Впервые в Библии

Вернемся к Аврааму. Даже сейчас, когда его план удался: Исаак женился на Ревекке и утешился после смерти матери, — отец и сын не воссоединились. Пропасть между ними не исчезла. Можно предположить, что Исаак знал, что за сватовством к Ревекке стоял его отец. Ведь слуга Авраама рассказал ему «все, что сделал», а кто же не поймет, что слуги сами ничего не решают, самовольно в дальние страны не отправляются и не привозят оттуда по своему усмотрению жен для сыновей своих господ. И тем не менее отношения между Исааком и отцом не возобновились.

К чести Авраама надо сказать, что он избрал разумный и благородный способ помочь сыну. Возможно, он надеялся этим вернуть его. Но даже если Авраам обманулся в своих ожиданиях, он этого не показал. Напротив, он еще раз поступил хорошо, не потребовав у Исаака какого-нибудь вознаграждения — например, возобновления отношений или выражения благодарности. Он довольствовался сознанием, что сделал сыну добро, и читатель тут же понимает, что тем самым Авраам сделал добро и себе самому.

И действительно, сразу же после того, как Исаак взял в жены Ревекку и полюбил ее, Авраам тоже взял себе жену — женщину намного моложе него по имени Хеттура. И пока его сын и невестка двадцать лет ждали первой беременности, этот старик без промедления удостоился множества сыновей от своей новой жены.

Не относитесь к этому легкомысленно. В возрасте ста лет Авраам сомневался в своей способности родить сына с Саррой. А сейчас, когда ему больше ста сорока, он родил с Хеттурой — к тому же без всяких провозвестий от Бога или появления ангелов — шестерых сыновей одного за другим: «Она родила ему Зимрана, Иокшана, Медана, Мадиана, Ишбака и Шуаха» (Быт. 25, 2).

Женитьба престарелого отца почти сразу же после женитьбы сына и эта его неожиданная плодовитость, намного превышающая сыновнюю, да к тому же симпатичные рифмующиеся имена его маленьких сыновей — эти Зимраны и Меданы так и катаются на языке — всё говорит о радостной метаморфозе. И действительно, старик отец явно изменился к лучшему. Жертвоприношение развело его с любимым сыном, но зато избавило наконец от требовательного присутствия Бога и жены — двух начал, что так жестко правили всей его жизнью и заставили совершить два страшных поступка: изгнать первого сына и едва не принести в жертву второго.

Сейчас, когда Бог уже не говорит с ним, а Сарра умерла, и даже Исаак нашел утешение в своей любви к Ревекке, Авраам впервые получил возможность пожить в свое удовольствие. На склоне лет он стал весьма деятельным и плодовитым. У него появились и наложницы, кроме Хеттуры, и с ними он тоже породил многих детей. Библия подчеркивает, конечно, что Исаак как был, так и остался его любимым сыном и что именно ему Авраам завещал все свое имущество, тогда как сыновей всех своих наложниц он отослал на восток, в землю Кедем, чтобы они не конкурировали с сыном Сарры. Но важно не это. Важна та метаморфоза, что произошла с Авраамом в этом преклонном возрасте. Он наконец-то покончил с миссией отца нации и столпа веры, перестал быть знаменем и символом и стал просто частным лицом. И хотя в его жизни снова происходят большие перемены, на сей раз это перемены чисто личные, и для него они явно радостней и прекрасней, чем предшествовавшие им метаморфозы национального и религиозного характера — переход из страны в страну, изменение имени, завет и обрезание.

И, словно в подтверждение этих радостных перемен, не только сам Авраам, но и его настрадавшийся, обрезанный член тоже освободился от необходимости быть символом союза с Богом и вернулся к выполнению своих обычных приятных обязанностей. Ему уже не нужно было непрерывно служить вещественным доказательством этого союза и производить семя всего еврейского народа разом. Теперь это был просто веселый половой орган мужчины, освободившегося от своего требовательного Бога и суровой, трудной жены. А вместо двух утраченных в прежней жизни сыновей — изгнанного и принесенного в жертву, — которым суждено будет соперничать из-за его любви с того времени и по сей день, Авраам рожает теперь для себя просто веселых младенцев. Из «отца множества народов» он превратился в мужа множества наложниц и отца множества детишек.

Он встретил смерть, убеленный благородными сединами, «престарелый и насыщенный жизнью», как пишет Библия, и читатель чувствует, что этот Авраам наконец-то доволен, спокоен и даже счастлив. И кончина у него была счастливая. Измаил, сын, которого он изгнал по приказу своей жены, и Исаак, сын, которого он возложил на жертвенник по приказу своего Бога, похоронили его сообща. Я сказал раньше, что, возможно, они пришли убедиться, что он и вправду умер, но сейчас я на себе ощутил, что хорошая старость Авраама смягчает читателя и меняет его понимание вещей. Сейчас мне кажется, что эти совместные похороны свидетельствуют, скорее, о том, что сыновья простили своего отца, а может быть, даже пожалели, что не примирились с ним при его жизни.

Они похоронили Авраама возле Сарры, изгнавшей одного из них и любившей другого, в той пещере Махпела, которая на многие столетия станет предметом яростных споров. Сомнительно, однако, мог ли Авраам предвидеть эти будущие раздоры, а если бы и мог, не думаю, что это его бы взволновало. Свои последние добрые годы он прожил в тепле и покое, с новой женой, и с новыми наложницами, и с новыми детьми, а после смерти снова обнаружит себя рядом с Саррой, которая с трудом опознает его — уж слишком хорошо он выглядит.

Первый сон

Когда мы вспоминаем, где в Библии впервые упомянуто слово «сон», нам на ум тотчас приходят та уходящая в небо лестница и ангелы на ней, что приснились праотцу Иакову во время бегства в Харран. Либо же нам вспоминается сын Иакова Иосиф, вся дорога которого буквально вымощена снами. Увы, к великому нашему разочарованию, самый первый сон в Библии в действительности приснился не Иакову и не Иосифу, а некому малоизвестному филистимлянину по имени Авимелех, который был царем древнего ханаанейского города Герар к югу от Газы. Героиней же этого сна — уж не знаю, обрадует это читателя или огорчит, — была праматерь Сарра, жена Авраама.

Праматерь Сарра именуется в Библии «прекрасной», и у праотца Авраама была странная и предосудительная привычка то и дело передавать ее во временное пользование чужим царям под видом своей сестры, дабы они из-за нее «не причинили ему вреда». В первый раз он поступил так в Египте, отдав ее египетскому фараону, а вторично — как раз в Гераре, отдав ее этому Авимелеху. Кстати, согласно хронологии книги Бытия, Сарре было тогда девяносто лет, но не исключено, что Авимелех предпочитал именно зрелых женщин. А может, ему самому было лет этак двести — возраст, весьма распространенный среди героев Библии, — и поэтому он любил молоденьких. Так или иначе, Авимелех взял Сарру в свой дворец и в ту же ночь увидел первый из снов, упоминаемых в Библии.

«Вот, ты умрешь за женщину, которую взял, — сказал ему во сне Бог, — ибо она имеет мужа» (Быт. 20, 3)

Насколько мне известно, это — первый раз, когда в языке появляется выражение «умереть за женщину». Причем появляется в непривычном для нас смысле. Не «умирать» от любви, не «сохнуть» по ней и тому подобные современные выражения, а «умереть» из-за нее в буквальном смысле этого слова, то есть расплатиться смертью за грех обладания замужней женщиной.

И филистимский царь действительно испугался. «Неужели Ты погубишь и невинный народ? — спросил он Бога. — Не сам ли он сказал мне: „она сестра моя“? И она сама сказала: „он брат мой“. Я сделал это в простоте сердца моего и в чистоте рук моих».

Авимелех тотчас вернул Сарру законному супругу и тем самым спасся от наказания, но следует отметить еще один немаловажный факт — у них с Саррой «не было консумации», как говорила моя бабушка в таких случаях. Иными словами, Авимелеху не удалось совершить желаемое с праматерью Саррой, и это очень хорошо, потому что следующая глава начинается сообщением о ее беременности. Не хватало нам еще, чтобы праотец Исаак оказался незаконнорожденным сыном какого-то необрезанного филистимлянина и чтобы его статус законного сына Авраама был поставлен под сомнение. Я уж не говорю о возможном влиянии такого события на весь нынешний ближневосточный конфликт!

Возвращаясь, однако, к нашей теме, приходится констатировать, что первого в Библии сна удостоился именно этот Авимелех, а не такие важные персоны, как Авраам, Исаак, Иаков и Иосиф. И хотя еврейского читателя это может огорчить, тем не менее в этом рассказе впервые дается простое и красивое определение функции библейского сна: сообщать повеление Господне. Не все библейские сны столь же ясны и прямолинейны, и далеко не в каждом из них Господь появляется собственной персоной. Но любой сон в Библии — это не отмычка психоаналитика, а практичный и весьма простой прием, посредством которого Бог выражает Свою волю. Именно это и сказал два поколения спустя Иосиф — «сновидец», как его назвали братья, когда толковал сновидения царя Египта: «Что Бог сделает, то Он возвестил фараону» (Быт. 41, 25).

«И лег на том месте и увидел во сне…»

Что же до первого еврейского сна, то о нем я уже бегло упоминал — это был сон Иакова по пути в Харран (Быт. 28). Бежав от гнева обманутого им Исава, Иаков впервые в жизни оказался вдали от матери и вынужден был провести ночь в чистом поле, а не в ее шатре. «И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег в том месте. И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней» (Быт. 28, 11–12).

Описание «а верх ее касается неба» напоминает слова «и вершина ее в небе», которыми описана в Библии Вавилонская башня[14]. Но, как и в других местах, автор создает это подобие между двумя рассказами именно для того, чтобы подчеркнуть разницу между ними:

Вавилонская башня была построена на самом деле, а небесная лестница Иакову снится.

Вавилонская башня была построена до того, как род человеческий разделился на народы, а эта лестница — чисто «еврейская работа».

Вавилонская башня была воздвигнута руками множества людей, имевших общий язык и общую цель, а эта лестница — частный сон одного человека.

Наконец, Вавилонская башня была выражением борьбы с Богом, а лестница Иакова символизирует связь с Ним.

Однако сновидение Иакова не ограничилось только лестницей и ангелами. Бог также явился нашему праотцу. И поскольку то была их первая встреча, Он представился первым: «Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака, — а затем повторил обещание, которое в свое время дал двум вышеупомянутым: — Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему».

Суть обоих обещаний сходна, но в нынешней формулировке есть красивое и волнующее новшество. Обещая землю Аврааму, Бог сказал ему: «Возведи очи твои, и с места, на котором ты теперь, посмотри к северу, и к югу, и к востоку, и к западу. Ибо всю землю, которую ты видишь, тебе дам Я и твоему потомству навеки» (Быт. 13, 14–15). В то же время землю, которую Бог обещал Иакову в его сне, Он определил как «землю, на которой ты лежишь». Клочок земли, на котором мы лежим, много меньше пространства, осматриваемого взглядом, но в таком осмотре нет никакой интимности. Иными словами, связь Авраама с обетованной ему землей — это связь беглого, холодного взгляда, сторонняя и абстрактная, как это свойственно зрению вообще. Напротив, у лежащего на своей земле Иакова связь с ней — полная и тесная связь прикосновения тела к телу, человека к почве.

Я боюсь, однако, что некоторых читателей могут встревожить слишком малые размеры «земли, на которой ты лежишь». Могу их утешить: мудрецы Талмуда тоже были весьма обеспокоены этим обстоятельством, но в конце концов сумели его обойти, и притом вроде бы вполне удовлетворительным образом. В ту ночь, объяснили они, Бог «свернул» землю под телом Иакова, а наутро снова ее «развернул». Объяснение изящное, бесспорно, жаль только, что оно не отвечает подлинному смыслу описываемой ситуации. На самом деле Бог здесь вообще не говорит о границах земли, потому что эти границы невозможно установить ни стоя, ни лежа. Речь идет именно о характере связи с землей. Господь обещает Иакову землю, с которой у него будет физическая близость, тесное любовное объятие.

По этому поводу стоит напомнить еще два обетования этой же земли, тоже очень похожие друг на друга. Одно — это обещание Бога Иисусу Навину (Иошуа Бин-Нуну в ивритском оригинале) накануне его вступления в Страну обетованную: «Всякое место, на которое ступят стопы ног ваших, Я даю вам» (Иис. Н. 1, 3). И другое — клятва, которую дал Моисей Халеву, сыну Иефоннии: «Земля, по которой ходила нога твоя, будет уделом тебе и детям твоим» (Иис. Н. 14, 9). Замечу в скобках, что похожи здесь не только два обещания, но и те двое людей, которые их получили, ибо Иисус Навин и Халев были единственными из посланных Моисеем в Ханаан разведчиков, которые не испугались ханаанейцев и призывали воевать с ними. А сорок лет спустя именно Иисус Навин руководил народом во время завоевания и заселения Страны, а Халев собственными силами завоевывал земли для своих детей.

Так вот, в отличие от «глядящих» глаз Авраама и «ступающих» стоп Иисуса Навина, то есть в отличие от обетования той земли, что охватывается взглядом или захватывается мечом, обещание земли, данное Иакову, — это провозвестие его будущего интимного контакта с ней, полной чувственной связи между человеком и его землей. А может быть, смысл этого различия еще глубже? Может быть, тот Бог, что давал обещание Аврааму и Иисусу Навину, — это Бог первой главы книги Бытия, Тот, что создал весь мир и все живое в нем с помощью абстрактного повеленья: «Да будет» — и приказал человеку владеть всем этим? А Бог из сна Иакова — это, напротив, Бог из второй главы той же книги Бытия, Тот, что собственными руками вылепил человека из земли и дал ему ее имя?[15]

«Если Бог будет со мной»

Итак, во сне Иакова Бог снова повторил знакомую формулу: «И будет потомство твое, как песок земной» — и обещал своему слушателю, что от него родится великий народ. Судя по предыдущим разговорам Бога с Авраамом и Исааком, можно предположить, что, если бы это зависело лишь от Него, сон на этом бы и закончился. Но, к большому нашему счастью, Иаков вспомнил, что этот сон принадлежит ему, и поэтому Бог вынужден был перейти от торжественной общенациональной декларации, провозглашавшей судьбы народа Израиля в туманном будущем, к весьма конкретному и более интересному для Иакова в данный момент вопросу — об опасностях предстоящего ему трудного пути из Ханаана в далекий Харран.

«И вот, Я с тобою, — успокоил Он Иакова, — и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю; ибо Я не оставлю тебя, доколе не исполню того, что Я сказал тебе» (Быт. 28, 15).

Слова эти неожиданны и волнующи. Даже Авраам не получал такого глубоко личного обещания перед отправлением в свой поход, который он некогда совершил в обратном направлении — из Харрана в Ханаан. И не забудем, кстати, что Авраам вышел в путь по прямому Божьему приказу («Встань и иди»), в то время как поход Иакова был всего лишь инициативой его матери Ревекки.

Иаков пробудился ото сна. «Истинно Господь присутствует на месте сем, — сказал он, — а я не знал!» Он встревожился: «Как страшно сие место! — И понял: — Это не иное что, как дом Божий, это врата небесные». Так он пролежал до утра и, возможно, снова уснул, а окончательно поднявшись, плеснул масла на камень, что был у него в изголовье, и изменил имя места с «Луз» на «Бейт-Эль»[16], что и означало «Дом Божий».

А затем Иаков, в свою очередь, дал обет, и обет этот важнее речей Бога в его сне, потому что те речи не содержали ничего принципиально нового и не особенно отличались от всего, что Господь говорил в прошлом, тогда как обет Иакова, напротив, заново определил отношения между Богом и человеком. Из глубин веры и страха, радости и трепета, витавших над этим сном и пробуждением от него, вырвался вдруг человеческий голос, и это был голос новый и смелый, подобного которому не слышали до сих пор не только читатели, но и сам Господь. «Если Бог будет со мною, и сохранит меня в пути сем, в который я иду, и даст мне хлеб есть и одежду одеться, и я в мире возвращусь в дом отца моего, и будет Господь моим Богом».

Казалось бы, перед нами всего лишь уточнение нескольких технических деталей, связанных с походом. Но на самом деле это заявление много глубже. Уже первое слово Иакова: «Если…» — сообщает Богу, что перед Ним верующий нового типа. Действительно, это слово, во-первых, подвергает вежливому сомнению Его речи и содержит молчаливое допущение, что может получиться и иначе — то есть Божье обещание может и не исполниться. И во-вторых, поскольку «если» соответствует условному наклонению, оно означает некое условие: если Бог сдержит свое слово, то он будет для меня Богом. А если нет? Ответ не произносится, но он витает в воздухе, ясный и логичный: тогда Он не будет мне Богом. Может быть, Он будет Богом кого-то другого — но не моим. Я найду себе иного Бога.

Речь Иакова произвела на Бога такое сильное впечатление, что даже пятьсот лет спустя, уже на горе Синай, Он начал Десять заповедей словами: «Я Господь, Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства, — и только потом сказал: — Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим» (Исх. 20, 2–3). То есть Он сначала сообщил, что сдержал уговор и выполнил то, что обещал, и только после этого потребовал — да буду Я единым Богом Израиля. Он запомнил и усвоил урок той давней беседы с Иаковом, праотцем тех людей, которые стояли теперь у подножья горы. Он говорил с ними так, чтобы они не смогли сказать ему «если» и поставить свои условия, как это сделал когда-то Иаков.

«Хлеб есть и одежду одеться»

Но Иаков не ограничился своим первым условием. Как хороший адвокат, он взял текст предложения, сделанного ему во сне, прошелся по нему и вернул с исправлениями. Его предусмотрительность и педантизм, несомненно, доставят читателю большое удовольствие.

Вначале вернусь и повторю то, что Господь предложил Иакову во сне: «Вот, я с тобою, — успокоил Он его, — и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю; ибо Я не оставлю тебя, доколе не исполню того, что Я сказал тебе».

А теперь ответ Иакова Богу: «Если Бог будет со мною, и сохранит меня в пути сем, в который я иду, и даст мне хлеб есть и одежду одеться, и я в мире возвращусь в дом отца моего, и будет Господь моим Богом».

Исправления принадлежат Иакову, и они весьма поучительны.

Бог предложил: «И сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь».

Иаков исправил: «И сохранит меня в пути сем, в который я иду».

То есть я не заинтересован в общих словах, мне нужна охрана и защита именно в этом конкретном походе, отсюда — в Харран и обратно.

Бог сказал только: «Сохраню тебя», — а Иаков добавил к охране еще два пункта: «И даст мне хлеб есть и одежду одеться». Иными словами, мне мало того, что Господь будет заботиться о сохранении моей жизни, — пусть позаботится также о ее уровне и качестве.

Бог обещал: «И возвращу тебя в сию землю».

Иаков исправил: «И я в мире возвращусь в дом отца моего».

Он добавил слова «в мире», чтобы разъяснить, что не довольствуется просто возвращением, но хочет вернуться целым и невредимым. И так же как в вопросе о пути в Харран, уточнил расплывчатую формулировку обратного пути на конкретную: не «в сию землю», а «в дом отца моего». То есть он не довольствуется возвращением в какое-нибудь место в пределах Страны вообще. Он хочет вернуться именно в тот дом, который вынужден был покинуть. В сущности, он говорит, что отцовский дом и семья в его глазах важнее, чем Страна, которую только что обещал ему Бог.

Более того, слова Бога «в сию землю» можно ведь понимать и как возвращение на то место, где Иаков находится в данный момент. А поскольку он только что назвал это место Бейт-Эль, то есть «Дом Божий», то можно понять его слова и так: «Я не в Твой дом хочу вернуться, а в свой».

Предложение Бога и исправления Иакова явно говорят о противоречии интересов. У Бога есть большой план, и Он от разу до разу углубляет и расширяет его масштабы. Авраам, Исаак и Иаков для Него — не более чем верстовые столбы в намеченном Им направлении, ступени на Его лестнице. Но, в отличие от Авраама, Иаков не готов взять на себя такую роль. Он разъяснил Богу то, что следовало разъяснить Ему уже давно: не только у Бога, но и у определенного человека, стоящего перед Ним, есть требования, с которыми нужно считаться. И даже если этому человеку предназначена важная историко-национальная роль, у него кроме того есть свои сиюминутные потребности и его беспокоят свои сиюминутные проблемы. «Везде, куда ты ни пойдешь», — это общий, широкий взгляд Бога. А вот «в пути сем, в который я иду», — это конкретная реальность, и именно она занимает сейчас Иакова больше всего, вплоть до таких «мелочей», как одежда и пища, которые Бога вообще не беспокоят.

Еще более важным в речи Иакова является второй ее пункт — начальное слово «если». Как я уже сказал, оно содержало открытое условие и скрытое предупреждение: если Бог не выполнит это условие, Ему придется искать другого верующего. По существу, этот пункт выражает четкое понимание, что Бог нуждается в Иакове в той же степени, в какой Иаков нуждается в Нем. И, что не менее важно, отныне Бог знает, что и Иаков это знает.

Такое толкование делает понятным смысл появления «Ангелов Божиих», которых Иаков видел во сне. Они то поднимаются, то опускаются по лестнице, а потому становятся как бы символом двусторонней, симметричной связи. Они движутся от Бога к Иакову и обратно, тем самым намекая, что каждая из сторон что-то дает и что-то получает. Конечно, вершина лестницы — в небе, на земле лишь ее подножье, но двустороннее движение ангелов говорит об определенной симметрии обеих договаривающихся сторон.

К чести Бога будь сказано — несмотря на неожиданность, Он не среагировал на дерзкие слова Иакова с обычной для Него суровостью. По моему скромному мнению, после первого потрясения у Него даже шевельнулась симпатия к стоявшему перед Ним человеку. У Него уже были всякие верующие — глупые и инфантильные, как Адам и Ева, обидчивые и дикие, как Каин, праведные и послушные, как Ной и Авраам, наглые, как строители Вавилонской башни, злобные и грешные, как люди поколения, жившего перед потопом, и обитатели Содома, — и вдруг перед Ним появился верующий с совершенно иным складом ума, сомневающийся и требовательный, почти дерзкий, но до чего же смелый, оригинальный и занятный!

И тут Иаков добавил еще одну фразу: «А этот камень, который я поставил памятником, будет домом Божиим», — то есть в этом месте я построю Тебе храм.

Вполне возможно, что эти последние слова автор рассказа вложил в уста Иакова по той простой причине, что жил в более позднюю эпоху, во времена регламентированной религии, и должен был думать о доходах служителей культа. Но мне бы хотелось думать, что он намеренно завершил рассказ еще одним дерзким подмигиванием Иакова в сторону неба. В самом деле, когда Иаков обещает Богу построить Ему храм, он тем самым снова указывает на их сходство. Он как бы говорит Ему: «Различие между нами не так уж велико. У обоих у нас есть материальные потребности. И если Ты позаботишься о пище и крове для меня, я обеспечу дом и жертвы для Тебя».

И действительно, сразу же вслед за тем он заявляет: «И из всего, что ты, Боже, даруешь мне, я дам Тебе десятую часть». Тем самым Иаков разъясняет Богу: размер того, что я дам Твоим служителям, зависит от размера того, что Ты дашь мне. Можно ощутить улыбку на его лице, как будто он говорит: «Господи, давай не будем притворяться наивными, давай не будем прятаться за общие фразы „к востоку и к западу“, и „как песок земной“, и прочие громкие слова и щедрые обещания. Мы оба знаем, что религия — это не только вера и предвидение, и не только Земля обетованная, и не только избранный народ и этические поучения пророков. Она также — храм, священнослужители и жертвенники. Она — жертвы и десятины. И нужно позаботиться о заработке для всех».

В скобках добавлю, что интерес Иакова к исчислению десятин говорит кое-что и о его характере. Его первые слова в Библии — это предложение: «Продай мне теперь же свое первородство», — обращенное к Исаву (Быт. 25, 31). А его последними словами было: «Похороните меня (…) в пещере (…), которую купил Авраам с полем у Ефрема Хеттеянина в собственность для погребения» (Быт. 49, 29–30). Это он наказал сыновьям, когда те стояли вкруг его смертного ложа. В жизни Иакова были любовь и страсть, утраты и тоска, потери и боль, страх и его преодоление. Но Библия предпочла подчеркнуть его деловую сторону, начать рассказ об этой жизни с разговора о продаже и закончить упоминанием о покупке. И точно так же, деловым и договорным образом, не как слепой фанатик и не как чрезмерно послушный исполнитель, а так, как он стоял против Исава и как будет стоять против Лавана и против Того, с которым ему предстоит бороться на переходе через Иавок, он предстал в этом сне и против Бога.

«Не может быть»

Иаков, однако, не был ни единственным, кто спорил с Богом, ни даже первым. Первым был Авраам, который спорил и торговался с Богом о количестве праведников, ради которых Господь мог бы простить Содом. Казалось бы, тут обнаруживается сходство между двумя праотцами — дедом и внуком, но на самом деле куда более интересно как раз различие между ними, четко выразившееся в различии обоих споров.

Как мы помним, к Аврааму пришли в гости «три мужа» — известить о предстоящем рождении Исаака (Быт. 18). Двое из гостей — ангелы Божьи — пошли оттуда в Содом, чтобы его истребить. Третьим был Бог, который остался с Авраамом для короткого разговора. Начало их беседы было неожиданным и многообещающим. Авраам осмелился спросить Бога, почти упрекнуть Его: «Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым? Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погубишь, и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников в нем? Не может быть, чтобы Ты поступил так, чтобы Ты погубил праведного с нечестивым, чтобы то же было с праведником, что с нечестивым; не может быть от Тебя! Судия всей земли поступит ли неправосудно?»

Продолжительность речи Авраама, ее ритм и интонация свидетельствуют о сильном волнении. Это была не первая его встреча с Богом, но обычно Бог говорил, а он слушал. Сейчас ему представилась новая возможность. Бог гостил в его шатре, ел у него обед, значит, он может обратиться к Нему с просьбой. Истинной причиной, подвигшей Авраама на этот разговор, была, как мне кажется, озабоченность судьбой его племянника Лота, жившего в Содоме. Но было у него, естественно, и стремление обсудить с Богом принципиальную сторону проблемы греха и воздаяния, а также желание критически обсудить решение Бога и, возможно, даже изменить его.

Однако, разволновавшись, Авраам смешал воедино самые разные аргументы и соображения. Его первый вопрос: «Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым?» — был похож на вопрос, заданный Авимелехом, царем Герара: «Неужели Ты погубишь и невинный народ?» Иными словами, Авраам не возражал против уничтожения грешников Содома. Его заботила лишь судьба тамошних праведников. Но тут ему пришла в голову новая идея: а не простит ли Бог весь город вместе с грешниками ради пятидесяти праведников, которые, возможно, живут в нем? Однако, задав этот вопрос, он сразу же забыл о нем и вернулся к первому своему аргументу: «Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым?»

«Если Я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу все место сие», — сказал Бог.

Иными словами. Он предпочел игнорировать вопрос о приемлемости коллективного наказания и решил испытать Авраама в менее принципиальном споре — о числе праведников, ради которых можно пощадить город.

Авраам тотчас попался в ловушку. Он начал торговаться, как покупатель на рынке: «Вот, я решился говорить Владыке, я, прах и пепел: может быть, до пятидесяти праведников не достанет пяти, неужели за недостатком пяти Ты истребишь весь город?»

«Не истреблю, если найду там сорок пять», — сказал Бог.

«Может быть, найдется там сорок?» — сказал Авраам.

«Не сделаю того и ради сорока», — ответил Бог.

«Да не прогневается Владыка, что я буду говорить, — испытывал Авраам свою удачу, — может быть, найдется там тридцать?»

Так и слышится, как он бормочет про себя: «Мне самому этого мало», — но Бог и сейчас проявляет терпение: «Не сделаю, если найдется там тридцать».

«Вот, я решился говорить Владыке, — снова заводит свое Авраам, — может быть, найдется там двадцать?»

«Не истреблю ради двадцати», — говорит Бог, недоумевая, когда же Авраам дойдет до главного.

«Да не прогневается Владыка, что я скажу еще однажды, — снова просит Авраам, — может быть, найдется там десять?»

«Не истреблю ради десяти», — сказал Бог, поднялся и ушел. Так и написано: «Не истреблю ради десяти. И пошел Господь, перестав говорить с Авраамом».

В уходе Бога ощущается нетерпение. Он как бы говорит: «Ближе к делу, Авраам. Хватит отнимать Мое время, торговаться со Мной о мелочах и глупостях». Но есть в этом уходе и разочарование. Бог ожидал, что Авраам честно скажет, что его беспокоит судьба Лота, и перестанет прятать личный интерес за теологическими рассуждениями. Но даже если Авраам был всерьез заинтересован в теологической проблеме воздаяния и милосердия, он должен был вести ее как подобает, то есть использовать этот редкий случай для подлинного идейного спора.

На самом деле в торге между Авраамом и его Богом смешались сразу две проблемы: вопрос о коллективном наказании, то есть о наказании праведника заодно с грешником, с которого Авраам начал, но не продолжил, и вопрос о «стоимости» одного-единственного конкретного праведника, то есть Лота, до которого Авраам хотел добраться методами мелочного торга.

Смысл нетерпеливого ухода Бога в том, что между сорока праведниками, или двадцатью, или десятью нет разницы. Она существует между многими и одним. Об этом свидетельствует также оставшееся в иврите выражение: «Один праведник в Содоме».

Но Авраам не занялся этой проблемой, и, когда Бог увидел, что он просто старается сбить цену и не возвращается к выяснению этого действительно важного вопроса, Ему надоело: «И пошел Господь, перестав говорить с Авраамом».

Кстати, на вопросы, заданные Авраамом, в прошлом уже был дан ответ. Если бы он прочел историю потопа, произошедшего за несколько поколений до него и описанного несколькими главами раньше, он бы уяснил себе, что Бог действует иначе: Он спасает одного праведника, но не прощает из-за него всех нечестивцев. Во время потопа Бог спас Ноя, единственного праведника в своем поколении, и уничтожил всех грешников. И так же Он поступит сейчас: Его ангелы спасут единственного праведника, Лота, и истребят весь город со всеми его грешными жителями. Короче говоря, весь этот торг из-за числа праведников был с самого начала излишним, и Авраам пропустил случай провести с Богом настоящую дискуссию.

Вернусь к Иакову. Когда впервые читаешь рассказ о его разговоре с Богом, возникает впечатление, что он, в отличие от своего деда, вообще не заинтересован в обсуждении принципиальных вопросов и торгуется исключительно о технических деталях и своих личных потребностях. Но хотя Иаков говорил вроде бы только о своих сиюминутных проблемах, а Авраам — как будто бы о высоких вопросах морали, оказалось, что именно Иаков был глубже и принципиальней. Он не только разъяснил Богу, что отношения между Всевышним и человеком всегда обоюдны и симметричны, потому что Бог тоже нуждается в своих верующих, а не только они в Нем. Он пошел дальше — объяснил Ему, что человек нуждается в своем Боге, чтобы тот защитил его в пути и дал ему пищу и одежду, а Бог нуждается в Своих верующих для самого Своего существования.

И в результате Бог понял, что прежние инструкции типа «Пойди из земли твоей» и эксперименты вроде принесения в жертву любимого сына, так хорошо сработавшие в случае послушного Авраама, не будут приняты верующим нового типа. И хотя Он и Иакова подверг испытанию, это испытание было совсем иного рода. Он не потребовал от него совершить мгновенный страшный поступок. На долю Иакова выпали длительные испытания. Первым из них стал поход в Харран, и эту проверку он прошел успешно. Он начал этот поход испуганным и неуверенным в себе юношей, а закончил смелым и сильным мужчиной, который легко отбросил от устья колодца тяжелый камень и дерзко поцеловал девушку в первую же их встречу. Вторым испытанием было долгое ожидание любимой, и этот экзамен он выдержал тоже. Третьим стало долгое бесплодие Рахили, и хотя на сей раз Иаков оказался не на высоте, это испытание помогло ему лучше понять и себя самого, и свою любимую жену. Четвертым испытанием стала утрата любимого сына, который, как ему сказали, был растерзан хищными зверями. Иакова обманули не только сыновья — даже Бог не явился ему во сне и не открыл, что Иосиф жив.

Но Иаков выдержал еще одно, пятое испытание. Им стала ночная схватка на переходе через Иавок, один из самых загадочных и интересных эпизодов всей истории праотцев.

«Как имя твое?»

По возвращении в Ханаан, в преддверии неминуемой встречи с Исавом через двадцать лет после бегства от него, Иаков попросил помощи у Бога. Он покинул материнский шатер испуганным юношей, поспешно, как был, без всяких пожитков: «Я с посохом моим перешел этот Иордан», — описывал он свое тогдашнее положение двадцать лет спустя. Теперь он возвращался во главе большой семьи и с большим имуществом. Но и сейчас он боится беды. Тогда его страшили трудности и опасности похода, теперь — предстоящая встреча с братом. Раньше он потребовал от Бога добавить к договору между ними обязательство вернуть его домой «в мире», теперь он напоминает Ему об этом обязательстве: «Избавь меня от руки брата моего, от руки Исава; ибо я боюсь его, чтобы он, пришедши, не убил меня и матери с детьми. Ты сказал: „Я буду благотворить тебе, и сделаю потомство твое, как песок морской…“» (Быт. 32, 11–12).

Но, как и тогда, Иаков, этот вечно томимый опасеньями библейский герой, не полагается на одну лишь Божью помощь. Едва вступив в Ханаан, он загодя посылает Исаву богатые дары, стада овец, верблюдов и скота, детально инструктирует своих посланцев, какие в точности слова сказать брату, чтобы задобрить его, а накануне встречи, дойдя до ручья Иавок, под покровом темноты переправляет все свое имущество и «двух жен своих, и двух рабынь своих, и одиннадцать сынов своих» на другой берег. Ручей бурный, переправа опасная, особенно во мраке, но Иаков страшится предстать перед Исавом и его людьми, отягощенный семьей и имуществом.

И вот теперь, после рассказа об этой ночной переправе, звучит одна из самых таинственных и великолепных библейских фраз: «И остался Иаков один, и боролся Некто с ним, до появления зари».

Многие и до меня уже задавались вопросом, в чем состоял смысл этой борьбы и кем был боровшийся с Иаковом. В начале рассказа он назван «Некто», в конце говорится: «Ибо ты боролся с Богом и людьми»[17] — словно речь идет о борьбе с неким божественным существом. Это заставляет вспомнить тех гостей, которые пришли к Аврааму перед истреблением Содома и Гоморры. Они тоже поначалу были названы «тремя мужами», а потом оказалось, что этими гостями были два ангела и Бог собственной персоной.

Некоторые комментаторы полагают, что этим «Некто» был сам Исав. Другие утверждают, что это был ангел, ответственный за него. А третьи говорят, что Иаков боролся со своей собственной сущностью. Я предпочитаю и здесь буквально придерживаться того, что написано, и думаю поэтому, что речь идет о Божьем ангеле. Во-первых, потому, что читатель имеет дело с Библией, а не с «Войной и миром», а на страницах Библии вполне естественно встретить ангелов. Особенно когда речь идет о Иакове, который уже встречал их в самых разных своих снах. В первом (перед походом) он видел, как они поднимались и спускались по лестнице; в другом (уже в Харране) он встретил ангела, который представился ему Богом, благословил его стада плодовитостью и велел ему вернуться в свою страну. Еще раз Божьи ангелы явились ему, когда он расстался с Лаваном, в том месте, которое он назвал Маханаим; и вот сейчас он с успехом борется «с Богом и с людьми» на переходе через Иавок.

Таинственный соперник, который не сумел одолеть Иакова и даже освободиться из его обхвата, попросил его: «Отпусти Меня, ибо взошла заря».

Иаков не согласился. Хоть и повредив в борьбе бедро, он тем не менее предъявил требования и поставил условия — точно так же, как требовал и ставил условия Исаву, покупая у него первородство за чечевичную похлебку, и как делал это в разговоре с Богом во сне с ангелами и лестницей.

«Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня.

И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков.

И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль[18]; ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь.

Спросил и Иаков, говоря: скажи имя твое.

И Он сказал: на что ты спрашиваешь о имени моем? Оно чудесно[19]. И благословил его там» (Быт. 32, 26–29).

Эта ночная схватка на переходе через Иавок тоже происходит словно бы во сне, и хотя прямо так о ней не говорится, но это подтверждается ее особенностями. Она происходит ночью, с одним человеком, никто другой при этом не присутствует. Она представляет собой очередную встречу и разговор с Богом или Божьим посланником. И точно так же, как в предыдущих снах Иакова, в ней есть важная весть, касающаяся его страхов накануне опасного и серьезного испытания. В первый раз так было перед походом в Харран, второй раз — перед побегом от Лавана, и сейчас — перед встречей с Исавом. И наконец, здесь снова повторяется ситуация сна о лестнице: силы равны, ангел и человек борются и не могут победить друг друга, и оба задают друг другу один и тот же вопрос: как тебя зовут? Кстати, просьба Иакова: «Скажи имя твое» и ответ соперника: «На что ты спрашиваешь о имени Моем? Оно чудесно» — тоже свидетельствуют в пользу того, что речь идет о Божьем ангеле, потому что точно те же вопросы повторяются в Библии еще раз, много позже, при встрече родителей Самсона с Божьим ангелом, посланным известить их о рождении сына (Суд. 13). Там Маной, отец Самсона, спрашивает ангела: «Как тебе имя?» — и ангел отвечает: «Что ты спрашиваешь об имени моем? оно чудно».

Но окончательное доказательство божественной природы загадочного соперника содержится в названии, которое Иаков дал месту их борьбы после ее завершения. Он назвал это место Пниэль[20] (на иврите «лицо мое к Богу»), объяснив: «Ибо… я видел Бога лицом к лицу, и сохранилась душа моя». То есть Иаков знал, что боролся с Божьим посланцем, а не со смертным существом, и важнее всего, что это не вызвало у него ни робости, ни малодушия.

«Отныне имя тебе будет не Иаков»

Но не одна лишь успешная борьба с Божьим ангелом важна в этом рассказе. Важно также благословение, полученное Иаковом в результате этой борьбы, и изменение его имени. Возьму на себя смелость сказать, что изменение имени с «Иаков» на «Израиль» имеет иной и даже более глубокий смысл, чем изменение имени «Аврам» на «Авраам». У этого последнего есть лишь национальное значение, ибо Аврам — это просто имя собственное, а Авраам — «отец множества народов». Но переименование Иакова имеет еще и личный смысл, представляющий не меньший интерес, чем официальное библейское объяснение.