Бессмертники — цветы вечности

Часы ожидания показались вечностью.

— Ну, что соседка ваша, вернулась уже? — не вытерпел он наконец.

— Вернулась… — пряча глаза, протянул хозяин.

— И что? Как отец? Ему лучше?

— Нет больше нашего Василия Ивановича, Миша.. Нет больше у тебя отца…

Михаила била нервная дрожь. Его чем-то отпаивали, что-то говорили, и ему было стыдно самого себя — своей слабости, своих горьких беспомощных слез, бессилия и растерянности.

Потом, прячась у окон, в щели между занавесками тайно наблюдал он похороны отца. Никогда прежде он и предположить не мог, что выпадет на его долю и такое страшное испытание. Глаза туманились, разум мутился, душа бунтовала и рвалась туда, на запруженную народом улицу, вслед за процессией, уносившей в небытие самого дорогого для него человека. Но сделать этого он не мог. Не имел права. Потому что давно уже не принадлежал себе.

Когда по улице, замыкая шествие, пропылила толпа полицейских, Михаил решительно направился к двери.

— Не могу больше. Раз нельзя к отцу, уйду в лес. А когда придет наше время, разочтемся за все. Ничего не забудем.

Его попытались задержать до ночи, чтобы он смог уйти без особого риска, но Михаил уже решился, и остановить его было невозможно.

Подлубовская улица, где находилась явочная квартира, была пустынна. На Подлесной — тоже ни одного прохожего. Вот по ней он и уйдет в лес…

Он шел свободно, не таясь, высокий, стройный, в бьющемся на ветру распахнутом плаще, знакомый всем и каждому в своем маленьком поселке. О себе не думал: все мысли по-прежнему были об отце. Как виноват он перед ним, как виноват! Даже проститься не смог, похоронить по-человечески. Спасибо, соседи — люди добрые и отзывчивые на чужую беду — взяли на себя эти горестные хлопоты, хоронят без него…

Улица по-прежнему была пуста. «Ну да, все на кладбище, — механически отметил Михаил. — Сейчас, поди, весь поселок там. Даже полиция, без которой нынче и похоронить простого человека нельзя…»

При мысли о полиции он невольно засунул руки в карманы. И вовремя, потому что через мгновение на перекрестке с Китаевым переулком буквально лицом к лицу столкнулся с двумя конными стражниками. Руки сами рванули из карманов револьверы. От неожиданности стражники растерялись, осадили коней и, не вступая в схватку, поскакали прочь, в сторону кладбища. Его они, конечно же, узнали.

Михаил зло посмотрел им вслед.

— Двое — на одного, а взять даже не попытались. Трусы!

И озабоченно:

— Сами не решились, сейчас всю свою ораву приведут. Нужно уходить. Немедленно.

До леса было еще далеко, но зато завод был рядом Если пройти напрямик, через заводскую плотину, то «фараонам» его не догнать: там лес подступает к самой реке, а в лесу он как дома, лес его в обиду не даст.

Михаил побежал к заводу, с разбегу перевалил через высокий забор и зашагал к плотине, за которой чернел спасительный лес. Он спешил, но навстречу ему уже бежали рабочие. Всех их он хорошо знал, и все они знали его. Неожиданная смерть Василия Ивановича потрясла их, и теперь, возбужденные и негодующие, они окружили Михаила. В Другое время их участию он был бы только рад, но сейчас ему приходилось рассчитывать каждую минуту. Так и сказал землякам:

— Спасибо, друзья, за добрую память об отце и прощайте: опять в лес ухожу, тороплюсь…

Между тем, побросав работу, подходили все новые и новые толпы рабочих. С теми же сочувствиями, с теми же расспросами. Но для долгих бесед времени у него сегодня не было.

— Простите, друзья, пора мне, — говорил он, пробиваясь в сторону плотины. — Сейчас сюда явится урядник со своим воинством, а мне одному воевать с ними не с руки. Так что не обессудьте. И не унывайте: наше время еще придет!

И тут вперед выступил молодой рабочий Алексей Чевардин. Когда-то он одним из первых вступил в Симскую боевую организацию большевиков, участвовал во многих ее операциях, а теперь, как и многие другие, умело конспирируясь, продолжал работать на заводе.

Обращаясь то к Михаилу, то к рабочим, он гневно размахивал кулаками и бросал в толпу горячие взволнованные слова:

— Так что же это получается, товарищи?.. Так что же это делается, симцы?.. И чего мы ждем, чего терпим? Сколько же можно терпеть этих драконов и кровопийц? Хватит молчать, хватит терпеть! Не дадим им измываться над нашими товарищами! Не выдадим им Михаила!

— Правильно! Не выдадим! Не дадим! — густо, в сотни голосов ответила ему толпа.

— А если явятся сюда, мы сумеем за себя постоять. Верно я говорю, симцы?

— Верно!

— Не дадим им Михаила!

— Долой драконов!..

Михаил хорошо понимал всю искренность этого стихийного возмущения, но ясно представлял также, чем все это может кончиться. Вскочив на груду кирпича, он сорвал с, головы картуз и, как когда-то на лесных рабочих сходках, заговорил. Тогда он призывал их к смелой решительной борьбе — и они понимали его, шли за ним. Теперь он призывал их к спокойствию — и они не хотели его слушать, свистели и топали ногами.

— Не позволим!

— Не дадим!

— Кончилось наше терпение!

Тогда он в отчаянии бросился к Чевардину.

— Они не хотят меня слушать, Алексей! Поговори с ними ты!

— Нет, Михаил, не будем тратить время на разговоры. Наше горе всегда было и твоим горем, разве не так? Теперь твое горе — наше горе, и ты не обижай народ. Вместе «фараонов» встретим. Костьми ляжем, а своего не отдадим!

Кто-то побежал в паровое отделение, и вскоре над поселком поплыл густой призывный бас заводского гудка. Теперь сюда бежали не только из самых дальних цехов, но и изо всего поселка. Сотни возмущенных рабочих запрудили заводской двор, требуя положить конец беззакониям полиции и властей.

— Успокойтесь, товарищи! — продолжал убеждать их Гузаков. — Не пришло еще время для таких открытых выступлений. Чего добьемся мы без поддержки других заводов, без наступления революции по всей стране? Дело может кончиться жертвами, а это неразумно и непростительно, товарищи!..

Потеряв всякую надежду образумить народ, Михаил уже начал раскаиваться, что поступил так опрометчиво, выбрав дорогу в лес через завод. Не появись он здесь в такое горячее время, не было бы и этого возмущения. А то, что оно преждевременно и обречено на поражение, для него было совершенно очевидно.

В паровом отделении кто-то опять налег на рычаг гудка.. И тут все увидели, как в широко распахнутые заводские ворота, стараясь не отстать от своего урядника, вливается внушительная колонна полицейских и стражников. Видя, что столкновение неизбежно, Михаил бросил и думать о своем лесе и зычно скомандовал:

— Товарищи, кто ближе к конторе — занимай телефон! Кто рядом со стройкой — запасись кирпичом! Пусть и у других найдется, чем встретить драконов. Но первыми в драку не вступать. У нас мирный митинг, понятно!

Тем временем колонна развернулась в цепь и с винтовками наперевес, стала надвигаться на рабочих. Саженях в двадцати она остановилась, и вышедший вперед урядник потребовал:

— Мне известно, что среди вас скрывается злостный большевистский агитатор и опасный государственный преступник Михаил Гузаков. Как таковой он подлежит непременному аресту и преданию суду. Вместе с ним требую выдачи и других подстрекателей к бунту. После чего всем остальным вернуться на свои рабочие места.

По притихшей настороженной толпе прошел глухой сдержанный ропот, но никто не двинулся с места.

— Повторяю: мы пришли арестовать Гузакова и других смутьянов, что постоянно подбивают вас на бунты. Не выдадите, прикажу стрелять!

Первый залп прогремел над головами и никого не тронул. Второй ударил по живой человеческой массе, и та отозвалась такой циклопической болью и яростью, какой никогда еще не видели эти старые заводские стены. В ответ на пули в полицейских полетели кирпичи, камни, молотки, куски железа — все, что было в руках и попадалось на глаза. Беспорядочно отстреливаясь, драконы покатились обратно к воротам, а следом за ними, все сметая на своем пути, хлынула гневная народная река.

Вскоре весь завод и поселок оказались в руках восставших. Местное начальство либо попряталось, либо бежало, бросив на произвол судьбы свои конторы и дела. Лишь из дома на Балашевской улице еще постреливали. Там закрылась группа стражников во главе с полицейским урядником — жалкий осколок прежней кровавой власти.

Время от времени над мятежным Симом вновь и вновь начинал трубить заводской гудок. Теперь он не казался людям унылым и давящим, как всегда, когда своим голодным утробным ором призывал на работу. Теперь он воспринимался как боевой клич, как их собственный грозный голос, как голос их общей рабочей судьбы. И люди воспрянули духом, извлекали из тайников припрятанные до времени револьверы, срывали со стен старые охотничьи ружья, бежали на завод, в контору, на главную площадь.

Вышедшие из подполья боевики, хорошо организованные, дисциплинированные, отлично владеющие любым стрелковым оружием, стали в эти часы главной опорой Гузакова. Каждое слово его ловилось на лету и выполнялось беспрекословно. Это они по его приказу организовали перевязку раненых и доставку их в заводскую больницу. Это они преградили дорогу тем, кто, опьянев от восторга легкой победы, кинулись было громить заводские цеха и службы. Это они окружили дом, где засели стражники, и вступили с противником в огневой бой.

Обезумевшие от страха полицейские стреляли в любого, кто оказывался в поле их зрения, будь то женщина или безобидный ребенок. Толстые сосновые стены укрыли их от пуль восставших, но от огня не могли спасти и они. Стоявший поблизости стог соломы вмиг был разобран на увесистые охапки, и пока одни палили по окнам, другие разложили ее под стенами дома.

Желая остановить бессмысленное кровопролитие, Гузаков предложил осажденным сложить оружие и сдаться. На его предложение те ответили ожесточенной стрельбой изо всех окон. В среде осаждавших появились новые убитые и раненые. Тогда в солому полетели горящие факелы.

— Смерть убийцам наших товарищей!

— Выкуривай огнем кровопийц!

— Бей «синих крыс»!..

Из горящего дома выскочило несколько смутно различимых в дыму фигур.

— Гляди, мужики, да это никак наш господин урядник собственной персоной!

— Да с ним тут весь его выводок: и жена, и дети. Что прикажешь делать, Михаил?

— Жену и детей отпустить на все четыре стороны, а урядника связать! — приказал Гузаков.

Пока возились с урядником, стражники вырвались из горящего дома и, отстреливаясь на бегу, кинулись к лесу. Пока преследовали стражников, сбежал урядник. Впрочем, далеко уйти ему не удалось: где-то на задворках его обнаружили симские бабы и так отделали коромыслами, что выбили из служаки не только его полицейскую спесь, но заодно и его подлую душу.

Теперь, когда в поселке не осталось ни одного представителя старой власти, а страсти победителей несколько улеглись, появилась возможность обдумать происшедшее. О нем, надо полагать, уже знают на соседних заводах, а то и в самой Уфе, так что с часу на час со стороны станции нужно ожидать солдат и казаков. Расправа, конечно, будет жестокой, и надо сделать все, чтобы по возможности уменьшить ее слепую карающую силу.

Потом, как всегда, будет суд. Но судить будут не тех, кто поднял оружие на народ, не тех, кто убивал, а тех, над кем измывались веками, кого убивали сегодня.

Мертвым не страшно: они уже никому на земле не подсудны. Но как быть с ранеными? Раненых легко Михаил приказал перевязать и укрыть по домам. Товарищей с тяжелыми ранениями свезли в больницу. За них сердце болело в первую очередь: как отнесутся каратели к ним? Неужто и на беспомощных поднимется подлая рука насильников и убийц?

Михаил обошел всех, кто находился в больничных палатах, каждому сказал теплое ласковое слово, каждого, как мог, ободрил. У койки Алеши Чевардина задержался дольше всех. Раненый одним из первых, Чевардин потерял много крови и теперь лежал без сознания. Когда Михаил уже поворачивался, чтобы уйти, тот на минуту очнулся. Тонкие бескровные губы слегка дрогнули в улыбке, в глазах затеплилась пригасшая от боли синева.

— Как там, сотник, чья взяла?

— Завод и поселок наши. На улицах — ни одного «фараона».

— Совсем — ни одного?

— Совсем, Алеша. Считай, что революция в Симе победила.

— Хорошо! Всю жизнь об этом мечтал…

— Но скоро здесь будут казаки!

— Все одно — хорошо…

Чевардин был настолько слаб, что даже этот короткий разговор отнял все его силы. Помолчав, он глазами попросил Михаила наклониться и горячо прошептал:

— А теперь, Миша, уходи. В лес, в горы, в другие края — до лучших времен. Спасибо тебе за все. И прощай.

— А как же вы? — вспыхнул Михаил. — Как могу я бросить вас теперь? На муки, на растерзание палачам?

— Уходи, так будет лучше всем. А народ… он, Миша, все превозмогет… и возьмет еще свое… не горюй…

На крыльце больницы фельдшер в окружении толпы женщин осматривал раненого мальчика. Помогала ему рослая стройная девушка в белом халатике и такой же белой косынке. Увидев Гузакова, она кинулась к нему.

— Миша! Да пустите же меня к нему!.. Миша!..

Растолкав баб, девушка сбежала вниз и, бледная, с глазами, переполненными слезами и ужасом, заслонила ему дорогу.

— Что ты наделал, Миша? Посмотри, сколько смертей, сколько крови вокруг! Неужели одной могилы твоего отца было мало? Зачем понадобилось еще это? Зачем, зачем?

Это была Мария.

Михаил качнулся ей навстречу, не способный от радости сразу вникнуть в смысл ее слов, но она жестом остановила его.

— Посмотри, на руках моих кровь. А сколько ее там, на заводском дворе и на площади! К чему все это? Чего ты добился, кому и что доказал?

Когда он понял, наконец, в чем обвиняет его эта красивая растерянная девушка в белом, девушка, которая этой осенью должна была стать его женой, все в нем возмутилось и заклокотало.

— Что ты говоришь, Мария! Разве это я стрелял? Разве это мы стреляли? И вообще, где ты была, когда эти драконы-опричники расстреливали нас на заводском дворе?

— На похоронах твоего отца я была, Михаил. Там, где не было тебя…

— Так и в этом, по-твоему, виноват я? Не они, а я? Я?

Это было так несправедливо и жестоко, что спазмы сдавили горло и туман застлал глаза. Чтобы этого не заметили, Михаил грубо спихнул ее с дороги и быстро зашагал прочь, к поджидающим его боевикам.

Те в это время оживленно обсуждали волновавший всех вопрос: что делать дальше? Радость победы была огромна, жажда сразиться с карателями — еще больше, но беда — мало оружия. Десяток револьверов, столько же охотничьих ружей — разве же это сила против царева войска? Не сила, конечно, это понимали все, но не сдавать же поселка просто так, за здорово живешь? Не об этом мечтали, не к этому готовили себя эти ребята.

Не вступая в разговор, Михаил направился в заводскую контору. Здесь были люди повзрослее его боевиков, мужики опытные, рассудительные, умеющие трезво, без излишнего задора оценить обстановку. И оценили они ее правильно.

— Расходиться пора, Михаил. Нам по домам, тебе — куда понадежнее. Дорого нам эти часы свободы достались, но теперь-то мы хоть знаем, что это такое. Знаем и не забудем никогда!

На его уходе настаивали все.

— Не бежать уговариваем, а сберечь себя для будущего. Или, думаешь, на этом все уже и решилось?

Михаил не перечил, знал: правильно рассудили земляки. Приказав своим боевикам сегодня же снова «рассыпаться», он сел на приготовленного для него коня и поскакал вон из поселка. На кладбище он нашел свежую могилу отца, молча постоял у изголовья, потом низко поклонился, взял коня под уздцы и тяжелым медленным шагом вошел в лес.

Глава четвертая

Эту первую ночь в Уфе Иван запомнит надолго. От товарища Вари его увела высокая неразговорчивая девушка с усталым строгим лицом и выбивающимися из-под платка рыжими волосами. Поводив с полчаса по улицам, она сдала его какому-то семинаристу — картавящему и заикающемуся, а потому тоже весьма молчаливому. Семинарист оказался большим любителем везде и всюду срезать углы. Он долго таскал его по каким-то проходным дворам и переулкам, пока не вывел снова к дому товарища Вари.

— Я уже был здесь, — устало предупредил Иван.

— Вы были у Варвары Дмитриевны? — неожиданно пространно удивился тот и повел его дальше.

Они опять долго плутали дворами, обычно, наверное, очень грязными, но сегодня с вечера все крепко прихватило морозом, и это замечалось меньше.

На Аксаковской улице любитель срезать углы сдал его другому молодому человеку, весьма приятному и не менее молчаливому. Этот темным дворам явно предпочитал праздничные фейерверки и вел его под самыми яркими фонарями, по самым центральным улицам. Свернув в одном месте направо, а в другом налево, они преодолели глубочайший овраг, в темноте перелезли через шаткую изгородь и постучались в чье-то окно.