Помоги проекту - поделись книгой:
Политические системы могут иметь как партийный, так и иной характер.
В ходе перестройки, например, враг объявил войну не только КПСС, но и тому, что он назвал «командно-административной системой». Это тоже была политическая система! — лишенная, в отличие от КПСС, идеологического цвета и запаха, но подлежащая разгрому по причинам собственно политического характера.
В начале ХХ века политическая война была объявлена такой системе, как российское самодержавие. Российское самодержавие было полноценной политической системой, не имеющей ни партийного, ни узкоидеологического содержания. Это никоим образом не помешало врагу вести с нею беспощадную политическую войну, добиться ее полного разгрома и насладиться всеми плодами оного. Горькими в том числе.
Любая политическая система имеет:
1) лидера (или лидеров);
2) политическое ядро, в которое входят высшие должностные лица, отвечающие за работу тех или иных блоков, слагающих политическую систему;
3) штаб, координирующий работу внутрисистемных блоков;
4) команду, обеспечивающую реальное функционирование этих блоков;
5) опорную социальную базу, из которой рекрутируется команда;
6) механизмы, обеспечивающие подобный рекрутинг;
7) особо важный механизм, позволяющий мобилизовывать общественные энергии (в целом, политика и представляет собой управление общественными энергиями).
8) В случае, если лидер (или лидеры), обладая формальными прерогативами (например, статусом монарха или иным другим высшим статусом), в большей или меньшей степени уклоняется от выполнения лидерских функций, в систему может быть включен дополнительный сублидерский элемент. Слабый царь и сильный советник — это коллизия вполне заурядная.
Одним из таких сублидеров, сыгравших серьезную роль в политической войне против российского самодержавия, был Григорий Распутин. Упоминаю его здесь, потому что большая политическая война с домом Романовых и российским самодержавием велась под флагом малой войны с Распутиным. Обращаю внимание на сугубую политичность такой войны, поскольку Распутин не был носителем какой-либо определенной идеологии. Рассмотрим, как соотносились малая политическая война с Распутиным и политические же войны совсем другого масштаба.
Возможно, что какие-то конкуренты Распутина хотели бы занять сублидерское место рядом с Николаем II.
Возможно, кому-то казалось, что разгром Распутина спасет самодержавие и правящую династию.
Но серьезные политические силы вели с самодержавием жесточайшую политическую войну. И они понимали, что, победив в малой политической войне против Распутина, смогут облегчить себе победу в большой войне. Беспокоил их, конечно же, не моральный облик Распутина (мало ли было распутников при дворе?). Их беспокоила способность Распутина как сублидера воскрешать волю в лидере Николае II и в узкой команде лидера. Со смертью Распутина эта воля угасла окончательно. И враг самодержавия сумел разгромить самодержавие как политическую систему. То есть выиграть политическую войну — применив даже такое средство, как индивидуальный террор.
Война с кардиналом Ришелье, спасающим слабую власть Людовика XIII… Война с кардиналом Мазарини, спасающим слабое регентство Анны Австрийской… Разумеется, не все противники Ришелье и Мазарини вели политическую войну. Кто-то хотел, отстранив их, приблизиться к трону. Но, например, семейство Гизов воевало с Ришелье и Мазарини именно ради низвержения династии, замены существующей монархической национально-политической системы системой совсем иной — возможно, обрекавшей Францию на безгосударственное бытие в рамках Священной Римской империи.
Многие склонны размывать грань между идеологическими и политическими войнами. Между тем, идеология и политика — это «вещи», хотя и сопряженные, но далеко не тождественные. Александр Зиновьев писал о диссидентах, что они-де, мол, «метили в коммунизм, а попали в Россию». Восхитившись меткостью стрелка, который метил в одно, а попал в другое, обратим внимание на то, что «метили в коммунизм» — это идеологическая война, а «попали в Россию» — это война собственно политическая.
Как же именно могут сочетаться друг с другом идеология и политика?
Вариант № 1. Врага коммунизма не интересует, где именно победил коммунизм: в России, Китае, Греции. Он будет уничтожать его везде с одинаковым рвением. Вырывать его ростки с корнем, где бы они ни появились. Хоть в Америке, хоть во Франции, хоть в Судане. Такую войну можно назвать чисто идеологической.
Вариант № 2. Враг коммунизма стремится победить коммунизм. И он отдает себе отчет в том, что без СССР коммунизм будет победить гораздо проще. Именно поэтому он начинает политически воевать с СССР как государством и с КПСС как правящей партией. Мол, сокрушим КПСС — рухнет СССР. Рухнет СССР — ослабнет коммунизм, и его легче будет добить до конца. В этом случае мы имеем дело с идеолого-политической войной.
Вариант № 3. Врагу надо уничтожить СССР как государство, как политическую, а не идеологическую, систему. Но он знает, что ему легче это сделать, подорвав коммунизм (потому-то он и метит в коммунизм, чтобы попасть в Россию). В этом случае мы имеем дело с войной политико-идеологической.
Вариант № 4. Врагу нужно уничтожить Россию именно как политическую, а не идеологическую систему. Ему нужно уничтожить Россию как систему власти и управления, организующую жизнь народа на территории. Ему не нужна никакая другая система организации жизни народа на этой территории. Ему нужна полная дезорганизация, порабощение народа, «зачистка» территории. В этом случае война носит чисто политический характер. И даже если политическая система будет вопить во всю глотку, что она отказалась от идеологии как таковой, демонстрировать глубину своей деидеологизации — враг все равно будет вести политическую войну, обвиняя систему в том, что она недемократична или криминальна, аморальна или ресурсно эгоистична. «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». В ходе ведения такой чисто политической войны враг, входя в раж, все больше пренебрегает какими-либо идеологическими приличиями. Именно таков характер войн с «режимом Хусейна», «режимом Милошевича», «режимом Мубарака», «режимом Каддафи», «режимом Асада», «режимом Путина».
Победить режим Путина — соорудить на его обломках полноценный хаос — управлять хаосом — делить страну на части — вводить на территориях внешнее управление — вот цель большой политической войны, ведущейся под прикрытием слов о малой политической войне с путинизмом. После победы враг устами нового Зиновьева ханжески провозгласит: «Мы метили в путинизм, а попали в Россию».
Присмотримся внимательнее к соотношению между большими и малыми политическими войнами.
Движение «Суть времени» — это партийно-политическая система, с которой враг ведет вроде бы малую политическую войну. Очень важно, что эта война носит напряженно деидеологизированный характер. Противник яростно уклоняется от идеологической войны с «Сутью времени». Не обсуждает ее идеи, ее стратегию. Почему? Потому что он наобсуждался в ходе «Суда времени». Потому что убежден в неминуемости своего идеологического фиаско.
Точно так же перестроечный враг вел в конце 80-х годов политическую войну против возглавляемого мною «Экспериментального творческого центра». Мы говорили о незадействованных ресурсах коммунистической идеологии, о стратегии прорыва. Враг в ответ вопил о распутинщине, фабриковал фальшивки и т. д.
Адресуя всю эту ахинею тогдашнему дезориентированному обществу, враг на своих посиделках откровенничал: «Кургиняновский ЭТЦ — это мозг. Если этот мозг соединится с политическим телом, нам не удастся разгромить систему и добиться победы. А значит, надо разорвать связь между мозгом и телом, подключить к телу мозг, подающий неверные сигналы, побудить тело к неверным действиям и разгромить систему».
Именно это и было сделано в августе 1991 года.
В ходе перестройки возглавляемый мною «Экспериментальный творческий центр» был мозгом державных антиперестроечных сил. Очень мощных сил — таких, как КПСС. К лету 1991 наша программа была принята союзом городов-героев, то есть партийным большинством, готовящимся к выдвижению на XXIX Съезде КПСС нового партийного лидера. Но и не только. Сопротивлявшаяся развалу часть советской системы состояла отнюдь не только из приверженцев коммунистической идеологии. Да, мы были мозгом, посылающим сигналы в очень сильное тело.
Но природа посылаемых нами импульсов исчерпывалась понятиями «консультация», «экспертиза», «планирование», «влияние на решение». Одно дело — структура, лишь влияющая на решения, но не принимающая их. Другое дело — структура, разрабатывающая планы, принимающая политические решения и проводящая эти решения в жизнь. Именно потому, что к концу 2011 года мы стали именно такой структурой, удалось сорвать «перестройку-2». И именно потому, что мы стали такой структурой, враг ведет с нами полноценную политическую войну — осознавая, что этот самый мозг, который в 1991 году удалось отключить от чужого тела, в 2011 году обзавелся телом собственным, от мозга неотделимым.
Он ведет ее с нами потому, что мы мешаем его победе в большой политической войне против России. Вменяет же он нам то, что мы мешаем ему в малой войне с путинизмом. Так о какой же войне идет речь на самом деле?
Чтобы дать точный ответ на этот вопрос, надо присмотреться к тому, как враг воюет с другими — как малыми, так и немалыми — политическими системами. К примеру, с Русской православной церковью. Ведь он ведет с нею именно политическую, а не идеологическую войну. Конечно, наряду с политической он ведет против РПЦ все войны, включая метафизическую. Но осью является политика в чистом виде. Враг ненавидит церковь за то, что она не оказала ему политической поддержки на Болотной и Сахарова. Он ненавидит ее как нового «коллективного Распутина», вдыхающего какую-то волю в слабеющую от вопиющей своей бессмысленности политическую систему.
Победа в нескольких политических войнах — как малых, так и немалых — нужна для победы в большой политической войне против России, против любых форм организации единой народной жизни на территории единой страны.
Вот почему, воюя на всех фронтах: идеологическом, культурном, метафизическом и т. д. — мы должны настойчиво и упорно постигать природу и специфику войны политической. Мы должны научиться побеждать во всех ведущихся против России войнах. Мы научились малым победам: над Млечиным и Сванидзе, над белоленточниками, над ювенальщиками. Путь от этих побед до той, которая нам нужна, тернист и долог. И что? Победа не гарантирована. И что? Судьба человечества зависит от того, овладеют ли наследники Суворова, написавшего «Науку побеждать», знаниями, позволяющими победить врага в XXI столетии. И хватит ли у них после овладения этой новой наукой воли, без которой победа в принципе невозможна.
У тех, кто стал печатать «Искру» в 1900 году, шансов на победу было меньше, чем у нас. Но ведь они победили. И победив, спасли Россию и человечество. А мы?
Экономическая война
Конкуренция? Нет, война!
Гражданам России пора открытыми глазами посмотреть на происходящее
Вид войны определяется тем, против какого объекта она ведется. Если атакуется такой объект, как идея, то война называется идеологической. Если атакуется культура, то война называется культурной. И так далее.
Тип войны трудноопределим тогда, когда возникают сложности в оценках типа атакуемого объекта. Это еще идея атакуется или уже нечто большее? Атакуется культура или основы социальной жизни? Согласитесь, далеко не всегда можно провести четкие границы, хотя проводить их абсолютно необходимо.
В случае экономической войны такой проблемы нет. Тут объект воздействия задан достаточно четко — это экономический (ресурсный, финансовый, промышленный и т. д.) потенциал страны или иного атакуемого объекта — например, крупной компании.
Но этого мало. Нужна определенность и в другом вопросе: чем, собственно, война отличается от других типов воздействия на экономический объект? Например, от нормальной, порой очень жесткой, рыночной конкуренции.
Главное отличие в том, что при нормальной (ее еще называют добросовестной) конкуренции компании совершенствуют производство, внедряют новые технологии, снижают издержки и цену, повышают качество продукции. И за счет этого, в рамках установленных правил, побеждают на рынках — иногда разоряя конкурентов вполне беспощадно.
Но эта рыночная конкурентная беспощадность не имеет отношения к экономической войне. Экономическая война — это совсем другое. Это когда конкурент организует войну племен на территории, через которую должен пройти чужой трубопровод, либо диверсию на этом трубопроводе или заводе конкурента.
Приведу несколько цитат, доказывающих правомочность и необходимость данных разграничений.
Из выступления крупного американского банковского специалиста Феликса Рохатина на Венском форуме 1995 г.:
Из статьи в The Wall Street Journal от 13.05.2010:
Из интервью министра финансов Бразилии Гвидо Мантега:
Из статьи президента России В. Путина «Владивосток-2012: российская повестка для форума АТЭС»:
Убедившись, что наш разговор об экономических войнах не имеет ничего общего с конспирологическими спекуляциями, что понятие «экономическая война» — не выдумка отдельных умников, а общепринятое понятие, займемся исследованием экономических войн.
Экономические войны были всегда.
Экономическую войну вели в V веке до н. э. Афины (во главе Пелопонесского союза) против Спарты, запретив торговые отношения древнегреческих полисов с подконтрольными Спарте Мегарами. Что привело к «горячей» войне и обрушению могущества Афин.
Экономическую войну четырьмя веками позже вел Карфаген, пиратские корабли которого подрывали морскую торговлю Рима в Средиземноморье, а также снабжение Рима зерном из Египта.
Экономическую войну вела Западная Римская империя против Восточной, организуя пиратские набеги флота Венеции на порты и корабли Византии.
Экономическую войну вела Франция Наполеона Бонапарта против Англии, организовав в начале XIX века «континентальную блокаду».
Экономическую войну против Англии и США вела фашистская Германия, наладив производство и засылку в страны антигитлеровской коалиции огромной массы фальшивых долларов и фунтов.
По мере глобализации и усложнения мировой экономики, экономическая война становилась все более системной и изощренной. С одной стороны, в ней начали выделяться такие «специализации», как торговая война, финансовая война, валютная война, энергетическая война, технологическая война и так далее. С другой стороны, эти «специальные» виды экономической войны начали использовать все более комплексно, но — в отличие от прошлых веков — все более скрытно, всячески маскируя или просто отрицая сам факт ведения войны.
На одном из очень статусных российских «мозговых штурмов», куда был приглашен мой друг, планировалось обсуждение проблемы «энергетической войны». Однако сразу после начала мероприятия один из его организаторов внезапно предложил сменить терминологию и говорить не об энергетической войне, а об энергетическом сотрудничестве, взаимодействии и т. д.
Смысл такого резкого поворота моему другу был совершенно ясен. Организаторы дискуссии, прочно вовлеченные своими бизнес-интересами в экономику воюющих с Россией субъектов, понимали, что использование аналитической (точной в отношении предмета обсуждения) военной терминологии и оптики описания проблемы не только весьма обидным для субъектов войны образом вскроет реальное содержание этой проблемы, но и чревато лично для этих организаторов вполне конкретными и адресными неприятностями в бизнесе.
Тогда мой друг (читатель, возможно, уже догадался, что это С. Кургинян) сказал: «Вы, конечно, можете отказаться от обсуждения энергетических войн и экономических войн вообще. Но тогда вы выпадете из контекста. Потому что это обсуждают во всем мире. Я лично участвовал в таких обсуждениях на крупнейших мозговых штурмах в ряде европейских и азиатских стран».
В ответ на это вице-президент одной из крупнейших энергетических компаний России сказал: «Вот Вы там это и обсуждайте, а здесь не надо». С.Кургинян немедленно покинул заседание и предупредил, чтобы его не утомляли новыми приглашениями.
А теперь расскажу о своей беседе в кулуарах международного семинара, проводимого нашим центром. Моим собеседником был один из очень известных американских экономических и политических аналитиков. Речь у нас зашла о чрезвычайно быстром экономическом росте Китая.
Мой визави признал, что эта проблема американскую элиту крайне беспокоит. И тут же резко отозвался о неких «высоколобых прогнозистах» из Пентагона и Госдепа, разрабатывающих сценарии военного противостояния США и КНР на море, в воздухе и на суше. Он сказал, что в современном мире такого рода военные операции — авантюрная бессмыслица. А затем заявил: «Я подсчитал, что если полностью перекрыть Китаю доступ к импорту нефти из Персидского залива и Северной Африки, темпы его экономического роста упадут с нынешних 11% в год до 3–3,5%». И мечтательно добавил: «Тогда Пекину — конец».
Как именно США могут перекрыть Китаю доступ к ближневосточной нефти, мой собеседник разъяснять не стал. И хотя в те времена (на рубеже XXI века) «арабской весной» еще совершенно не пахло, мне было примерно понятно, на что рассчитывает собеседник…
Когда авторитетнейший американский специалист в сфере мировой нефтегазовой промышленности Дэниел Ергин в 1991 г. издал свою огромную монографию «The Prize» (с англ. — приз, награда; русский перевод книгу назвали «Добыча»), он термин «энергетическая война» не употреблял. Но дал книге подзаголовок «Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть». И скурпулезно описал последние полтора века именно энергетических войн.
Когда хедж-фонд Джорджа Сороса «Квантум», привлекший к скоординированной спекулятивной операции финансовый потенциал крупнейших американских банков, в сентябре 1992 г. устроил мощную атаку на британский фунт стерлингов, главным ее результатом стал не солидный «навар» спекулянтов, а резкое торможение проекта введения единой европейской валюты. Неслучайно многие европейские политики в этот момент обвинили не Сороса, а именно США в «финансовой войне».
Когда в начале — середине 90-х годов ХХ века Международный валютный фонд щедро раздавал правительствам многих стран Юго-Восточной Азии кредиты, наращивавшие «до небес» государственный долг, немало экономистов говорили об угрозе попадания этих стран в «долговую ловушку». А в 1997 г. хедж-фонды того же Сороса, привлекая еще более мощный финансовый потенциал американских банков, устроили спекулятивную атаку на таиландский бат и на другие валюты региона. Возникшее «домино» крахов валют и фондовых рынков прокатилось по Индонезии, Малайзии и Южной Корее. Существенно пострадали Япония, Гонконг, Лаос, Филиппины. А далее волна кризиса докатилась до России (дефолт 1998 г.) и завершилась лишь в 2001 г. дефолтом Аргентины. И многие южноазиатские политики (наиболее резко — премьер-министр Малайзии Махатхир Мохамад) вполне аргументированно обвинили правительство США (игравшее главную роль в решениях МВФ и явно не чуждое спекулятивным атакам Сороса) в развязывании глобальной финансовой войны.
Когда Джон Перкинс — один из американских «спецэкономистов», много лет проработавший по целевым заданиям американской администрации над разрушением национальных экономик в Азии и Латинской Америке и их вовлечением под долговой, политический, технологический и т. п. контроль США — издал в середине прошлого десятилетия книгу «Исповедь экономического убийцы», она вызвала не только в США, но и в других странах серию негромких, но достаточно бурных политических скандалов. Хотя автора многие в США обвиняли в клевете на собственную родину, в книге было изложено слишком много конкретных и легко проверяемых фактов для того, чтобы кто-либо сумел опровергнуть главный вывод Перкинса: США многие десятилетия ведут на разных континентах последовательную, настойчивую и результативную экономическую войну.
Развитие нынешнего мирового экономического и политического кризиса обнажило в технологиях и механизмах экономических войн современного типа довольно многое.
Это сам запуск кризиса. В 1999 г. в США был окончательно отменен принятый еще в 1933 г. закон Гласса-Стиголла, запрещавший всем финансовым организациям, кроме инвестиционных банков, спекулятивные операции на финансовых рынках. Сняте этого запрета не только резко расширило глобальную «спекулятивную поляну», но и предоставило возможности почти неограниченного выпуска на мировые рынки огромного объема производных финансовых инструментов (деривативов), минимально или просто сомнительно связанных с реальными финансовыми и производственными активами. Именно обрушение в 2007 г. пирамиды «мусорных» ипотечных деривативов стало одновременно и источником огромных прибылей для эмитентов (прежде всего, американских), и «спусковым крючком» нынешнего кризиса.
Резко возросшие совокупные (реальные плюс виртуальные, деривативные) мировые финансовые ресурсы стали одним из важных факторов подпитки нового раунда специфических «программ помощи» МВФ. Специфичность этих программ заключается в том, что «кризисная» страна получает «спасительные» кредиты МВФ на таких особых условиях (бездефицитный бюджет, сокращение производственных государственных расходов и социальных программ, открытие внутреннего рынка для зарубежных компаний и т. д.), которые не ликвидируют, а углубляют кризис. И, соответственно, все глубже погружают «спасаемую» страну в кризисно-долговую ловушку.
В том же ряду именно современных экономических войн стоит и нынешняя игра США на ослабление и/или обрушение Единой Европы. В арсенале вооружений этой войны и мрачные (нередко вопреки экономической реальности) рейтинги стран ЕС, которые американские агентства (в особенности Standard & Poor’s и Moody’s) выставляют в продуманные «критические» моменты. В том же арсенале сговоры американских хедж-фондов с целью совместных спекулятивных атак на евро, о которых в 2011 г. писали мировые СМИ, и многое другое.
А еще есть «арабская весна», которая продолжает ввергать в хаос огромный регион мира (располагающий обильными и наиболее доступными нефтегазовыми ресурсами на планете) и провоцирует серии энергетических войн по всему миру.
А еще есть рост террористических (на суше) и пиратских (на море) атак на ключевые торговые и инфраструктурные мировые коммуникации…
Что в этой ситуации должна делать Россия? Прежде всего, не прятать голову в песок, уподобляясь страусу. Ведь именно об этой стратегии поведения говорил в полемике с С. Кургиняном вице-президент одной из наших крупнейших энергетических компаний. Смысл его высказывания очевиден: «Мы знаем, что против нас ведется война, но будем утаивать это от общества. Да и вообще делать вид, что она не ведется». Такая политика является в лучшем случае капитулянтской, а в худшем — откровенно предательской. Гражданам России пора открытыми глазами посмотреть на происходящее. И понять, что война против их страны ведется. Причем с использованием очень эффективных типов оружия.
А значит, либо — либо. Либо мы дадим отпор воюющему против нас врагу, либо исчезнем как государство и народ. Причем не в отдаленном будущем, а, возможно, еще до 2020 года.
Информационно-психологическая война
«На самом деле»
Чем менее рационально то, с чем воюет враг, тем в большей степени он использует информационно-психологическое оружие
Информационно-психологическая война может вестись против чего угодно. Против ваших представлений о чем угодно. Против ваших критериев и норм. Против ваших ценностей. Против символов вашей веры. Чем менее рационально то, с чем воюет враг, тем в большей степени он использует информационно-психологическое оружие — на то оно и психологическое. Изменить ваше представление о том, что 2 х 2 = 4, конечно, можно. Но, поскольку арифметика штука рациональная, крайне сложно. А вот изменить ваше представление о добре и зле… тут информационно-психологические умельцы чувствуют себя как рыба в воде.
Итак, информационно-психологическое оружие может применяться для изменения вашего отношения к чему угодно. И в этом смысле данное оружие может использоваться для ведения войн против истории, культуры. Для ведения метафизических войн. И так далее.
Чтобы выявить специфику информационно-психологической войны, я намеренно использую ту сферу, которая заведомо не является ни исторической, ни метафизической, ни социально-культурной и обладает максимальной именно психологической заданностью. Таковой является сфера конкретных человеческих отношений.
Я люблю конкретного человека. Почему?
Во-первых, потому что он обладает определенными качествами.
И во-вторых, в силу глубочайших, мною до конца не осознаваемых причин. Налицо два уровня любовного чувства.
Один можно вербализовать (то есть перевести на язык слов) — спрашивают: «За что любишь?», — отвечаешь: «За это, это и это».
Другой — нельзя. Спрашивают: «За что любишь?». Отвечаешь: «Люблю, и все тут».
Второй, более глубокий и таинственный уровень любовного чувства, мы пока рассматривать не будем. Что же касается первого уровня, то негоже его недооценивать — мол, любовь так таинственна, что ее рациональное обсуждение не стоит ломаного гроша.
Таинственна-то она таинственна, но если вы сначала обнаружили, что любимый человек пьет, потом — что он вам изменяет, потом — что ему присущи некие совсем для вас неприемлемые черты, то, скорее всего, ваше отношение к человеку изменится.
Не обязательно, что он потеряет при этом для вас всякую притягательность. Но изменится качество этой притягательности. А при определенном накоплении негативных знаний о человеке перестанет действовать даже таинственная любовная магия, выражаемая словами «люблю и не понимаю, за что».
Итак, давайте договоримся, что даже по отношению к конкретному человеку чувство любви в существенной степени определяется качествами любимого. Чем еще?
Разумеется, вашими критериями. Когда вы перечисляете определенные качества, порождающие в вас любовь именно к этому человеку, вы раскрываете ваше внутреннее содержание.
Например, если вы говорите: «Люблю этого человека, потому что он смел и честен», — то тем самым вы обозначаете, что смелость и честность для вас существенны, что вы придаете этим человеческим качествам определенное значение. А почему вы придаете им такое значение? Кто вам сказал, что хорошо быть смелым и честным? Родители? Другие ценимые вами родственники и близкие? Учителя? Друзья?
Вспомним далее, что все, через кого вы впитали определенное представление, например, о том, что смелость и честность — это замечательно, не просто говорили вам о замечательности данных абстрактных качеств. Они вам предъявляли некоторые образцы. Скажем, самих себя. Или же героев. Вы смотрели фильмы, читали книги, слушали песни, и нечто оказывалось для вас позитивно значимым. Вы не просто высоко цените смелость и честность. Вы высоко цените героев, обладающих такими качествами. Вы восторгаетесь, например, Андреем Болконским и говорите, что такой-то и такой-то в том-то и том-то на него похож — например, так же благороден, как Болконский.
Конечно же, литературные герои, а также герои, которых вы видите на сцене театра и в кино, — это одно. А ваш отец или дед — другое. Вы переносите свое хорошее отношение к близким на все их качества и характерные черты. А иногда — наоборот: качества, которыми Вы восторгаетесь, освещают носителя этих качеств своим волшебным светом. И никогда нельзя с полной определенностью ответить на вопрос, что тут первично, а что вторично. Восхищаетесь ли вы совсем близко связанным с вами человеком потому, что он обладает определенными высоко ценимыми вами качествами, или же вы начинаете высоко ценить то или иное качество потому, что этими качествами обладает близкий вам человек, которым вы восхищаетесь.
Поделиться книгой: