реку, чтобы налегке уйти от преследования и, казалось, неминуемой гибели. Под покровом темноты они выбрались из ловушки, какой стало для них ущелье Юрюзани, день переждали под кучами валежника и лишь в следующую ночь смогли оторваться от противника и уйти в симские леса.
Обе группы — и уфимская, и симская — вернулись домой без потерь, но неудача на Юрюзани не давала Михаилу покоя. И вот они снова здесь. Драгоценная взрывчатка спасена и еще послужит революции. Начинять ею бомбы уфимские боевики научились неплохо…
Вскоре в сторожке стало тихо: молодой здоровый сон угомонил даже самых беспокойных. Михаил наклонился над Киселевым, снял с гвоздя свой плащ, укрыл друга потеплее, а сам вышел на воздух, в дозор.
Ночь была тихой и уже по-осеннему свежей. Сидя на колоде под навесом мохнатой старой ели, он с грустью думал о том, что скоро кончатся и эти относительно теплые дни, а там рукой подать и до зимы. Сим, Аша, Миньяр, Усть-Катав забиты полицейскими и солдатами. Собираться, как прежде, нет никакой возможности: всюду идут повальные обыски, а дома боевиков прочно взяты под наблюдение.
В Сим ни Михаилу, ни другим его бойцам возвращаться нельзя, там их ждут не дождутся «синие крысы». В Аше у Гузакова живут старший брат Павел и замужняя сестра, у Киселева — тоже сестра. Одно время они думали обосноваться у кого-нибудь из них, но и это оказалось невозможным. Оставалось село Биянки, где живут родители Михаила. Отсюда, из лесу, до него недалеко, верст двадцать пять. Надо бы разведать, что делается там, предупредить отца, который всегда его понимал, запастись теплой одеждой на случай вынужденной зимовки в лесу. Вот проводит уфимцев и заодно разведает, лишь бы Киселев окончательно не слег: этот нехороший кашель его пугает…
Едва темное осеннее небо посветлело и приподнялось над лесом, Михаил пошел будить боевиков. Встали дружно, наскоро перекусили остатками от ужина и двинулись в путь. Киселева Михаил оставил в сторожке пить чай и поправляться: кто знает, чем закончится их выход на железную дорогу и скоро ли он вернется назад?
Поделиться книгой: