Впервые в Библии

Как мы помним, чувство страха не было внове для первого еврейского царя. Он уже боялся народа, потом боялся Самуила, а теперь начал бояться и Давида. Но на сей раз страх сочетался в нем не только с завистью и подозрительностью, но и с любовью — ведь она была самым первым чувством, которое он испытал к Давиду поначалу.

Да, эта любовь, с которой начались их асимметричные отношения, не исчезла и позднее. Не так легко это происходит. Если бы Давид сделал Саулу какое-нибудь зло, если бы он предал его, обманул, украл у него что-нибудь — тогда эта любовь и впрямь могла бы сойти на нет, хотя и тогда вряд ли исчезла бы абсолютно. Но Давид не сделал Саулу ничего подобного. Он доводил его до бешенства самим своим обаянием, своими талантами, способностью вызвать любовь в сердце ближнего, включая сердце самого Саула. Он завоевал это сердце с такой же небрежной легкостью, с которой ему удавалось все. Он ранил душу Саула самим своим существованием и своей сутью. «С того дня и потом» все, что когда-то пробудило в сердце Саула любовь к Давиду, пробуждает в нем также враждебность, зависть и страх. Он любит его, боится его и хочет избавиться от него.

Отныне Саул уже не мог видеть Давида рядом с собой. Возможно, он даже опасался, что снова сделает что-нибудь ужасное, если тот появится перед ним. Он решил убрать его подальше и назначил «тысяченачальником». Это не было продуманным решением умного властителя, продвигающего преданных ему людей, — то была грубая ошибка, продиктованная чисто эмоциональными причинами. Назначение на высокую военную должность вне дворца освобождало Давида от постоянного надзора и контроля и позволяло ему сколотить группу преданных сподвижников вдали от царских глаз. Он весьма преуспел в новой должности: «И он выходил и входил перед народом». На языке Библии «выходить и входить перед народом» означает «стать во главе», и теперь страх Саула еще более возрос. «И страшился его», — сказано сейчас. Язык распределяет чувства по степени, и «страх» сильнее «боязни»[36].

Страх подтолкнул Саула ко второй попытке покончить с опасностью. Эта попытка была более изощренной и хитрой. Саул предложил Давиду в жены свою старшую дочь Мерову, но потребовал за это, чтобы тот отправился на войну с филистимлянами. «Пусть не моя рука будет на нем, но рука Филистимлян будет на нем», — думал он, надеясь, что Давид погибнет в одном из боев. Но потом Мерова была почему-то отдана в жены другому, и Саул предложил Давиду Михаль[37], свою вторую дочь, которая, как он знал, любила его.

Давид преисполнился опасений: «Разве легко […] быть зятем царя? я — человек бедный и незначительный». Он явно увиливает, ссылаясь на то, что у него нет денег, необходимых для выкупа за царскую дочь. Ухватившись за эти слова, Саул заявил, что готов удовлетвориться «краеобрезаниями» (крайней плотью) сотни филистимлян. Тут читатель вправе улыбнуться. Кому не известно, что только евреи восьмидневного возраста беспрепятственно вверяют свою крайнюю плоть постороннему человеку? Взрослые, а к тому же неевреи, будут самоотверженно сражаться с любым, кто вздумает отнять у них это крохотное сокровище. Саул явно надеялся, что в попытке собрать столь трудный выкуп Давид будет убит, но, увы, — продолжая идти от победы к победе, тот вернулся во дворец даже не с одной, а с двумя сотнями крайних плотей убитых филистимлян.

Да, поистине огромные неприятности доставлял царю этот румяный и красивый парень, который однажды пришел к нему и удивил игрой на струнах, другой раз явился, неся в руке отсеченную голову побежденного великана, а теперь принес полную корзину необрезанных филистимских членов. Не приходилось сомневаться — только Божья помощь способна даровать человеку такую удачу. «И стал Саул еще больше страшиться Давида, и сделался врагом его на всю жизнь».

«Разве мало у меня сумасшедших?»

Теперь попытки устранить Давида стали совсем откровенными, и такими же стали речи Саула. Он уже напрямую говорил слугам и сыну Ионафану[38] о необходимости убить Давида. Но Ионафан не только сообщил об этом самому Давиду, но и отца сумел убедить отказаться от коварных планов. Саул даже поклялся сыну «Богом живым», что не убьет Давида, и тот снова вернулся во дворец. Но когда Давид одержал еще одну победу над филистимлянами, злой дух тоже вернулся во дворец и снова поразил того, кто искал Давидовой смерти.

На сей раз, как я уже упоминал раньше, Саул послал слуг убить Давида в его собственном доме, но теперь этот замысел сорвала его дочь Михаль (Мелхола). Она предпочла сохранить верность мужу, а не отцу, открыла Давиду, что его ищут убийцы, и спустила на веревке из окна, чтобы он незаметно убежал.

В 20-й главе 1–й книги Царств враждебность Саула достигает апогея. Читатель может заглянуть в текст и уяснить детали. Я советую ему обратить внимание на самоотверженность Ионафана. Этот смелый и прославленный воин, очень любимый народом, уже понял, что именно Давид, а не он унаследует престол Саула. Более того, он счел это справедливым. Он только попросил Давида не посягать в будущем на семя Саула и заклял его в этом любовью своей, «ибо любил его, как свою душу».

Саул, в значительной степени справедливо, расценил такое поведение Ионафана как измену семье и себе лично. В очередном приступе безумия он снова швырнул копье, но на этот раз уже не в Давида, а в собственного сына. Он и на этот раз промахнулся, и, читая текст, мы начинаем понимать, что эти регулярные промахи свидетельствуют не только об утрате былой меткости и о явной растерянности, но также о подспудном нежелании попасть, об отчаянной попытке выразить таким способом мучительное душевное раздвоение.

Что касается Давида, то он с тех пор больше во дворец не возвращался. Он отправился в город священников Номву, сказал там, будто царь послал его с тайным заданием, и под этим предлогом запасся едой и оружием. И не просто оружием — он взял меч Голиафа, отданный туда на хранение. Из Номвы он продолжил свое бегство через территорию своих злейших врагов-филистимлян, через их львиное логово — владения Анхуса, царя Гефа, откуда был родом Голиаф.

Появление Давида на родине Голиафа, да еще с мечом Голиафа в руке, свидетельствует, конечно, о невероятной дерзости, но еще и о том, что он был в отчаянном положении. И действительно, слуги Анхуса узнали его и сказали об этом своему царю, и тогда Давид, спасая свою жизнь, прикинулся сумасшедшим. Когда его привели к царю, изо рта у него текла слюна и он рисовал пальцем на стенах. Увидев это, Анхус рассердился на слуг и в раздражении произнес одну из самых симпатичных фраз в Библии: «Видите, он человек сумасшедший; для чего вы привели его ко мне? Разве мало у меня сумасшедших, что вы привели его, чтобы он юродствовал предо мною?» Похоже, что у филистимлян было чувство юмора, которое, кстати, прекрасно описано в замечательной книге Жаботинского «Самсон», — юмора, которым израильтяне тех дней не обладали, а если обладали, то, значит, редакторы Библии позаботились хорошенько его отцензурировать.

Благополучно выбравшись из Гефа, Давид попытался укрыться в пещерах на побережье Мертвого моря, но Саул неутомимо преследовал его. К тому времени душевное здоровье царя расстроилось всерьез. Охваченный параноидальной подозрительностью, он уже видел изменников во всех своих приближенных, и в первую очередь в Ионафане. Он уже не ограничивался швырянием копья и посылкой убийц, а привлек к погоне за Давидом всю свою армию. Для начала он послал ее в Номву, этот «город священников», где Давиду предоставили помощь, и велел своим людям уничтожить там всех, «и мужчин и женщин, и юношей и младенцев, и волов и ослов и овец». Этим повтором Моисееева наказа об амалекитянах автор заостряет мысль, которую заинтересован подчеркнуть: по отношению к священникам Номвы Саул проявил именно ту беспощадную жестокость, которую когда-то отказался проявить по отношению к царю амалекитян.

Из Номвы, продолжая погоню, Саул повел свою трехтысячную армию в Иудейскую пустыне, на юг от горы Хеврон. Число «три тысячи» здесь не случайно. Основывая свое царство, Саул создал постоянную армию именно такой численности. Это поясняет нам, что он взял с собой для погони за Давидом всех своих солдат.

И действительно — отныне и до конца своих дней, если не считать одной войны с филистимлянами, Саул занимался только этим делом. «Саул искал его всякий день; но Бог не предал Давида в руки его», — говорится в 1-й книге Царств (глава 23). Но один раз между ними все же произошла трогательная встреча, свидетельствующая о том, что отношение Саула к Давиду по-прежнему осталось двойственным и сложным. Дело было так: Давид с четырьмя сотнями своих людей спрятались в глубине большой пещеры, а Саул вошел туда «по нужде», то есть, видимо, омыть ноги в подземном ручье, отдохнуть от жары в приятной прохладе, а возможно, — и справить нужду в прямом смысле этого слова. Люди Давида начали подбивать своего предводителя воспользоваться удобным случаем и прикончить человека, который так неутомимо охотится за ним. И Давид действительно подкрался к Саулу в темноте, но удовольствовался лишь тем, что отрезал полу его плаща.

«Да не попустит мне Господь сделать это господину моему, помазаннику Господню, чтобы наложить руку мою на него; ибо он помазанник Господень», — сказал он своим людям. В этих словах ощущается насмешка, но я предпочитаю трактовать их как декларацию принципов. Этими словами Давид как бы провозглашал, что еврейский царь, какой бы он ни был, есть помазанник Божий, на жизнь которого нельзя посягать ни в какой ситуации и ни при каких условиях. И нам становится понятно, что, пока первый еврейский царь, вместо того чтобы заниматься государственными делами, исступленно и слепо гоняется за своим соперником, второй царь уже закладывает законодательные основы своего будущего царства.

Когда Саул вышел из пещеры, Давид вышел за ним следом и окликнул. Саул обернулся, и Давид показал ему лоскут отрезанной ткани. Видишь, как бы сказал он этим, я мог тебя убить, но не сделал этого.

«Нет в руке моей зла, ни коварства, и я не согрешил против тебя; а ты ищешь души моей, чтоб отнять ее, — крикнул он. — Да рассудит Господь между мною и тобою, и да отмстит тебе Господь за меня; но рука моя не будет на тебе».

Он даже назвал Саула «отец мой», и Саул, услышав эти слова, разразился слезами. «Твой ли это голос, сын мой Давид?» — проговорил он сквозь слезы, и тут мы наконец понимаем, в чем истинная суть происходящего. Несмотря на всю враждебность Саула к Давиду и весь его страх перед ним, несмотря на таланты своего сына Ионафана, его достоинства и смелость, Давид — вот тот сын и наследник, которого Саул хотел бы иметь. И вполне возможно, что уже с той минуты, когда Саул понял, что Давид действительно унаследует его царство, он начал в глубине души называть его «сыном». Не случайно он во всеуслышание признал теперь, что Давид будет царствовать после него, и взял с него клятву не покушаться на его семя, на дом Саула. И Давид поклялся ему в этом, как раньше поклялся Ионафану. Но, в отличие от обещания, данного Ионафану, клятву, данную Саулу, Давид не выполнил.

«Благословен ты, сын мой Давид»

Саул тоже не выполнил свою клятву — не искать смерти Давида. Одержимость вновь овладела его душой, и он возобновил преследование, устремившись на поиски Давида в глубину пустыни Зиф[39].

Давиду снова представилась возможность избавиться от своего безжалостного преследователя, потому что он застиг Саула и его стражу спящими, но он снова сказал своим людям: «Да не попустит Господь поднять руку мою на помазанника Господня». На этот раз он забрал у спящего царя его копье и кувшин с водой.

Оба эти рассказа, об отрезанном тайком куске плаща и о взятых тайком копье и кувшине, очень похожи и оба не вызывают доверия. Невероятно, чтобы четыреста воинов Давида так удачно спрятались в пещере, что воины Саула не заметили их следов и не обнаружили их присутствия. Невероятно, чтобы царь вошел в пещеру без предварительной проверки и один, без всякого сопровождения. Невероятно, чтобы вся армия Саула, все три тысячи его воинов, одновременно уснули и оставили своего царя без охраны. Библия тоже объясняет все это чудом («Ибо сон от Господа напал на них»), так что не исключено, что все это — обыкновенные солдатские байки, из тех, что рассказываются во все времена во всех местах и войнах.

Как бы то ни было, на этот раз Давид поднялся на вершину холма, выкрикнул оттуда имя Саулова военачальника Авенира, сына Нира, и стал насмехаться над ним за то, что тот не охранял своего царя, как положено.

«И узнал Саул голос Давида, и сказал: твой ли это голос, сын мой Давид?»

Аналогичную фразу он произнес, как мы помним, в рассказе о пещере, и уже там он обещал Давиду прекратить преследования. Теперь он повторил это обещание, но на сей раз — перед всеми своими воинами, что опять же свидетельствует о душевном надломе, но одновременно — и о складе личности: Саул был из тех, кто руководится минутными эмоциями, а не разумом и расчетом. Но на Давида эмоции царя не произвели особого впечатления. Он давно уже разгадал характер Саула и понимал, что нельзя полагаться на его обещания. Не потому, что Саул лжец или мошенник, а потому, что он одержим и душевно раздвоен.

В пустыне Зиф Саул простился с Давидом со словами: «Благословен ты, сын мой Давид: и дело сделаешь, и превозмочь превозможешь». И хотя после этого он повернул свою армию обратно, Давид ему не поверил и снова бежал в Геф, но на этот раз явился к царю Анхусу не один и уже не должен был притворяться безумцем. Он пришел во главе своего отряда — а то была сила, которой не стоило пренебрегать, — и произвел такое благоприятное впечатление на Анхуса, что тот дал ему для жительства город Циклаг[40].

Усилившись благодаря присоединению Давида, филистимляне снова поднялись на войну с Саулом. На этот раз они расположились станом в Сунаме, к северу от сегодняшней Афулы. Глубина их вторжения говорит о том, насколько ослабела власть Саула на севере, пока он и его армия занимались погоней за Давидом на юге. В начале царствования Саула положение Израиля было таким жалким, что филистимляне держали гарнизон в Гиве, на территории колена Вениамина, к которому принадлежал сам Саул. В те времена израильские войска вынуждены были собираться далеко к востоку от Гивы, в долине Иордана. Но тот поединок, в котором Давид убил Голиафа, происходил, как мы помним, в долине а-Эла, то есть много западней, вблизи территории филистимлян. Это значит, что Саулу удалось отодвинуть врагов в сторону прибрежной равнины. Но за то время, что он занимался преследованием Давида, филистимляне вновь усилились и опять продвинулись далеко на восток, вплоть до Изреельской долины.

Накануне битвы Саула охватил страх. Господь не отвечал ему — ни в сновидениях, ни через своих представителей на земле. В отчаянии он попросил слуг найти ему колдунью, способную вызывать духи умерших. В свое время Саул приказал истребить всех колдуний в стране. Сейчас слуги открыли ему, что одна из них осталась в Эйн-Доре (Аэндоре), недалеко от их лагеря на горе Гильбоа. Саул переоделся и пошел к ней. Я так и вижу, как он идет вверх по тому вади, что тянется между сегодняшними деревнями Кфар-Иехезкель и Гева, прячась от филистимских дозорных, и выходит, наконец, к подножью холма Гиват-а-Море.

Этот поход глубоко символичен — ведь колдунья по своей природе и роду деятельности олицетворяет ворота в бездны преисподней и в глубины человеческого сознания. Перед нами, следовательно, окончательная капитуляция Саула перед темными началами в собственной душе. Поход к Аэндорской колдунье — начало его пути к смерти.

Колдунья не узнала царя. Она даже сказала ему: «Ты знаешь, что сделал Саул, как выгнал он из страны волшебников и гадателей; для чего же ты расставляешь сеть душе моей, на погибель мне?» Но когда он попросил ее вызвать дух Самуила, она поняла, кто стоит перед ней, и крикнула: «Зачем ты обманул меня? ты — Саул». Тем не менее царь сумел успокоить ее. Затем он спросил, что она видит.

«Она сказала: выходит из земли муж престарелый, одетый в длинную одежду. Тогда узнал Саул, что это Самуил».

У Самуила, как и у Ильи — пророка, эта длинная верхняя накидка — личный опознавательный знак, и, хотя я уже писал об этом в упомянутой выше книге «Библия сегодня», позволю себе все же повториться и снова высказать предположение, что привычка Самуила всегда кутаться в накидку родилась в те дни, когда он был еще маленьким и мать отдала его в «дом Господа в Силом». «Верхняя одежда малая» — такими трогательными словами описывает его накидку Библия — была ежегодным материнским подарком сыну, и с годами она становилась все больше и больше и так, постепенно, стала символизировать в глазах сына любовь матери. и его связь с нею. Я допускаю, что тот безудержный гнев, в который пришел Самуил, когда Саул нечаянно порвал полу этой накидки, питался теми же детскими воспоминаниями.

Первые же слова, произнесенные Самуилом после того, как Аэндорская колдунья вызвала его из преисподней, свидетельствуют о том, что как бы мы ни хвалили и ни прославляли умерших на похоронах и поминовениях, смерть их все-таки не красит. Мертвый Самуил остался таким же, каким был при жизни. Он и на том свете не расстался ни со своей любимой накидкой, ни со своим дурным характером. Из темных глубин Саулова подсознания восстал все тот же фанатичный, злопамятный и жестокий служитель Господень. Первым долгом он напомнил Саулу, как тот пощадил царя амалекитян и не зарезал амалекитянских животных, после чего провозвестил, что за этот ужасный грех Саул будет наказан в завтрашнем сражении: погибнет не только он сам, но и его сыновья.

Как и следовало ожидать, слова Самуила привели Саула в отчаяние. А поскольку у него к тому же весь тот день не было ни крошки во рту, то теперь он попросту свалился от удара. «Пал всем телом своим на землю», — говорит Библия. Колдунья испугалась за него, заторопилась подать ему хлеба, но Саул отказывался есть и согласился только после того, как его упросили слуги. В лагерь он вернулся, ясно сознавая, что его ожидает. Он уже примирился со своей судьбой. И на свое последнее сражение вышел, зная о своем неизбежном поражении и смерти. Но даже в том бою, где ему неизбежно предстояло погибнуть, он доказал, что в его измученной душе таится большая сила. Он мог бы попытаться бежать, или сдаться, или отступить, чтобы подготовиться заново. Но он вышел на бой, хотя знал, что умрет. В сущности, его самоубийство началось уже в эту минуту, задолго до того, как он упал на свой меч в конце проигранного сражения.

Филистимляне одержали решительную победу, и израильская армия бежала вверх, на высоты Гильбоа[41]. Все, кому знакома местная топография, знают, насколько круты и обнажены северо-западные склоны этой горы. Филистимляне убили троих сыновей Саула, включая Ионафана, а потом их лучники опознали самого царя, и в его сторону понеслись стрелы. Саул был изранен и попросил оруженосца заколоть его мечом, чтобы враги не захватили его живым и не стали измываться над ним. Но оруженосец отказался, и тогда каждый из них пал на свой меч.

Наутро, когда филистимляне пришли «раздеть павших», то есть собрать оружие и одежду погибших, они обнаружили трупы царя и его сыновей. Они отрезали голову Саула и отослали ее в свою страну вместе с его оружием, чтобы засвидетельствовать свою победу. А обезглавленное тело Саула вместе с телами его сыновей они повесили на стенах близлежащего Бейт-Шеана (Бефсана).

«И услышали жители Иависа Галаадского о том, как поступили Филистимляне с Саулом. И поднялись все люди сильные, и шли всю ночь, и сняли тело Саула и тела сыновей его со стены Бефсана, и пришли в Иавис, и сожгли их там. И взяли кости их, и погребли под дубом в Иависе, и постились семь дней».

«Давид все более и более усиливался»

Тому, кто поднимется сегодня на восточные вершины Гильбоа, на горы Малхишуа и Авинадав, названные по имени павших сыновей Саула, сразу откроется маршрут, которым шли люди из Иависа Галаадского. К юго-востоку спускается в Иордан высохшее вади — библейский «ручей Явеш»[42]. Смельчаки сошли по нему на запад, а достигнув Иордана, повернули на север по его долине и дошли до Бейт-Шеана. Они сняли тела Саула и его сыновей со стены и вернулись обратно тем же путем. Они сделали все это за одну ночь, запомнившуюся полным бесстрашием и огромным напряжением сил, и это было выражением их последней благодарности тому, кто спас их город и их самих в начале своего царствования, за многие годы до того.

То был последний, посмертный поход царя Саула, но интересно, что с той же горы Гильбоа можно увидеть и маршрут его самого первого похода — против аммонитян. Тогда, как мы помним, Саул спустился по ручью Везек, южнее Гильбоа, на восток к Иордану, разделил свои силы на три части, напал на аммонитян и спас Иавис Галаадский — город, чьи мужчины за несколько поколений до того были перебиты поголовно, а девушки взяты в плен, чтобы сохранить от вымирания его род — колено Вениамина.

Кажется, что здесь и можно завершить наш рассказ — взглянуть с чувством восстановленной справедливости и нравственного удовлетворения на этот замкнувшийся круг событий, на маршрут последнего похода Саула и его первого похода и сказать, что история, которая началась ужасной судьбой наложницы в Гиве и продолжилась кровавой братоубийственной войной, разрушением города, убийством его мужчин и уводом его дочерей, имела своим продолжением семейные связи, помощь и спасение и завершилась подлинно благородным поступком. Но завершить на этом все-таки нельзя. Хотя Саул и его сыновья погибли, другие члены его семьи остались живы, и об их судьбе тоже стоит рассказать — она не лишена определенной поучительности.

Сразу же после гибели царя и его сыновей Давид поднялся из пустыни в нагорный Хеврон и провозгласил себя царем Иудеи. Он наперечет знал всех уцелевших из дома Саула. Первым и главным среди них был Авенир, сын Нира, военачальник и дядя царя. В библейском рассказе не говорится, что он делал и чего не делал во время сражения на Гильбоа, как спасся и куда сбежал, но ясно, что он не погиб. Теперь он стал самым сильным человеком в семье и единственным, кто мог представлять реальную опасность для Давида. Кроме того, остались Иевосфей, сын Саула от наложницы Рицпы, и Мемфивосфей, сын Ионафана и внук Саула, а также сама Рицпа, дочь Айи, и другие сыновья, которых она родила Саулу. Как мы помним, Михаль (Мелхола), дочь Саула, которая в прошлом была женой Давида, была отдана отцом Фалтию, сыну Лаиша, и от этого брака (или же от брака ее сестры Меровы) у Саула тоже остались внуки. Что же произошло с ними и со всем домом Саула в целом?

Первым действием Давида в качестве царя было пылкое выражение благодарности людям Иависа Галаадского за ту последнюю честь, которую они оказали Саулу и его сыновьям после их смерти. Он также обещал воздать им за это: «И ныне да воздаст вам Господь милостию и истиною; и я сделаю вам благодеяние за то, что вы это сделали. Ныне да укрепятся руки ваши, и будьте мужественны, — закончил он свое послание к ним, — ибо господин ваш Саул умер, а меня помазал дом Иудин царем над собою» (2 Цар. 2, 6–7).

Давид демонстрирует здесь завидную политическую мудрость. Люди Иависа Галаадского были самыми верными подданными Саула и только что доказали свою преданность, силу и мужество. Поэтому Давид обращается к ним вполне дружелюбно, но при этом пользуется случаем, чтобы объяснить им новую расстановку сил. Интересно, что Давид пока не обращается к Авениру, как будто объявляя этим, что не придает ему особого значения. Между тем Авенир уже успел возвести на опустевший трон Саула его сына Иевосфея, что сделало столкновение между двумя племенными образованиями, южным и северным, иудейским и израильским, практически неизбежным. И росток этого столкновения не замедлил проклюнуться.

Место происшествия: большой пруд в Гаваоне, во владениях колена Вениамина, на границе между Иудеей и Израилем. Участники: со стороны дома Саула — Авенир со своими людьми, со стороны Давида — трое его племянников, Иоав, Авесса и Асаил, сыновья его сестры Саруи, а также их слуги. «И засели те на одной стороне пруда, а эти на другой стороне пруда», — рассказывает Библия (2 Цар. 2, 13).

Авенир предложил: «Пусть встанут юноши и поиграют перед нами».

«Пусть встанут», — сказал Иоав.

«И встали […] схватили друг друга за головы, вонзили меч один другому в бок».

С этого начался настоящий бой, в котором пали триста шестьдесят из воинов Израиля и двадцать из воинов Иудеи. Победили, понятно, люди Давида, но один из убитых от Иудеи был погнавшийся за Авениром Асаил, брат Иоава и Авессы. А его убийцей был сам Авенир. Читатель, ожидающий рассказа о кровной мести, не будет разочарован. Но поначалу Библия говорит только: «И была продолжительная распря между домом Сауловым и домом Давидовым. Давид все более и более усиливался, а дом Саулов все более и более ослабевал» (2 Цар. 3, 1). Действительно, Давид начал понемногу обустраиваться в Хевроне, взял себе нескольких жен, родил нескольких сыновей, и все время посылал военные отряды во владения Иевосфея, а дом Саула как мог отбивался от этих вылазок, потому что был поглощен внутренней распрей: Авенир «вошел» к Рицпе, дочери Айи, бывшей наложнице Саула, Иевосфей упрекнул его в этом, и тогда Авенир пришел к бешенство и объявил испуганному Иевосфею, что отнимет у него трон и передаст Давиду, чтобы тот владел всей страной от Дана до Беер-Шевы (Вирсавии). Так он в конце концов и поступил: отправил посланцев к Давиду, предложил ему союз и пообещал, что убедит все колена Израиля перейти к нему в подчинение.

Давид согласился, но потребовал, чтобы предварительно Авенир вернул ему Михаль (Мелхолу), дочь Саула, которая была отдана, как я уже говорил, Фалтию из Галима. Это не было требованием все еще любящего и тоскующего мужчины — то было требование царя, которым руководили чисто политические мотивы. Библия даже не описывает встречу Давида и Михали и обходит молчанием чувства воссоединившихся супругов — она предпочитает упомянуть о расставании Михали с Фалтием и о его безутешных рыданиях, — но об этом я еще расскажу несколько позже.

Лишь теперь, убедившись, что Авенир выполнил условие, Давид пригласил бывшего Саулова военачальника к себе в Хеврон, где они обсудили последующие совместные действия. Затем Авенир покинул дворец Давида, чтобы возвратиться к себе домой. Но едва он отъехал, как в Хеврон вернулись Иоав и его воины. Весть о том, что убийца брата гостил в доме Давида, привела Иоава в ярость. Можно предположить, что его оскорбил также тот факт, что он не был посвящен в интригу. А возможно, он опасался, что в обмен за помощь Давиду Авенир получит должность командующего армией. Как бы то ни было, Иоав ворвался к царю и выкрикнул, что Авенир несомненно приходил со шпионскими целями и его ни за что нельзя было отпускать. И тут же, выбежав от Давида, самочинно послал своих людей, чтобы под ложным предлогом вернуть Авенира в Хеврон. Авенир вернулся, Иоав встретил его у городских ворот и зарезал собственными руками. Отсроченная месть состоялась.

Но Давид умел извлечь сладкое из горького. Он устроил Авениру роскошные похороны и хорошо разыграл сцену глубокого сожаления и скорби, включая плач и пост. Ему важно было показать, что он никак не причастен к убийству Авенира, но все, кто присутствовал на похоронной церемонии, поняли, что это убийство было ему весьма на руку, и это понимают также все, кто читает этот рассказ сегодня.

Что же касается Иевосфея, сына Саула, марионеточного царя, поставленного Авениром над Израилем, то он был убит двумя своими армейскими командирами, двумя братьями, которые отсекли его голову и принесли Давиду, рассчитывая — по глупости или по наивности — на вознаграждение. Разумеется, Давид, верный своему принципу «неприкосновенности помазанников», немедленно казнил обоих, а их ужасное подношение велел положить в могилу Авенира.

Теперь во всем доме Саула не осталось людей, которые могли бы предотвратить распространение власти Давида. Он стал царем всей Страны, как Иудеи, так и Израиля, захватил у иевуситов Иерусалим и начал укреплять свое царство. Но прежде он решил выполнить свое обещание покойному другу Ионафану. 9–я глава 2–й книги Царств открывается словами: «И сказал Давид: не остался ли еще кто-нибудь из дома Саулова? Я оказал бы ему милость ради Ионафана». И он действительно нашел старого Саулова слугу по имени Сива, который рассказал ему, что у Ионафана есть сын по имени Мемфивосфей, который живет в Лодеваре, что за Иорданом.

«От начала жатвы до того времени,

пока не полились на них воды»

Мемфивосфей был инвалидом. Библия рассказывает, что ему было пять лет, когда гонцы принесли весть о гибели Саула и Ионафана. Нянька схватила его, побежала к гонцам и на бегу уронила ребенка. С тех пор он стал хромым. Сейчас, после долгих лет страданий и сиротства, Мемфивосфей наконец удостоился лучшей участи. Давид приказал отдать ему личные земли Саула и велел Сиве обрабатывать этот участок и приносить урожай своему господину. Самого же внука Саула он пригласил в Иерусалим. «И жил Мемфивосфей в Иерусалиме; ибо он ел всегда за царским столом. Он был хром на обе ноги» (2 Цар. 9, 13).

Похоже, что этот расклад пришелся не по вкусу Сиве. Он долго ждал случая, и этот случай подвернулся ему спустя много лет, во время мятежа Давидова сына Авессалома. Давид бежал тогда от сына из Иерусалима, и тут появился Сива с парой ослов, навьюченных провиантом. Когда Давид спросил, где Мемфивосфей, Сива ответил, что тот остался в Иерусалиме в надежде, что после мятежа получит царство, которое было положено его отцу Ионафану.

В этих словах не было никакой логики. С чего это Авессалом отдал бы Мемфивосфею половину царства, которое надеялся завоевать в случае успеха мятежа? Но Давид пришел в ярость и сказал Сиве: «Вот тебе все, что у Мемфивосфея!» И Сива ответил низким поклоном и угодливыми словами, вполне соответствовавшими его низменной душе: «Да обрету милость в глазах господина моего царя!»

Когда мятеж Авессалома был подавлен и Давид победителем вернулся в Иерусалим, Мемфивосфей вышел ему навстречу. Тут выяснилась правда. Сива просто обманул его и не взял на осла. Из-за хромоты Мемфивосфею пришлось остаться дома, где он сидел в трауре, «не омывал ног своих, не заботился о бороде своей». Но Давиду лень было разбираться, кто говорил правду — Сива или Мемфивосфей, и он принял решение разделить владение Саула между ними. Это учит нас, что уже в библейские времена выгода была на стороне мошенников.

О трагической судьбе самых последних потомков первого еврейского царя Библия рассказывает в 21–й главе 2–й книги Царств. Эта глава открывается сообщением о жутком голоде, воцарившемся в Стране после мятежа Авессалома. Читатель догадывается, что этот голод (равно как и предшествовавшие ему несчастья — изнасилование Фамари, убийство Амнона и мятеж Авессалома) были посланы Давиду в наказание за его грех с Вирсавией (Батшевой) и убийство ее мужа Урии. Давид тем не менее обратился к Господу за разъяснениями, и Господь, к большому облегчению царя, разъяснил, что наказания посланы, оказывается, не Давиду, а покойному Саулу и его «кровожадному дому», за то якобы, что тот некогда напал на гаваонитян.

Эти «гаваонитяне» были маленьким племенем, жившим в древнем Ханаане во времена его завоевания израильтянами (книга Иисуса Навина, глава 9). Испугавшись участи, постигшей другие ханаанские племена, они обманули вторгшихся израильтян и притворились, будто являются чужеземцами, жителями далекой страны, и тогда Иисус Навин заключил с ними союз и обещал им безопасность. Когда обман открылся, он их пощадил, но в наказание назначил на самые черные работы — они стали лесорубами и водоносами. Гаваонитяне жили в своих поселениях на территории колена Вениамина и, видимо, не были с вениамитянами в хороших отношениях, если навлекли на себя гнев Саула. Впрочем, навлекли ли? До того как Давид поговорил с Господом, Библия почему-то ни разу не упоминала о нападении Саула на гаваонитян.

Тем не менее Давид, «выяснив» для себя причину продолжавшегося три года голода в Стране, обратился к гаваонитянам и спросил, что они хотят получить за то, чтобы голод прекратился. А когда гаваонитяне сказали, что хотели бы казнить семерых последних из потомков Саула. Давид немедленно согласился. «Я отдам», — сказал он. Помня о клятве, некогда данной Ионафану, он пожалел его сына Мемфивосфея, но о такой же клятве, которую дал самому Саулу, забыл легко и без угрызений совести. Как мы помним, Саул тогда попросил у него: «Поклянись Господом, что не истребишь семя мое», — и Давид поклялся. Но сейчас он взял двух сыновей Рицпы, дочери Айи, которых она родила Саулу, и пятерых сыновей Михаль (Мелхолы), дочери Саула, которых она родила Адриэлу из Мехолы, и отдал их в руки гаваонитян.

Кто они, эти дети? И кто этот Адриэл из Мехолы? Ведь раньше рассказывалось, что второй муж Михаль был Фалтий, сын Лаиша. Оказывается, в прошлом этот Адриэл упоминался как муж Меровы, старшей сестры Михаль. Я, к сожалению, не могу объяснить эту путаницу. Многие комментаторы и исследователи уже пытались ее распутать, но вопрос так и остался нерешенным. Очевидно, это тоже следы различных версий одной и той же истории.

Как бы то ни было, гаваонитяне казнили семерых внуков Саула «в первые дни жатвы, в начале жатвы ячменя» и вывесили их трупы напоказ «на горе пред Господом». Тогда «Рицпа, дочь Айя, взяла вретище и разостлала его себе на той горе, и сидела от начала жатвы до того времени, пока не полились на них воды Божии с неба, и не допускала касаться их птицам небесным днем и зверям полевым ночью» (2 Цар. 21, 10). Иными словами, эта несчастная мать сделала себе маленький навес и сидела под ним с начала весны до самого конца осени, охраняя тела сыновей от зубов шакалов и гиен и от клювов орлов и ястребов.

Когда Давид прослышал об этом, он велел выкопать кости Саула и его сына Ионафана, которые люди Иависа Галаадского некогда унесли из Бейт-Шеана и похоронили в своем городе, а также кости внуков Саула, которых он только что сам выдал на расправу гаваонитянам, и похоронил их всех в гробнице Киса, отца Саула, в землях колена Вениамина. Лишь тогда в стране прекратился голод. Интересно, что Бог простил Давида только после этого поступка, а не после выдачи внуков Саула гаваонитянам, как якобы было Им обещано.

Таков был подлинный конец дома Саула, первого царя Израиля. Не благородным делом был обозначен этот конец, а еще одним кровавым поступком. История, начавшаяся ужасным случаем с наложницей, которую ее хозяин — левит выдал на смерть насильникам из Гивы, закончилась не менее ужасным поступком с другой наложницей, сыновей которой царь Давид выдал на смерть в руки гаваонитян. Нет сомнений — второй царь Израиля соответствовал своей должности намного больше первого.

Первый плач

«Авраам встал рано утром, и взял хлеба и мех воды, и дал Агари, положив ей на плеча, и отрока, и отпустил ее. Она пошла, и заблудилась в пустыне Вирсавии. И не стало воды в мехе, и она оставила отрока под одним кустом. И пошла, села вдали, в расстоянии на один выстрел из лука. Ибо она сказала: не хочу видеть смерти отрока. И она села против, и подняла вопль, и плакала» (Быт. 21, 14–16).

Ужасный, отчаянный вопль Агари — первый плач в Библии. Первая скатившаяся в библейских рассказах слеза — ее слеза. И хотя в Библии не счесть рыданий других отверженных и оскорбленных людей, в ней нет ничего похожего на рыдания Агари. Разумеется, автор, описавший это изгнание женщины с ребенком в безводную пустыню, был на еврейской стороне, на стороне потомков Исаака, сына праматери Сарры. Но ему достало честности и чуткости, чтобы отдать первую в Библии слезу именно Агари. И благодаря его таланту этот плач Агари, описанный так же скупо и сухо, как и многие другие ужасы в Библии, потрясает сердце читателя и сегодня, тысячелетия спустя.

Когда Сарра потребовала от мужа: «Выгони эту рабыню и сына ее», — Авраам счел это очень жестоким. Но Бог сказал ему: «Не огорчайся ради отрока и рабыни твоей; во всем, что скажет тебе Сарра, слушайся голоса ее; ибо в Исааке наречется тебе семя» (Быт. 21, 12).

Бог действует на гигантских отрезках времени, и описанное здесь событие составляет крохотную деталь в Его великом Плане. Не исключено, что Он использовал ненависть Сарры к Агари и к Измаилу, чтобы заставить Авраама сберечь второго сына, более подходящего для этого Плана. Не случайно Он обещал: «В Исааке наречется тебе семя», — добавив, впрочем, что «и от сына рабыни Я произведу народ, потому что он семя твое». Однако с точки зрения Авраама, все эти обещания не по делу. Не судьбы тех народов, что когда-то выйдут из его чресел, беспокоят Авраама в этот страшный момент, а судьба одного — единственного ребенка — Измаила, его первенца, и я позволю себе предположить, что также судьба Агари, матери этого ребенка.

Но Авраам повиновался. И на этот раз повиновался. Авраам всегда повинуется: идет, когда ему говорят идти, обрезается, когда ему велят обрезаться, изгоняет своего сына, когда от него требуют изгнать, связывает другого сына, когда ему приказывают связать. Авраам — тот верующий, которого всякий бог себе желает.

«Сын рабыни сей»

«Авраам встал рано утром, и взял хлеба и мех воды, и дал Агари, положив ей на плеча, и отрока, и отпустил ее».

У этого ребенка есть имя. Его имя Измаил, и он уже упоминался под этим именем несколько раз. Но с того момента, когда Бог поддержал Сарру в вопросе его изгнания, автор тоже занял эту позицию и перенял стилистику Сарры. Это ее слова: «Выгони эту рабыню и сына ее; ибо не наследует сын рабыни сей с сыном моим Исааком». С точки зрения Сарры, у Агари и Измаила нет индивидуальности и нет имен. Они ничего не значат. Агарь — это «рабыня», Измаил — это «сын рабыни», и только у ее сына есть имя, и она с гордостью его произносит: «С сыном моим Исааком». Но не одна она говорит так. Сейчас и Бог тоже перенимает ее стилистику. Это видно из фразы, которую я только что процитировал: «Не огорчайся ради отрока и рабыни твоей; во всем, что скажет тебе Сарра, слушайся голоса ее; ибо в Исааке наречется тебе семя».

Так что и в устах Бога, как выясняется, Сарра и Исаак — это Сарра и Исаак, в то время как Агарь — это всего лишь «рабыня», а Измаил — либо «отрок», либо «сын рабыни». И так это сохранится на протяжении всей истории их изгнания. Имя Измаил будет заменяться на «сын Агари Египтянки», и на «сын служанки», и на «мальчик», и на «отрок», но прямо упоминаться не будет никогда — как будто Бог, Авраам и автор рассказа сговорились и решили, что у него нет и не будет ни собственного имени, ни индивидуальности, ни статуса, ни прав.

Но стилистические нюансы рассказа не ограничиваются лишь упоминанием одних имен и сокрытием других. Фраза, открывающая эту историю: «Авраам встал рано утром», — тоже выполняет здесь важную роль, ибо она дословно повторяется затем в следующей главе, где речь идет о другом, еще более ужасном деянии, которое потребуется от Авраама, — о принесении в жертву Исаака. Там тоже «Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собою двоих из отроков своих и Исаака, сына своего; наколол двора для всесожжения, и встав пошёл на место, о котором сказал ему Бог».

В обоих случаях просыпается один и тот же отец, и в обоих случаях он просыпается, чтобы совершить чудовищный поступок по отношению к своему сыну, причем оба раза не по своей инициативе и вопреки своему желанию. И оба раза в дело вмешается Божий ангел и в последнее мгновенье спасет каждого из сыновей. В случае Измаила за мгновенье до его смерти появится вода, а в случае Исаака за мгновенье до его всесожжения появится заплутавший в кустах агнец, который и будет принесен в жертву. Однако самое важное в обоих случаях — конечно, поведение Авраама, который каждый раз подчиняется жестокому приказу, не пытаясь ни спорить, ни возражать. Не удивлюсь, если именно его покорное согласие изгнать Измаила побудило Бога потребовать в следующий раз принести в жертву Исаака. Словно бы Бог и Сам дивился — где же предел послушанию этого отца и что еще он готов сделать?

Я уже упоминал ту скупость и краткость описаний, которые автор использовал в рассказе о жертвоприношении Исаака. Несколькими словами он сумел намекнуть на бурю, бушующую в душе Авраама, не описывая ее. И такая же душевная буря ощущается в рассказе об изгнании Измаила. И здесь из считанных слов возникает и вырисовывается целая картина. Вот Авраам берет сумку с хлебом и мех с водой: «И дал Агари, положив ей на плеча». Так и видишь, как Авраам протягивает Агари эти припасы, но глаза его тем временем смотрят куда угодно, только не ей в глаза, а она, застыв от ужаса, уже понимая, что ее ждет, не берет то, что он ей протягивает, ибо возьми она из его руки, это означало бы согласие с той жестокой и злобной несправедливостью, на которую ее обрекли.

Но Агарь не согласна участвовать в этой несправедливости, она не берет протянутые ей припасы, и потому Авраам вынужден положить сумку и мех с водой ей на плечи — как вешают на вешалку или кладут в седельную корзину. И «отрока» — его зовут Измаил, если кто забыл, — он тоже передает ей в руки, потому что Агарь не берет и его, и кто знает, быть может, Измаил все это время прижимался к нему, к своему отцу, к Аврааму.

А Сарра? Где была Сарра все это время? Надо думать, сидела в шатре и прислушивалась — как в тот день, когда к Аврааму пришли ангелы с вестью о рождении Измаила. И кто знает, может, и смеялась в душе, как тогда.

«Мы родственники»

Послушание Авраама — как в истории изгнания Измаила, так и в истории жертвоприношения Исаака — вызывает недоумение и любопытство. Принято объяснять это глубокой верой и восхвалять Авраама за нее, но похоже, что послушание это проистекает также из особенностей характера: Авраам стремится любой ценой избежать конфликта. В прошлом, когда вспыхнула ссора между его пастухами и пастухами Лота, он тоже немедленно расстался с племянником. Верно, разлука была взаимовыгодной и миролюбивой, но продиктовало ее все то же стремление избежать конфликта: «Да не будет раздора между мною и тобою, и между пастухами моими и пастухами твоими; ибо мы родственники. Не вся ли земля пред тобою? отделись же от меня. Если ты налево, то я направо; а если ты направо, то я налево» (Быт. 13: 8–9).

И точно так же вел себя Авраам в Египте и в землях филистимлян. Всюду его преследовал страх, что местные цари убьют его, чтобы «взять себе» его красивую жену, и потому он всюду представлял ее как сестру. При всем уважении к красоте праматери Сарры позволительно все же думать, что она была не единственной красивой женщиной в те времена, и как-то не верится, что так вели себя мужья всех красивых жен, приходившие с ними в Герар царя Авимелеха или в Египет фараона.

И в предыдущем, до изгнания Агари, конфликте между нею и Саррой Авраам вел себя точно так же. Сарра тогда утверждала, что ее рабыня, забеременев, стала свысока относиться к ней, и эта жалоба действительно была справедлива. Но вместо того чтобы поставить Агарь на место, Авраам снова предпочел уклониться. «Вот, служанка твоя в твоих руках, — сказал он жене, — делай с нею, что тебе угодно». И Сарра стала так измываться над Агарью, что та сбежала от нее.

В сущности, кроме погони за царями, пленившими Лота, Авраам не вступал в конфликт ни с одним человеком. И даже в его разговоре с Богом о числе праведников, которые спасут Содом, просматривается та же линия. На первый взгляд Авраам спорил вполне бесстрашно. Он даже упрекнул Бога: «Судия всей земли поступит ли неправосудно?» Однако и в этом споре он на самом деле проявил нерешительность и боязливость. Вместо того чтобы напрямую попросить Бога о спасении любимого племянника, он долго и докучливо ходил вокруг да около, обсуждая общие принципы Божьего воздаяния за грехи.

Но все это не идет в сравнение с историей двух его сыновей. Ибо о судьбе праведников, которых в Содоме не было вообще, Авраам все-таки спорил. Но о жизни Измаила и Исаака — нет. В обоих этих случаях он подчинился требованиям и указаниям других: первый раз — своей жены, второй раз — своего Бога. Измаила он изгнал в пустыню, а Исаака связал и положил на жертвенник. К большому сожалению, тот, кому предназначено было стать «отцом множества народов», не сумел быть отцом двух своих сыновей.

«Отец мой! Благослови и меня»

Второй плач в Библии — это плач Исава. Он заплакал, когда понял, что брат и мать обманули Исаака и тот отдал свое благословение Иакову. На первый взгляд Иаков и Ревекка воспользовались слепотой Исаака. Но на самом деле они полагались также на его ненасытную страсть к вкусной еде. Библия рассказывает, что Исаак любил Исава, «потому что дичь его была по вкусу его» (Быт. 25, 28). Да и требование Исаака: «Вот, я состарился; не знаю дня смерти моей […] пойди в поле, и налови мне дичи, и приготовь мне кушанье, какое я люблю, и принеси мне есть, чтобы благословила тебя душа моя, прежде нежели я умру», — тоже говорит о жадном желании, в котором на сей раз есть даже оттенок истерически нетерпеливого каприза. Ибо на самом деле Исаак и после этой трапезы жил еще долгие годы.

На первый взгляд плач Исава менее оправдан, чем плач Агари. Та была изгнана с ребенком в пустыню, где их жизни грозила прямая опасность, а в случае Исава такой опасности не было. Его никуда не изгоняли, и к тому же он был взрослым, самостоятельным мужчиной, охотником, а не беззащитной женщиной с ребенком на руках. Тем не менее обе истории все-таки похожи, и это проявляется как в сходстве между Исавом и Измаилом, так и в сходном отношении к ним в их семьях. Оба они охотники: Измаил — стрелок из лука (Быт. 21, 20), а Исав выходит на охоту с луком и колчаном стрел (Быт. 27, 3). И оба они — старшие братья, которых отцы предали и лишили первородства и дальнейшего участия в семейной истории.

Плачу Исава тоже предшествовал вопль. Когда он вернулся с охоты и обнаружил, что Иаков обманом получил отцовское благословение, он «поднял громкий и весьма горький вопль». Вопль, в котором нет слов, ибо весь он — гнев и отчаяние. На мгновение кажется, что с этим воплем из его души изошла и вся горечь, и теперь он успокоится. И действительно, он даже попытался найти выход из ситуации. «Отец мой! Благослови и меня», — предложил он. Но Исаак сказал, что все благословения он уже отдал Иакову. «Что же я сделаю для тебя, сын мой?» (Быт. 27, 37).

Лишь после этих слов Исав окончательно прозрел. «Неужели, отец мой, одно у тебя благословение?» Тон его меняется буквально по ходу разговора, он начинает с гнева и отчаяния, переходит от гнева к просьбе, от просьбы к мольбе, и его частые повторения «отец мой», «отец мой» свидетельствуют о том, что Исав вдруг понял подлинный смысл происшедшего. Понял, что отныне Ревекка от него отказалась. И, поняв это, «возвысил Исав голос свой, и заплакал», даже дожидаясь ответа Исаака на свой последний вопрос. Не об утрате благословения он плакал, а о том, что его предала родная мать. Что она задумала злобные козни против своего же сына, не против чужого, как Сарра, когда изгоняла Измаила.

Я представляю себе, что это было ужасное зрелище. Исав, этот могучий, сплошь поросший волосом охотник, сильный и смелый человек полей, вдруг сломался и заплакал, как ребенок. Мы больше не услышим его рыданий и не увидим его плачущим вплоть до повторной встречи с Иаковом, много лет спустя, уже в момент их примирения. Но сейчас Иаков поспешно покинет родительский дом, чтобы бежать в Харран от возможной мести брата, а Исав — как это естественно, и предсказуемо, и трогательно! — уйдет к тому, кто похож на него, второй изгнанник — к первому изгнанному сыну той же семьи, к своему дяде Измаилу. Уйдет к нему и даже возьмет в жены его дочь.

«И возвысил голос свой и заплакал»

Третий библейский плач раздастся спустя много недель после второго и на тысячи километров дальше к востоку — у колодца в Харране, что в земле Кедем за Евфратом. Бежав от гнева своего брата, Иаков пересек пустыню, пришел в Харран, впервые увидел Рахиль и разрыдался. Но этот третий плач вызван не изгнанием, не горем и не тяжкой обидой. Напротив, это самый радостный и удивительный плач в Библии. Вот как он описывается там: «Когда Иаков увидел Рахиль, дочь Лавана, брата матери своей, и овец Лавана, брата матери своей, то подошел Иаков, отвалил камень от устья колодезя и напоил овец Лавана, брата матери своей. И поцеловал Иаков Рахиль, и возвысил голос свой и заплакал. И сказал Иаков Рахили, что он родственник отцу ее, и что он сын Ревеккин» (Быт. 29, 10–12).

На первый взгляд кажется, что Иаков смешался от сильного волнения и потому ведет себя весьма странно: ведь ему вроде следовало прежде всего представиться Рахили в качестве ее двоюродного брата, уж во всяком случае раньше этого неожиданного и дерзкого поцелуя. Но по некотором размышлении становится ясно, что в действиях Иакова есть своя логика, пусть даже идущая вразрез с правилами вежливости и традицией. Иаков хотел поразить воображение Рахили в качестве незнакомца, а не родича. Поэтому он демонстрирует ей свою силу и рыцарство именно в качестве незнакомца. И точно так же, будучи еще незнакомым, уже демонстрирует ей свою дерзость и страсть. Кстати, беглый взгляд, который он попутно бросил на овец дяди Лавана, тоже свидетельствует о продуманном и расчетливом поведении. Иаков мгновенно оценил ситуацию также и в ее практическом плане и с радостью убедился, что у дяди вполне приличное стадо, а потому здесь он наверняка найдет работу и пропитание.

В рамках этого расчетливого поведения только плач не был запланирован заранее. И возможно, именно поэтому он сильнее всего поразил воображение Рахили. Ибо силачей, способных откатить камень от устья колодца, есть сколько угодно. И в рыцарях, которые вызовутся напоить овец для красивой девушки, тоже нет недостатка. И нахалов, которые поцелуют без разрешения, — и таких, к великому сожалению, тоже более чем достаточно, и тогда, и сегодня. Но парень, который, впервые встретив девушку, глянет на нее и разразится рыданиями, есть только один — и это Иаков. Его плач — это плач волнения и любви, и этим он отличается не только от отчаянного и безнадежного плача Агари и Исава, но также и от «не-плача» самого Иакова в других случаях, в прошлом и в будущем — во время прощания с матерью, и когда умирала Рахиль, и когда он думал, что хищники растерзали Иосифа, и когда вновь встретил любимого сына в Египте в должности «второго после фараона».