Впервые в Библии

Библейское объяснение, напомню, дано в словах ангела: «Отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом и с людьми». Израиль, или ивритское Исраэль, как мы уже говорили, произведено от глагола лисрот, а точнее — от корня «с-р-э», из которого в иврите производятся также такие слова, как cap — министр и срара — буря, так что корень этот означает, в общем, силу и власть. В соответствии с этим Израиль — это действительно тот, кто боролся и одолел своего противника. Но если бы это объяснение было единственным, ангел не спрашивал бы Иакова о его прежнем имени. Поскольку же он спросил и получил ответ, можно предполагать, что в имени Иаков тоже есть особый смысл, принципиально отличающий его от имени Израиль.

Имя Иаков объясняется в Библии дважды. Один раз оно относится к его особому рождению: «Потом вышел брат его, держась рукою своею за пятку Исава; и наречено ему имя: Иаков». Здесь корень «а-к-в» использован в своем значении «следовать», «идти по следам». Второе же объяснение, более близкое к нашему предположению, опирается на другое значение того же корня, который означает еще и «обходить, идти окольными путями». Это объяснение впервые появляется в словах Исава после эпизода с переодеванием, с помощью которого Иаков украл благословение отца: «Не потому ли дано ему имя Иаков, что он обошел меня уже два раза?»[21]

С лингвистической точки зрения вполне возможно, что оба эти значения связаны: например, поначалу ивритский глагол лааков означал «ходить по следам другого» (как ходит охотник по следам животного, замышляя убить его), а впоследствии приобрел более общее значение, вроде «действовать хитростью, обходить с помощью лукавства», — и тогда имя «Иаков» стало означать «непрямой» — как в смысле телесного изъяна (намек на поврежденное в борьбе с ангелом бедро), так и с точки зрения нравственности — ведь Иаков обошел брата и получил отцовское благословение с помощью той же «не-прямоты», на которую намекает это имя.

Пророк Иеремия не зря предупреждал: «Берегитесь каждый своего друга, и не доверяйте ни одному из своих братьев; ибо всякий брат ставит преткновение другому, и всякий друг разносит клеветы» (Иер. 9, 4).

Сейчас, удерживая ангела и не давая ему уйти, Иаков потребовал: «Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня». Он мог потребовать богатства и счастья, здоровья и мудрости. Мог потребовать главного, в чем тогда нуждался, — защиты от брата. Но он попросил благословения, и, что ему несвойственно, даже не детализировал его содержания по пунктам. Это свидетельствует о том, что не суть благословения была ему важна, а обстоятельства и сам факт его получения. Поскольку Иаков знал, что благословение отца он получил обманом, теперь он хотел благословения, полученного честно.

И действительно, ангел не благословил его чем-нибудь обычно принятым — плодовитостью, или землей, или властью и тому подобным. Его благословение состояло в том, что Иаков был переименован: «Отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль». Официальное объяснение, как я уже отмечал, звучало: «Ибо ты боролся с Богом». Но нельзя не заметить, что подобно тому, как в имени Иаков слышится «акав», смысл которого — «обходной путь или обман», в имени Исраэль (так звучит «Израиль» на иврите) слышится отзвук слова яшар, что означает «честный». Отныне Иаков уже не будет считаться обманщиком. Новое благословение он получил по праву и по чести. Понятно, что это имеет особое значение именно перед его встречей с Исавом, которого Иаков когда-то обманул.

Кстати, переименование из Иакова в Израиля вновь описывается еще через несколько глав (Быт. 35, 10), но там ему уже не дается никакого объяснения. Однако со временем выясняется нечто интересное. После изменения имени Аврама на Авраам мы уже не сталкиваемся больше с прежним именем Авраама. После изменения имени Сары на Сарра ее всегда называют Сарра, и только так. Но Израиль еще много раз именуется Иаковом. Даже в устах Бога, как, например: «И сказал Бог Израилю в видении ночном: Иаков! Иаков! Он сказал: вот я» (Быт. 46, 2).

Похоже, таким образом, что, несмотря на Божье решение переназвать его Израилем, Иаков так и не избавился от прежнего имени. Возможно, потому, что, в отличие от Аврама и Сары, имя Иаков определяет также характер и личность, а они не могли измениться с переменой имени. Однако Страна обетованная все же называется Страной Израиля, а не Страной Иакова, и евреи тоже «сыны Израиля», а не «сыны Иакова». Тут Библия предпочитает новое и чистое имя, которое дал Иакову Бог, а не родители.

Есть и еще одна интересная деталь: Страна Израиля, на земле которой Иаков видел свой первый сон, не называется ни Страной Авраама, ни Страной Исаака, хотя она была обещана и этим двум праотцам, и даже раньше, чем Иакову. И сыны Израиля тоже не называются «сыны Авраама» или «сыны Исаака». Разумеется, это можно объяснить тем, что потомки Измаила тоже имеют право называться «сынами Авраама», а потомки Исава — «сынами Исаака», так что если евреи хотят иметь имя, отличающее их от всех, им следует называть себя только «сынами Израиля». Но одновременно это свидетельствует еще и о том, что Иаков — не только один из трех «праотцев», как мы торжественно и высокопарно их величаем, но и просто отец в самом прямом и трогательном смысле этого слова. Отец, чьи качества, хорошие и плохие, можно найти в каждом из нас и поныне.

Первый царь

Первый упоминаемый в Библии царь — это Нимрод, он же первый в Библии герой-охотник, «сильный зверолов пред Господом», личность явно мифологическая. Правда, его имени не предшествует титул «царь», но зато фигурирует слово «царство»: «Царство его вначале составляли: Вавилон, Эрех, Аккад и Халне, в земле Сеннаар» (Быт. 10, 10). После Нимрода в Библии появляется фараон — в той истории, когда он взял в свой дом Сару, жену Аврама, которую тот представил ему как свою сестру, — но и он еще не имеет титула «царь». Первый, кого Библия напрямую именует царем, — это некий Амрафел, царь Сеннаара. Но тут уж следом за ним, буквально в той же фразе, теснятся еще восемь царей, ибо сказано: «И было во дни Амрафела, царя Сеннаарского, Ариоха, царя Елласарского, Кедорлаомера, царя Еламского, и Фидала, царя Гоимского, пошли они войною против Беры, царя Содомского, против Бирши, царя Гоморрского, Шинава, царя Адмы, Шемевера, царя Севоимского, и против царя Белы, которая есть Сигор» (Быт. 14, 1–2).

Хотя в этой войне участвовали целых девять царей, она, возможно, вообще не была бы упомянута в Библии, не возьми один из этих царей в плен Лота, Аврамова племянника, жившего тогда в Содоме. Узнав о судьбе племянника, Аврам собрал всех своих слуг и рабов, пошел войной на Амрафела, Ариоха, Кедорлаомера и Фидала и прогнал их на север, до самого Дана. Победив этих царей, он освободил Лота и прочих пленников. Кстати, возвращаясь после этого домой, он встретил еще одного царя — Мелхиседека, царя Салима, который некоторые полагают Иерусалимом.

Между прочим, эта война была первой войной в Библии. Но тот, кто ждет рассказа о походах и сражениях могучих армий, будет разочарован. Несмотря на множество участников (сразу девять царей!) и вопреки их замечательным именам, похоже, что речь идет о крайне заурядной стычке. Недаром один пастух напал на четырех победивших в ней царей и одолел их.

Более того, и Амрафел, царь Сеннаарский, и Ариох, царь Елласарский, и Кедорлаомер, царь Еламский, и Фидал, царь Гоимский, которые пошли войной на Беру, царя Содомского, и Биршу, царя Гоморрского, и Шинаву, царя Адмы, и Шемеверу, царя Севоимского, и царя Белы, или Сигора, — всё это цари чужие. И если мы ищем первого еврейского царя, то нам придется листать Библию дальше.

«Подобно прочим народам»

Интересно, что первые упоминания о «еврейском царстве» появляются в Библии намного раньше, чем это царство возникло в действительности. В главе 36 книги Бытия мы впервые встречаем фразу: «Вот цари, царствовавшие в земле Едома, прежде царствования царей у сынов Израилевых» (Быт. 36, 31). В этих словах ощущается некая тень отмежевания: мол, цари — это изобретение сынов Исава, живших в Едоме, а вовсе не наша, не сыновей Израиля. Та же интонация звучит и в законе о царе, который содержится во Второзаконии, последней книге Пятикнижия: «Когда ты придешь в землю, которую Господь, Бог твой, дает тебе, и овладеешь ею, и поселишься на ней, и скажешь: „поставлю я над собою царя, подобно прочим народам, которые вокруг меня“, то поставь над собою царя, которого изберет Господь, Бог твой; из среды братьев твоих поставь над собою царя; не можешь поставить над собою царем иноземца, который не брат тебе» (Втор. 17, 14–15).

Здесь отмежевание от «прочих народов» еще очевидней. Уже первые слова говорят о принципиальной ненужности царства в земле Израиля. Эту землю дал сыновьям Израиля не какой-нибудь царь-завоеватель, а сам Господь, и потому слова: «Поставлю я над собою царя, подобно прочим народам», — в данном случае совершенно не по адресу. Однако Бог и говоривший от Его лица Моисей понимали, что у них нет выбора, — как это поймет позже и пророк Самуил, когда народ потребует от него почти в тех же словах: «Поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов» (1 Цар. 8, 5).

Самуил в свою пору подчинился этому требованию и нехотя помазал Саула на царство, но сделал это таким способом, что изрядно запугал и опорочил его. Автор Второзакония тоже счел разумным выполнить волю народа, но, в отличие от Самуила, не стал заранее порочить будущих еврейских царей. Зато он возложил на них, как мы видим, некоторые интересные ограничения. Во-первых, он постановил, что еврейский царь должен избираться Богом, а точнее, Его представителем на земле. (Насколько я помню, так произошло только с четырьмя еврейскими царями — Саулом, Давидом, Ииуем и Иоасом[22]; все другие унаследовали трон от своих родителей или захватили его силой.) Во-вторых, царь должен быть из сынов народа, а не чужеземец. И в-третьих, еврейский царь обязан учить Тору и ее заповеди, «чтобы не надмевалось сердце его пред братьями его, и чтобы не уклонялся он от закона ни направо, ни налево» (Втор. 17, 20). Стоит подчеркнуть, что это «равенство сердец» между царем и его подданными («братьями его») толкуется здесь отнюдь не в духе некого демократического равноправия, а как равенство всех людей (включая царя) перед Богом.

Чуть раньше (Втор. 17, 16–17) Библия отвергает те формы царской власти (распространенные среди «прочих народов»), когда цари являются абсолютными властителями, а иногда даже почитаются за богов. В отличие от этих деспотов, на будущих еврейских царей налагаются ограничения, которые, несомненно, ущемляют свободу их действий: «Только чтоб он не умножал себе коней, и не возвращал народа в Египет для умножения себе коней […] и чтобы не умножал себе жен, дабы не развратилось сердце его, и чтобы серебра и золота не умножал себе чрезмерно».

Запрет на «умножение коней» вызван не только опасениями законодателя, что царь может вернуть народ в Египет (именно там находился тогда ближневосточный центр торговли лошадьми). Обладание лошадьми, так же как «умножение» золота, серебра и наложниц, было в ту пору символом статуса, силы и власти, и отмежевание от всего этого означает отказ от великолепия и пышности, от роскоши и излишеств, от заносчивости и высокомерия — и все это очень хорошо. Видно, однако, что и эти благие призывы продиктованы общей исходной позицией: Библия в принципе отвергает идею царства. Она не заинтересована в нем. Поскольку у нее нет выхода, она соглашается дать евреям царя — но царя слабого, с ограниченной властью, которого вдобавок будет назначать и которым будет управлять религиозный истеблишмент.

Этот общий принцип вновь обнаруживается в книге Судей. После победы судьи Гедеона над мадианитянами, сыны Израиля попросили его ввести наследственную власть. «Владей нами ты и сын твой и сын сына твоего; ибо ты спас нас из руки Мадианитян» (Суд. 8, 22), — предложили они ему. Но передача власти по наследству — явное и известное свойство царствования, и Гедеон, понявший подлинные намерения просителей, ответил им в библейском духе: «Ни я не буду владеть вами, ни мой сын не будет владеть вами; Господь да владеет вами».

После смерти Гедеона его сын Авимелех все же вознамерился стать царем и для достижения этой цели решился даже на убийство всех своих братьев. Уцелел только самый младший из них, Иофам, и это он, когда услышал о воцарении Авимелеха, рассказал соотечественникам ставшую знаменитой притчу о деревьях, выбиравших себе царя, в которой снова повторяется отрицание идеи царства. В этой притче (Суд. 9, 7–15) все достойные и почтенные деревья (смоковница, олива и виноградная лоза) поочередно отказываются от предложения других деревьев царствовать над ними и говорят, что предпочитают оставаться на своем месте, принося ценные плоды, а царствование насмешливо называют «скитанием по деревам». И только презренный терновник с его жалкими и безвкусными плодами радостно принимает соблазнительное предложение.

Впрочем, все разговоры о еврейском царстве и его царях поначалу вообще не выходили за рамки таких вот притч и законопроектов. И лишь когда пришло время первого еврейского царя, Саула, народ оказался перед реальным испытанием.

«Молодой и собою красивый»

Моя мать любила царя Саула. Его трагическая судьба соответствовала ее литературным вкусам. Отец же любил царя Давида. Эта героическая фигура соответствовала его политическим воззрениям. Возникавшие между родителями споры всегда начинались как культурная конфронтация, этакое фехтование цитатами и толкованиями, и не раз кончались ссорами, особенно когда отец выдвигал самое раздражающее свое утверждение, что Саул, мол, хотя и фигура трагическая, спору нет, но вся трагедия его — и тут он насмешливо улыбался — состояла в том, что он не нашел ослиц своего отца.

«Если бы он нашел этих ослиц, — объявлял отец победоносно, — то не попал бы к Самуилу и не был бы помазан в цари. Что было бы лучше — и для народа Израиля, и для него лично».

Я тоже думаю, что Саул был фигурой трагической, но трагедия его, на мой взгляд, состояла в том, что он жил в одно время с Самуилом и Давидом. Против экстремизма и жесткости первого и обаяния и талантов второго у него не было никаких шансов. Как соперники они были сильнее, потому что превосходили его не только политически, но и духовно.

Правда, некоторые талмудические мудрецы утверждают, что Саул-де проиграл этим своим соперникам только из-за своего простодушия — из-за того, что у него за спиной не было котомки грязных делишек, которую, как отсроченное до поры наказание, тащит за собой всякий преуспевший в политике лидер. Верно, в смысле наличия такой котомки многие нынешние наши лидеры — просто образцовые политики, но лично мне кажется, что причина поражения Саула состояла в другом. Он потерпел поражение, потому что Самуил и Давид были людьми иного калибра.

Не то чтобы Саул был совсем примитивен. Он показал себя храбрым воином и способным военачальником, он не раз спасал Израиль от врагов. Но лидерство проверяется не только в войне и не только против внешнего врага, и оказалось, что в этом плане Саул не был создан из надлежащего материала. Он вполне мог бы стать еще одним замечательным героем книги Судей — из тех, что поднимались на врага, побеждали его и затем возвращались к своему семейному очагу. Но у него не было тех данных, которые необходимы для затяжной политической борьбы, особенно с такими противниками, как Самуил и Давид.

Библия намекает на слабости Саула еще до того, как рассказывает о его помазании на царство — уже в рассказе о том, как он искал потерявшихся ослиц своего отца. История эта известна, и читатель, желающий освежить память, может найти ее в 9-й главе 1-й книги Царств. Саул пошел тогда искать этих ослиц вместе со своим слугой, и рассказчик все время подчеркивает, что активной фигурой, «мозгом», который планировал все действия этой пары, тем, кто знал, что делать и как решать возникавшие по пути проблемы, был отнюдь не будущий царь, а именно этот слуга. Саул после нескольких дней бесплодных поисков пришел в отчаяние, испугался, что отец тревожится за него, и уже хотел было вернуться домой, но слуга, верный порученному делу, подсказывал ему всё новые возможности поиска. Это он предложил пойти посоветоваться с пророком Самуилом, и это у него нашлось немного денег, чтобы уплатить пророку, а Саул в конце концов просто последовал совету и поплелся за своим слугой.

Уже в начале этого рассказа, впервые представляя нам Саула, автор характеризует его так: «молодой и собою красивый, и не было никого в Израиле красивее него, на голову был он выше всего народа» (1 Цар. 9, 2)[23]. Это библейское «молодой и собою красивый» очень напоминает (разумеется, непреднамеренно) современное «красивый малый»: и тут, и там явно ощущается насмешливая интонация. Что же до роста, то в Библии это никогда не считалось каким-то особым достоинством. В сущности, Саул — почти единственный еврейский герой, о росте которого Библия вообще упоминает. Высокий рост был и остался в Библии особенностью нескольких «чужаков»: трех гигантов из Хеврона — Ахимана, Сасая и Фалмая (Числ. 13, 23), Ога, царя Васанского (Втор. 3, 1), и знаменитого Голиафа из Гефа. Все они, как на подбор, были людьми, несомненно, малоприятными и все до единого были побеждены израильскими героями самого обычного роста.

Есть только еще один «парень из наших», чей рост Библия тоже отмечает, и стоит подчеркнуть, что она говорит о нем именно в связи с ростом Саула. Этого рослого молодца звали Елиав, сын Иессея, и он был одним из старших братьев Давида. Дело было так. Самуилу и Богу опротивело тогда поведение Саула, который пощадил побежденного царя амалекитян, и Самуил, по указанию Господа, пришел к Иессею из Бейт-Лехема (Вифлеема), чтобы помазать на царство одного из его сыновей вместо Саула. Елиав предстал перед ним первым и произвел на Самуила большое впечатление. Но Бог сказал ему: «Не смотри на вид его и на высоту роста его», — как бы намекая, что, мол, один высокий у нас с тобой уже был и это не стало большой удачей. А потом добавил: «Ибо человек смотрит на лице, а Господь смотрит на сердце», — то есть Бог видит внутренние и по-настоящему важные качества, тогда как человек зачастую судит лишь по внешности.

Читатель вынужден согласиться с Господом, но его точит некоторое недоумение: а куда же смотрел сам Господь, когда повелел Самуилу возвести Саула на престол? Почему Он тогда не произнес ту же фразу о внешности и высоком росте? Не могло ли быть так, что оба они, Бог и Самуил, именно затем выбрали первым израильским царем человека, обладавшего высоким ростом и впечатляющей внешностью, но мало подходящими внутренними качествами, чтобы доказать народу, что вся идея царства изначально плоха и порочна?

Эти намеки Библии на недостатки Саула продолжаются на протяжении всего рассказа о нем. Когда Самуил помазал его на царство, он смутился и сказал: «Не сын ли я Вениамина, одного из меньших колен Израилевых? И племя мое не малейшее ли между всеми племенами колена Вениаминова? К чему же ты говоришь мне это?» (1 Цар. 9, 21). Поначалу его слова выглядят как некая обязывающая формула скромности, вроде той, что произнес тот же судья Гедеон, когда ангел Божий послал его бороться с мадианитянами: «Как спасу я Израиля? Вот, и племя мое в колене Манассиином самое бедное, и я в доме отца моего младший» (Суд. 6, 15). Но Гедеон больше не повторял этих слов, а Саул продолжал скромничать. Даже на публичной церемонии коронования он вел себя так, будто царская роль ему не по плечу, — «скрылся в обозе», то есть спрятался на задах лагеря, в том месте, где складывали снаряжение, да так, что его даже пришлось искать, когда выкрикнули царское имя.

Некоторые люди в собравшейся на эту церемонию толпе — Библия называет их «негодными» — насмехались над ним: «Ему ли спасать нас?» И верно — ведь когда Саул после поисков ослиц вернулся домой, он даже не рассказал, что Самуил помазал его царем Израиля. Да и сейчас, после официальной коронации, этот помазанник Божий попросту вернулся к работе в отцовском доме, вместо того чтобы надеть корону, создать круг приближенных, собрать армию, начать строить дворец. И лишь много позже, когда пришедшие из Иависа Галаадского люди попросили у него срочной помощи, Саул пробудился для дела и впервые продемонстрировал себя в роли царя.

Наложница в Гиве

Город Иавис Галаадский, как о том говорит его название, находился в области Галаад, что к востоку от реки Иордан. Пришедшие оттуда люди рассказали (1Цар. 11, 4), что Иавис осажден армией аммонитянского царя Нааса, который согласен принять их капитуляцию только при условии, что каждый из иависских мужчин выколет себе правый глаз. Условие было, понятно, неприемлемым, и жители Иависа в отчаянии бросились искать помощи у людей колена Вениамина. Саул, вернувшись с пахоты, увидел своих единоплеменников, которые окружили иависских посланцев и со слезами на глазах слушали их рассказ. Он выяснил, что произошло, тут же собрал армию, спустился по ручью Везек к берегу Иордана, тремя колоннами поднялся на Галаад и победил аммонитян. В честь этой победы Самуил вновь провозгласил Саула царем, и на этот раз при значительно большей общественной поддержке.

Не исключено, что история войны Саула с аммонитянами представляет собой просто другую версию его восхождения на царство. Но есть в ней куда более интересный и поучительный вопрос: почему послы из далекого Иависа попросили помощи именно у колена Вениамина? Почему вениамитяне так сочувствовали их горю? И почему Саул сразу же решил им помочь? Все эти детали могут удивить читателя, но им есть объяснение.

Это объяснение находится в Библии несколько ранее — в ужасающей истории о левите и его наложнице, рассказанной в 19–й главе книги Судей. У некого человека из колена Леви, рассказывает эта история, была наложница, которая поссорилась с ним и сбежала в родительский дом в Бейт-Лехем (Вифлеем). Левит отправился туда, чтобы вернуть ее. На обратном пути его застигла ночь. Слуга Левита — как и у Саула, этот слуга тоже умнее и практичнее своего господина — предложил заночевать в Иевусе, он же Иерусалим. Но левит отказался ночевать в чужом городе, и поэтому они продолжили свой путь на север и вошли в Гиву Вениаминову, еврейский город в пределах колена Вениамина. Никто из местных жителей не пригласил их в дом, но затем они встретили жившего там старика из колена Ефремова, который предложил им свое гостеприимство.

Ночью жители Гивы окружили дом старика и потребовали: «Выведи человека, вошедшего в дом твой, мы познаем его». Это «познаем» требует четкого разъяснения. Речь идет не о том, чтобы пожать руку чужестранцу или обменяться с ним визитными карточками. В Библии «познание» всегда чисто сексуально. Требование жителей Гивы тотчас приводит на память аналогичный случай с двумя «чужаками», которые некогда пришли в Содом и заночевали в доме Лота (Быт. 19). Содомитяне предъявили тогда Лоту требование, сходное и по стилю, и по содержанию: «Где люди, пришедшие к тебе на ночь? выведи их к нам, мы познаем их», — и сходство это не случайно. Автор истории наложницы намеренно проводит параллель между людьми колена Вениамина и людьми Содома, и продолжение рассказа подтверждает это: гостеприимный хозяин предложил жителям Гивы отдать взамен заночевавшего у него левита свою девственницу-дочь и наложницу гостя, и это в точности повторяет поступок Лота, который тоже предложил жителям Содома двух своих девственных дочерей взамен двух гостей.

В Содоме проблемы решились благодаря сверхъестественным способностям пришедших, которые, как мы помним, были не простыми смертными, а ангелами Божьими. Они навели на содомитян слепоту, спасли Лота и его семью, а затем разрушили город. В Гиве чудесных спасителей не нашлось. Здесь гость-левит сам вывел свою наложницу к насильникам. Формулировка Библии: «Тогда муж взял свою наложницу и вывел к ним на улицу» — говорит о том, что несчастная женщина не вышла по собственной воле, а была выведена на улицу силой. Жители Гивы насиловали ее всю ночь, а на заре отпустили. «И пришла женщина пред появлением зари, и упала у дверей дома того человека, у которого был господин ее, и лежала там до света» (Суд. 19, 26).

Что касается самого «господина», то выясняется, что он преспокойно проспал всю ночь. «Господин ее встал поутру, отворил двери дома, и вышел, чтобы идти в путь свой». Несколько часов, прошедших между возвращением наложницы («пред появлением зари») и тем временем («поутру»), когда левит встал и вышел как ни в чем не бывало, «чтобы идти в путь свой», свидетельствуют о том, что он не ждал ее и даже не пытался узнать, что с ней произошло. Возможно, причиной его равнодушия была предшествовавшая ссора, но не исключено, что это был человек по сути своей мерзкий и ничтожный, и именно поэтому наложница убежала от него к родителям.

Выйдя из дома, увидел левит: «и вот, наложница его лежит у дверей дома, и руки ее на пороге». Но даже теперь, увидев ее лежащей у дверей, он не предложил ей руку помощи. «Он сказал ей: вставай, пойдем. Но ответа не было. Он положил ее на осла, встал и пошел в свое место»[24].

Неизвестно, умерла эта несчастная еще в Гиве или уже по пути, от дорожной тряски, но по возвращении домой левит снова «взял наложницу свою», в точности так же, как ночью, когда выводил ее к насильникам, и «разрезал ее по членам ее на двенадцать частей». Эти двенадцать частей он разослал «во все пределы Израилевы», то есть по всем коленам, чтобы показать, что сделали с ней жители Гивы Вениаминовой. Увидев ужасные куски тела и услышав не менее ужасный рассказ, все остальные колена Израиля собрались и потребовали от колена Вениамина выдать насильников. Но вениамитяне отказались и даже пошли войной против остальных колен.

Сыны Вениамина уступали другим в численности, но, будучи храбрыми воинами, поначалу одержали победу. (Между прочим, Библия отмечает здесь их отличное владение пращой: «все сии, бросая из пращей камни в волос, не бросали мимо», — и я вскоре вернусь к этой детали в связи с победой Давида над Голиафом.) Тем не менее объединенная армия Израиля в конце концов победила вениамитян, разрушила их дома и уничтожила всех мужчин, за исключением нескольких сот воинов, скрывшихся в пустынных горах у Мертвого моря. Однако объединенные колена Израиля не удовлетворились своей победой. Они поклялись также, что никогда не будут отдавать своих дочерей в жены сыновьям Вениамина. Но назавтра им стало ясно, что эта клятва грозит полным вымиранием родственного колена. Поэтому они собрались снова и, проведя расследование, обнаружили, что был один город, который не прислал своих людей в состав объединенной армии и не участвовал в войне с вениамитянами, а потому не связан общей клятвой. Этим городом был как раз Иавис Галаадский, что за Иорданом. Объединенная армия тут же повернула на Иавис, вырезала всех его жителей, оставив в живых лишь четыреста молодых девственниц, и отдала этих девушек в жены уцелевшим воинам из колена Вениамина. Таким образом, колено Вениамина возродилось только благодаря девушкам из Иависа.

«Не было царя у Израиля»

Время, оказывается, и впрямь способно излечить. Не всегда душу отдельного человека, но в истории общества, по прошествии нескольких поколений, оно порой и в самом деле сглаживает боль и смягчает душу, закрывает рубцами раны и подсказывает прощение. Вот и в этой ужасной истории, начавшейся насилием над женщиной и продолжившейся братоубийственной войной, «из сильного вышло сладкое», как сказал Самсон, увидев рой медоносных пчел в пасти убитого им льва (Суд. 14, 14)[25]. Иависские девушки, выданные за уцелевших вениамитян, связали Иавис и колено Вениамина семейными узами. Вот почему в трудную минуту жители Иависа бросились за помощью к вениамитянам, и вот почему вениамитяне плакали, услышав о беде, постигшей далекий им, казалось бы, город. И в этом же состояла причина того, что Саул, который тоже принадлежал к колену Вениамина, тотчас собрал армию и спас Иавис. Просто всех их связывало кровное родство. У каждого из вениамитян были родичи в Иависе — возможно, внуки той бабки, которая когда-то была одной из четырехсот пощаженных девственниц этого Иависа.

Автор библейского рассказа, явно желая напомнить читателю историю левита и его наложницы, проводит дополнительную параллель: Саул, услышав о том, что Иавис осажден аммонитянами, рассекает на куски пару своих волов и рассылает эти куски «во все пределы Израильские чрез тех послов, объявляя, что так будет поступлено с волами того, кто не пойдет вслед Саула и Самуила» (1 Цар. 11, 7). И действительно, этот неординарный способ всеобщей мобилизации тотчас напоминает нам о левите, который точно так же рассек и разослал тело своей наложницы «во все пределы Израилевы».

Но история Саула имеет еще одну связь с историей наложницы в Гиве — уже не личную и не родовую, а принципиальную. Рассказ о наложнице начинается и кончается одним и тем же рефреном. В начале говорится: «В те дни, когда не было царя у Израиля» (Суд. 19, 1), — а в конце: «В те дни не было царя у Израиля; каждый делал то, что ему казалось справедливым» (Суд. 21, 25). Этот рефрен можно толковать двояко. Во-первых, в том смысле, что люди Гивы Вениаминовой позволили себе злодействовать именно в силу отсутствия центральной власти. Во-вторых, как намек на то, что, несмотря на отсутствие царя, все прочие израильские колена действовали, как надлежало. Факт: они собрались, они решили, они организовались, они мобилизовали армию, чтобы выжечь зло из своей среды, а потерпев поражение в начале антивениаминовой кампании, пошли в Бейт-Эль, где тогда находился Ковчег Завета, чтобы спросить первосвященника, что им делать. И поскольку всё это они сделали без всякого царя — в деле участвовали только они, и Бог, и первосвященник — и тем не менее одержали большую победу, это снова призвано напомнить читателю о том библейском идеале власти, в соответствии с которым не человек, а Бог — истинный царь Израиля, и хотя у Него есть на земле свой наместник — первосвященник или пророк, — но он всего лишь передает народу слово Господне.

Отголоски этого основного антагонизма — между царем земным и Царем небесным — возникают снова и снова, на протяжении всех лет царствования Саула, при каждом его столкновении с пророком Самуилом. Об этих стычках, о постоянных стараниях пророка мешать и вредить первому царю, я уже писал в своей предыдущей книге[26] и не буду здесь повторяться. Замечу только, что борьба между Саулом и Самуилом была сложнее, чем обычный конфликт между религией и государством. То был во многом и личный конфликт — между старым обидчивым пророком, к тому же человеком фанатичным и агрессивным, который не нашел себе подходящего наследника и потому не хочет уходить со сцены, и молодым, слабым и нерешительным царем, который не может ему противостоять.

После победы над аммонитянами Саул одержал еще одну победу — на сей раз над филистимлянами. И все же, несмотря на обе эти победы, он по — прежнему не находит в себе силы решительно противостоять Самуилу и эта его роковая нерешительность достигает апогея в ходе войны с Амалеком[27]. С точки зрения самого Саула, эта война, в отличие от войн с аммонитянами и филистимлянами, была совершенно излишней. Но Самуил навязал ее ему во исполнение старого Моисеева наказа, что семя Амалека надо истребить под корень — убить всякую живую душу, включая коров и овец, — потому что амалекитяне жестоко преследовали израильтян во время их сорокалетних странствий в пустыне.

Как рассказывает Библия (1 Цар. 15), Саул разгромил амалекитян, но пощадил их царя и по требованию народа пожалел также захваченный у Амалека скот — волов, коров и овец. И тогда Самуил сказал ему: «Ты отверг слово Господа, и Господь отверг тебя, чтобы ты не был царем над Израилем» (1 Цар. 15, 26). Устрашенный угрозой отлучения, Саул попытался успокоить разгневанного пророка. «Согрешил я, ибо преступил повеление Господа, и слово твое, — оправдывался он, — но я боялся народа, и послушал голоса их». (Кстати, этот страх, в котором он сам признается, страх царя перед собственным народом, тоже свидетельствует о несоответствии Саула своему званию.) Самуил, однако, ни за что не хотел его простить. Когда же Саул, продолжая молить о снисхождении, нечаянно порвал полу его накидки, пророк окончательно разъярился и воскликнул, что вот так же, как эту полу, Бог оторвет от Саула его царство. И затем, отвернувшись от несчастного царя, велел слугам привести прощенного было владыку амалекитян Агага, сам, собственноручно, зарезал его, после чего повернулся и пошел прочь, не оборачиваясь. «И более не видался Самуил с Саулом до дня смерти своей», — говорит Библия[28].

Сразу после этого, уже в следующей главе рассказа (1 Цар. 16, 6–13), читателя знакомят с человеком, которому предстоит сменить Саула. Это Давид, младший из сыновей Иессея Вифлеемского. Господь послал Самуила к Иессею, чтобы найти замену Саулу. Самуил перебрал одного за другим всех старших Иессеевых сыновей, но Господь забраковал каждого. И лишь когда появился младший, «а он румяный[29] с красивыми глазами и приятным лицом», Господь сказал: «Встань, помажь его; ибо это он», — и Самуил тайком помазал его и вернулся на свое место.

Далее рассказывается: «И почивал дух Господень на Давиде с того дня и после […] А от Саула отступил дух Господень, и возмущал его злой дух». Этот злой дух, видимо, всерьез донимал царя, потому что слуги предложили найти музыканта, который в такие минуты отвлекал бы его своей игрой. Один из них порекомендовал в качестве такого музыканта Иессеева сына Давида, того самого юношу, что тайком был помазан в начале главы, того «румяного парня», что уже знаком читателю, но не Саулу, к его несчастью.

«Вот, я видел у Иессея Вифлеемлянина сына», — сказал один из слуг и, не дожидаясь царского вопроса, принялся перечислять качества кандидата: он-де искусен в игре на гуслях, а к тому же еще и храбрец, и воин, и вдобавок рассудителен и красив, а свыше всего — Господь тоже с ним.

Шесть перечисленных здесь качеств действительно описывают человека замечательного во всех отношениях: выходца из хорошей семьи, умного и храброго, обладателя впечатляющей внешности и музыкального таланта, а самое важное — с ним Господь. Во всей Библии нет другого героя, который был бы одарен столь внушительным и разнообразным набором достоинств. Естественно, Саул велел привести столь незаурядного юношу, чтобы тот поиграл перед ним, и как все другие люди, которым еще предстоит встретиться с Давидом в реальности или на страницах Библии, был им немедленно очарован: «И пришел Давид к Саулу… и очень понравился ему, и сделался его оруженосцем». Что, кстати, свидетельствует не только о харизме Давида, но и о наивности Саула.

Именно о наивности — потому что, когда слуга порекомендовал Давида как искомого музыканта и в подкрепление рекомендации перечислил не только его способности к музыке, но также мужество, ум, храбрость и красоту, а на закуску преподнес, что «и Господь с ним», — это непременно должно было пробудить у Саула подозрения. Ведь к делу относилось только первое качество: умение играть на гуслях, — почему же слуга принялся расписывать все прочие Давидовы достоинства? Царь просто обязан был заметить, что слуга рассказывает о музыканте из Вифлеема намного больше того, что необходимо. Но Саул ничего не спросил, а когда Давид предстал перед ним, был настолько им очарован, что, не задумываясь, назначил своим оруженосцем, то есть одним из ближайших к себе людей.

«Воин от юности своей»

Едва лишь нам рассказали, как Давид был тайком помазан на царство, а затем, приведенный сыграть перед Саулом, завоевал его любовь и доверие, как нам тотчас сообщают совсем иную версию его появления и восхождения к престолу — историю его победы над Голиафом-филистимлянином. Здесь, в 17–й главе 1-й книги Царств нет ни слова о музыкальных талантах Давида, упоминается лишь, что он рассудителен и смел в бою и опять же, конечно, главное, — что «с ним Господь».

Поединок Давида с Голиафом происходил в долине а-Эла, между Сохой (Сокхофом) и Азекой. Соха — это покрытый лесом холм к югу от нынешнего кибуца Натив-Ламед-Хей («Маршрут 35», в память о 35 бойцах, погибших здесь в Войну за независимость), а Азека — скалистый холм к юго-западу от перекрестка Захария. Можно и сегодня, побывав в этих местах, воочию представить себе расположение сошедшихся армий в плоской долине между ними, по обе стороны ручья а-Эла.

Филистимляне послали «единоборца» по имени Голиаф, из города Геф (1 Цар. 17, 4) — страшного великана ростом в шесть локтей и пядь, одетого в чешуйчатую броню и вооруженного с ног до головы. Он предложил израильтянам выставить кого-нибудь, кто сразился бы с ним один на один, дабы результаты боя были решены без того, чтобы пали в нем многие воины. Никто, однако, не решался выступить против него, пока не появился Давид, никому не известный парень из Вифлеема, которого отец послал отнести еду трем старшим братьям, служившим в армии Саула.

«Давид же был сын Ефрафянина из Вифлиема Иудина, по имени Иессея, у которого было восемь сыновей […], и имена трех сыновей его, пошедших на войну: старший — Елиав, второй за ним — Аминадав, и третий — Самма» (1 Цар. 17, 12).

Текст представляет нам Давида и его семью так, будто автор забыл, что уже познакомил нас с ними в предыдущей главе, в рассказе о его помазании Самуилом и о его игре перед Саулом. Мы вернемся к этой странности чуть позже, теперь же займемся самим боем Давида с Голиафом, потому что этот бой тотчас демонстрирует, что перед нами воистину достойный помазанник. Подобно тому как первое же появление Саула показало, что он никак не соответствует царскому званию, первое же появление Давида доказало прямо противоположное.

Услышав доносившиеся с поля выкрики Голиафа, который поносил Израиль и его Бога, Давид поинтересовался у окружающих: «Что сделают тому, кто убьет этого Филистимлянина и снимет поношение с Израиля?» — и даже добавил фразу, свидетельствующую о том, что перед нами не просто молодой пастух, ищущий приключений, а человек с явными задатками лидера: «…кто этот необрезанный Филистимлянин, что так поносит воинство Бога живого?»

Так он расхаживал среди солдат, расспрашивая и выражая свое мнение, пока его слова не достигли, наконец, ушей Саула. Давида тотчас привели к царю, и он выразил готовность побороться с Голиафом.

«Не можешь ты идти против этого Филистимлянина, чтобы сразиться с ним, — сказал Саул, — ибо ты еще юноша, а он воин от юности своей».

Давид заупрямился. Мне, сказал он, уже доводилось сражаться с хищными зверьми и даже побеждать их в единоборстве. «Господь, Который избавлял меня от льва и медведя, избавит меня и от руки этого Филистимлянина», — сказал он, и этот возвышенный стиль говорит о переполняющей его уверенности. Но Саул не ощутил ее. Он вообще не обратил на нее внимания. Он был встревожен: хотя он обещал большую награду, ни один из его воинов все еще не выразил желания сразиться с Голиафом. А тот меж тем день за днем повторял свои выкрики, и его безнаказанность постепенно вселила во многих израильтян страх и пораженческие настроения. И вот теперь Саулу вдруг представился выход. Ну что ж, «иди, и да будет Господь с тобою», — сказал он наконец упрямому юноше, но для большей безопасности предложил ему свой меч, доспехи, шлем и кольчугу.

Юноша надел было эти доспехи, но тут же их снял. «Я не могу ходить в этом; я не привык», — сказал он. «И взял палку в руку, и выбрал себе пять гладких камней из ручья, и положил их в пастушью торбу и в сумку, и праща в его руке, и пошел к Филистимлянину»[30].

Пастушья праща — это не простая «рогатка». Она сделана из широкой полоски ткани, кожи или плетеной веревки размером в ладонь. К обоим ее краям привязаны две тонких веревки длиной около метра. На конце одной веревки делается петля, на конце второй — узел. Пращник вкладывает камень в полоску ткани, продевает средний палец в петлю на одной веревке, захватывает узел на другой между большим и указательным пальцем той же руки, а затем, сильно раскрутив пращу над плечом, отпускает веревку с узлом. Камень высвобождается и несется по прямой, касательной к окружности вращения. Понятно, что его надо освободить в нужный момент и в нужном положении, иначе он может полететь вбок или даже назад.

Праща — оружие сильное и точное. Мне помнятся рассказы моей матери о ребятах из мошава Нахалаль[31], которые научились пользоваться ею у мазарибов, соседнего бедуинского племени, и потом удивляли всех своей меткостью. Со временем, когда отец начал учить меня Библии по своему методу, то есть с помощью походов в те места, где происходили события, и чтения там соответствующих библейских рассказов, он попросил одного из этих ребят, Эйби Нива, пойти с нами в долину а-Эла со своей пращой и сумкой.

Когда мы пришли туда, отец прочел главу о Голиафе, и Эйби — я хорошо помню его, тогда это был уже не молодой парень, а сильный и симпатичный мужчина с рано засеребрившимися кудрями — разыскал в ручье несколько гладких камней и метнул их один за другим с поразительной точностью. Чтобы продемонстрировать силу удара, он швырнул один камень в старую железную бочку, стоявшую на краю поля. После удара в металлической стенке появилось изрядное углубление. Я понял, что библейское описание меткости и силы пращника Давида («поразил Филистимлянина в лоб») не уступает в точности самой праще.

Праща позволила Давиду поразить противника, но у нее было еще одно преимущество — она давала ему возможность держаться на безопасном расстоянии от Голиафа. Давид знал, что у него нет шансов победить огромного и опытного филистимлянина в единоборстве на копьях или мечах. Именно поэтому он выбрал пращу, в пользовании которой имел опыт и важное преимущество которой составляет большое расстояние броска, намного большее, чем у копья Голиафа, не говоря уже о его мече.

Имея в запасе пять камней, Давил мог предпринять не одну, а несколько попыток поразить противника, сохраняя при этом свободу передвижения. Традиционный комментарий утверждает, что эти пять камней были по весу эквивалентны пяти книгам Торы, но я позволю себе предположить, что Давид не ограничился этим утешительным сознанием. Библия не случайно подчеркивает, что он именно «выбрал» их, а не просто взял первые попавшиеся, и тот факт, что он спустился к ручью выбрать гладкие речные камни, а не взял камни из лежавших в поле, тоже свидетельствует о его опытности и тщательности подготовки. В отличие от обычных камней, речные камни симметричны, гладки и обладают хорошей аэродинамикой, а кроме того, Давид положил их, как мы помним, «в пастушью торбу и в сумку». Казалось бы, речь идет об одном и том же, но слово «торба» (на иврите кли) в Библии означает также одежду. А это значит, что Давид продумал каждую деталь и вполне намеренно поделил свои боеприпасы между карманом и сумкой, потому что из кармана их можно было быстро извлечь, позволяя одновременно кружить вокруг грозного противника.

И вот так, вооруженный одной пращой, одной палкой, пятью речными камнями и шестью своими замечательными качествами — я позволю себе заимствовать их из предыдущего рассказа о его помазании и игре перед царем, — вышел Давид на бой с Голиафом. На бой, в котором он победит, к победе, которая изменит его жизнь и историю Израиля.

«Пращею и камнем»

«Выступил и Филистимлянин, идя и приближаясь к Давиду, и оруженосец шел впереди него», — говорится в 17–й главе 1-й книги Царств. Голиаф явно хочет сократить расстояние, дабы воспользоваться своим копьем и мечом — оружием, предназначенным для борьбы лицом к лицу, на относительно близком расстоянии. И теперь читатель понимает, зачем Давиду палка. Голиаф не видел ни камней в его кармане и сумке, ни пращи, сложенной в его ладони. Он увидел только юношу с палкой, страшно оскорбился и исполнился злобы и презрения. «И сказал Филистимлянин Давиду: что ты идешь на меня с палкою? разве я собака? И поносил Филистимлянин Давида и его Бога[32]. И сказал Филистимлянин Давиду: подойди ко мне, и я отдам тело твое птицам небесным и зверям полевым».

Эти слова: «Подойди ко мне» — тоже свидетельствуют, что Голиафу нужно заставить Давида подойти поближе. Он для того и провоцирует молодого пастуха, понося его Бога, чтобы заставить юношу разгневаться, потерять осторожность и броситься вперед, тем самым дав возможность великану применить свое оружие — вначале копье, а потом и меч, как принято в единоборстве. Но Давид держится далеко — и от Голиафа, и от принятого порядка боя. С безопасного расстояния он произносит короткую и вдохновенную речь, выражая в ней свое полное доверие к Богу Израиля: «Ты идешь против меня с мечом и копьем и щитом, а я иду против тебя во имя Господа Саваофа, Бога воинств Израильских, которые ты поносил». Формулировка эта явно предназначена не столько ушам соперника, сколько прежде всего израильтянам, начиная с тех, что прислушивались к его словам тогда, на поле, и кончая теми, которые читают об этом сейчас. Давид сказал им и нам, что не простой пастух вышел здесь на поединок, а будущий вождь.

Каждое его слово продуманно. Он просит помощи Бога, но сначала обращается к сопернику, придерживаясь первого лица единственного числа: «Ныне предаст тебя Господь в руку мою, и я убью тебя, и сниму с тебя голову твою, и отдам трупы войска Филистимского птицам небесным и зверям земным», — и лишь после этого снова упоминает Бога: «И узнает вся земля, что есть Бог в Израиле».

Это не просто обычное самоподбадривание перед схваткой — это продолжение линии, заявленной Давидом с момента выхода на поле боя, линии будущего царя. Приходит в голову мысль — не потому ли он так говорит, что уже в предыдущей главе помазан Самуилом на царство? Но, как я уже говорил, рассказ о победе над Голиафом и рассказ о помазании и игре перед Саулом отделены друг от друга, и я еще вернусь к этому вскоре.

И вот, пока разгневанный филистимлянин приближается, Давид бежит ему навстречу, поддерживая в нем надежду на рукопашную, но затем, еще на безопасном расстоянии, вынимает вдруг камень «из одежды», то есть из кармана[33], раскручивает пращу, выпускает камень и попадает Голиафу в лоб: «…камень вонзился в лоб его, и он упал лицем на землю. Так одолел Давид Филистимлянина пращею и камнем, и поразил Филистимлянина и убил его; меча же не было в руках Давида. Тогда Давид подбежал и, наступив на Филистимлянина, взял меч его и вынул его из ножен, ударил его, и отсек им голову его; Филистимляне, увидев, что силач их умер, побежали».

Тот факт, что Давид вытащил меч Голиафа из ножен, означает, что Голиаф даже не взял свой меч в руку. Из этого читателю понятно, с какого большого расстояния Давид метнул свой камень, — Голиаф еще и не думал вытаскивать меч из ножен. Но эта деталь свидетельствует также об особом литературном методе автора рассказа, который не объясняет читателю каждую деталь, а позволяет, более того — требует, чтобы тот сам понимал и извлекал одно из другого.

Этот писательский талант выражается и в другой тонкой детали. Обратите внимание на только что приведенную цитату: «Так одолел Давид Филистимлянина пращею и камнем, и поразил Филистимлянина и убил его; меча же не было в руках Давида» (1 Цар. 17, 50). Это предложение — явно часть песни. Легко увидеть некий особый стиль и размер, которые сильно отличают эту фразу от ее повествовательного окружения. Возможно, это часть песни, которую пели в те дни о войне Давида и Голиафа, — может быть, отдельная строфа, стоявшая в этой песне близко к фразе: «Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч!» — которую мы услышим чуть позже в том же отрывке (1 Цар. 18, 7); там прямо сказано, что так пели в хороводах женщины «из всех городов Израильских». Я осмелюсь предположить, что именно это заимствование одной строфы из целой песни свидетельствует о том, что бой между Давидом и Голиафом действительно имел место. Если бы автор выдумал этот бой, он заодно придумал бы и вставил сюда всю победную песню, подобно тому, как вставлена в рассказ о переходе через Красное море вся победная песнь Моисея. Но автор рассказа о Давиде не придумывает ничего, он просто приводит цитату — отрывок из песни, сложенной позднее народом.

В скобках хочу отметить, что тот же прием повторяется и при описании войны объединенной армии израильтян с коленом Вениамина, которую мы упоминали раньше, после истории с наложницей в Гиве. Посреди сухого описания и там появляется строка, видимо взятая из песни, увековечившей этот бой и, очевидно, утерянной: «Окружили Вениамина, гнали его до Менухи, теснили за Гиву, нападали с востока от солнца»[34] (Суд. 20, 43). А потом автор возвращается к своему обычному прозаическому стилю: «И пало из сынов Вениамина восемнадцать тысяч человек».

Вернемся к нашей теме. С тех давних пор и поныне многие поколения читают описание этого боя, и все понимают его в одном и том же смысле: маленький победил большого. Слабый победил сильного. Поклоняющийся Богу победил поклоняющегося идолам. Но на мой взгляд, эту историю стоит читать иначе: умный победил глупого. Неординарная мысль победила мысль рутинную. Импровизация победила концепцию, изобретательность победила застывшую формулу.

И так же следует понимать фразу, которую Саул сказал Давиду перед боем. «Не можешь ты идти против этого Филистимлянина, чтобы сразиться с ним, — сказал Саул, — ибо ты еще юноша, а он воин от юности своей». Саул хотел сказать, что «воин от юности своей» — это преимущество, а «юноша» — недостаток, но исход боя показал, что верно обратное. Голиаф был воином с юности своей, воином старым и многоопытным, а длительный опыт, при всех его преимуществах, порождает также консерватизм. Давид победил благодаря свежей мысли, благодаря пренебрежению правилами, принятыми в классическом единоборстве, благодаря отказу от застывшей концепции, благодаря оригинальному, неожиданному оружию. Ну и, разумеется, — с ним был Бог.

«Чей ты сын, юноша?»

Теперь пора вернуться к обещанному. Как я уже дважды отметил, Библия предлагает читателю две версии восхождения царя Давида. По одной из них, Давид был тайком помазан на царство вместо Саула, а потом приведен в дом самого Саула, чтобы сыграть перед ним, и в результате стал его оруженосцем. По второй версии, Давид был просто молодым пастухом, который пришел навестить своих братьев — воинов, вышел на поле боя и победил Голиафа. Кто-то, редактировавший Библию еще в старину, попытался присоединить к эпизоду с Голиафом абзац, который призван был связать оба эти рассказа в один. Описывая, как Иессей послал Давида к братьям на поле боя, он добавил к этому натянутое объяснение: «А Давид возвратился от Саула, чтобы пасти овец своего отца в Вифлееме» (1 Цар. 17, 15). То есть он, мол, уже играл перед Саулом и уже состоит его оруженосцем, но время от времени приходит помочь отцу на пастбище и в один из таких приходов отец посылает его навестить братьев на поле боя.

Попытка интересная, но неудачная. Во-первых, во время войны царский оруженосец должен быть со своим господином на поле боя. Невероятно, чтобы он пошел пасти отцовских овец, тем более что лишь трое из братьев Давида вышли на войну с филистимлянами, так что в доме Иессея остались еще четверо, которые могли пасти овец вместо Давида. Но что еще важнее, из рассказа о сражении с Голиафом следует, что Саул вообще не знал Давида. Текст прямо говорит об этом: «Когда Саул увидел Давида, выходящего против Филистимлянина, то сказал Авениру, начальнику войска: Авенир! чей сын этот юноша? Авенир сказал: да живет душа твоя, царь; я не знаю» (1 Цар. 17, 55). Возможно ли, что царь не узнал человека, который постоянно играет перед ним, который состоит его оруженосцем и которому он за несколько минут до этого предлагал свои доспехи? И возможно ли, чтобы царский военачальник тоже не знал, кто это такой?

Та же ситуация повторяется и после победы Давида. Авенир привел к Саулу Давида с отсеченной головой Голиафа в руке.

Царь спросил: «Чей ты сын, юноша?»

И Давид ответил: «Сын раба твоего Иессея из Вифлеема».

Я читаю эти скупые и обыкновенные слова и ощущаю волнение и зависть. Как талантлив этот писатель, как замечательно ему удалось влить интонацию любопытства и настороженности в вопрос Саула и интонацию уверенности и угрозы в ответ Давида. Слова Давида очень просты: «Сын раба твоего Иессея из Вифлеема». Но их тон говорит, что Саулу лучше бы запомнить это имя, запомнить и не забывать.

Вернемся, однако, к нашей теме. Все эти нестыковки подтверждают предположение, что, несмотря на попытку их соединить, рассказ об игре и рассказ о единоборстве — это два разных рассказа. Если бы Давид, убивший Голиафа, был тот же Давид, что играл перед царем, Саул, очевидно, сказал бы: «А я-то думал, что ты умеешь только играть…» Но Саул вовсе не был знаком с ним. Он посмотрел на незнакомого красивого юношу, державшего в руке огромную голову Голиафа, и почувствовал, наверно, что не только Голиаф был побежден здесь сегодня, но, кажется, и он сам.

И действительно, в тот день в долине а-Эла потерпели поражение два человека: Голиаф потерял там голову, а Саул — корону. Оба они недооценили способности стоявшего перед ними молодого человека. Но по отношению к Саулу ситуация вдобавок была и унизительной, потому что выйти против Голиафа с пастушьей пращой в руке на самом деле надлежало именно ему. Во-первых, он единственный израильтянин очень высокого роста, возможно — вровень с Голиафом, а во-вторых, что еще важнее, он принадлежит к сынам Вениамина, а ведь именно они слыли в Израиле самыми искусными пращниками. Как мы помним, об этом говорилось уже в рассказе о наложнице в Гиве, которая была фоном для всей истории Саула — там о воинах колена Вениамина было сказано: «все сии, бросая из пращей камни в волос, не бросали мимо». Вполне возможно, что в искусстве пращеметания Саул даже превосходил Давида. Но Саул, как и Голиаф, тоже «воин от юности своей», то есть тоже находился в плену предвзятой концепции и устоявшихся правил, а согласно этим правилам, на единоборство выходят не с пращой и камнем, а с кольчугой, копьем, шлемом и мечом. Вначале издалека бросают друг в друга копья — как в единоборствах, описанных в гомеровской «Илиаде», — а потом, если нужно, сокращают расстояние и бьются лицом к лицу. Таковы правила, которых придерживались Голиаф и Саул — и по которым они были побеждены. Давид решил действовать по своим правилам — и победил обоих.

«Подозрительно

смотрел Саул на Давида»

Отсюда начинается новый этап в царствовании Саула и в его жизни. Если до сих пор ему приходилось противостоять фанатичному и бескомпромиссному Самуилу, то сейчас против него были еще и обаяние и таланты Давида. С одной стороны, эта борьба легче, ибо Давид — не представитель Бога. При всех своих талантах он такой же человек, как Саул, а не пророк, способный совершать чудеса и предвидеть будущее. С другой стороны, борьба с Давидом сложнее, ибо отношение Саула к Самуилу диктовалось лишь страхом, в то время как в его отношении к Давиду сплелись в мучительный клубок и любовь, и вражда, и страх, и зависть.

После встречи, описанной в первом рассказе (когда Давида привели играть перед Саулом), он «очень понравился» царю, и тот, как мы помним, сделал его своим оруженосцем. Но во втором рассказе, после победы Давида над Голиафом, когда женщины запели песню: «Саул победил тысячи, а Давид — десятки тысяч», — в душе Саула начала подниматься зависть, самое неизбывное и разрушительное из всех чувств. А по следам зависти начали расти и подозрения: «И с того дня и потом подозрительно смотрел Саул на Давида» (1 Цар. 18, 9). «С того дня и потом» Давид стал центральной проблемой в жизни Саула. Все силы первого царя и все его время отныне будут посвящены одной-единственной цели: одолеть и уничтожить этого опасного соперника.

Первая попытка была предпринята уже на следующий день после победы над Голиафом. Злой дух в очередной раз вселился в Саула, и «он впал в пророчество в доме своем»[35]. Выражение «впал в пророчество» не раз появляется в Библии, когда говорится о состоянии безумного религиозного экстаза, неистового воодушевления, своего рода «беснования». У Саула и до того была склонность к подобным «шаманским пляскам». Сразу же после своего помазания он присоединился к группе экстатических пророков и бесновался вместе с ними, чем вызвал изрядное удивление окружающих. Их насмешливая реакция: «Неужели и Саул во пророках?» — стала поговоркой уже в те далекие времена. Такое же «беснование» овладело Саулом и позднее, когда Давид с помощью Михаль (Мелхолы) бежал от подосланных к нему царских убийц. Саул сорвал с себя тогда одежды и «пророчествовал пред Самуилом». Такая психическая предрасположенность свидетельствует о личности, мягко говоря, сложной и любопытной и в то же время снова доказывает, что для царствования Саул явно был непригоден.

Вернемся, однако, к нашему рассказу: «Напал злой дух от Бога на Саула, и он впал в пророчество в доме своем, а Давид играл рукою своею на струнах, как и в другие дни; в руке Саула было копье. И бросил Саул копье, подумав: пригвожду Давида к стене. Но Давид два раза уклонился от него» (1 Цар. 18, 10–11).

Автор, а может быть, редактор текста снова пытается здесь соединить рассказ о Голиафе и рассказ об игре, и на этот раз значительно более удачно и гладко. Но что здесь особенно интересно — это неудавшаяся попытка убийства, предпринятая Саулом. Давиду удалось увернуться от брошенного им копья, царь повторил попытку, и Давид снова увернулся. Напомним, что речь идет о короткой дистанции, в пределах дворцового зала, и о руке сильного и опытного воина. Этот двойной промах говорит о ловкости, увертливости и бдительности Давида, но, главное, — о защищавшем его предназначении. И действительно, Саул именно так и понял свой промах: «И стал бояться Саул Давида; потому что Господь был с ним, а от Саула отступил».