Помоги проекту - поделись книгой:
Сколько есть — при сегодняшних технологиях добычи?
Сколько есть — при сегодняшних спросе на сырье и ценах на глобальных рынках?»
В-третьих, специалист объяснит, что в мире давно идет тихая и громкая война за энергоресурсы. И потому большинство из тех, кто о реальном количестве ресурсов что-то новое узнает, эту информацию так или иначе либо скрывает. Либо — нужным для себя образом препарирует, впаривая конкурентам ложную информацию. То есть действует в точности так, как во время холодной войны действовали профессионалы, пудрившие мозги врагу насчет реальной ситуации в сфере своих военных технологий. Например, американская программа «Звездных войн», задурившая нам голову во времена Рейгана, стала мощным оружием против нас. Спровоцировав СССР на экономически неподъемный (и совершенно не нужный) раунд гонки вооружений.
В-четвертых, очень большую часть энергоресурсов в современном мире разрабатывают государственные корпорации. И государства, которые с полным основанием считают эти ресурсы стратегическими, данные об их запасах, а иногда и о масштабах добычи — до сих пор строго засекречивают.
Конечно, для ответа на вопрос «сколько» существуют научные (разумеется, на уровне сегодняшнего развития науки) способы определения границ: не менее такого-то количества, не более такого-то количества. Например, для определения «границы снизу» есть (с определенной оговоркой на возможные фальсификации) достаточно строгое понятие «доказанные запасы», или «резервы» сырья. Что это такое? Я называю, к примеру, определенную цифру запасов какого-либо сырья. Какую часть из этих запасов можно называть доказанной? Согласно международной классификации, только ту часть, по отношению к которой в существующих условиях (применяемых методах добычи, реальной рыночной конъюнктуре и т. д.) можно утверждать: «Мы добудем это количество сырья с вероятностью 90%».
Бывает так, что для добычи нефти на определенном месторождении с определенной глубины (а уже выявлено, что она там «в принципе» есть) потребуется — при существующем уровне технологий и цен — затратить столько же (или больше) энергии, сколько можно получить от извлеченной нефти. И тогда, хотя эта нефть физически есть — это оспорить невозможно, но в сегодняшний ответ на вопрос «сколько в мире есть нефти» ее включать нельзя.
А если нельзя, но очень хочется? Если от того, включена ли эта нефть в резервы или же находится в категории ресурсов разной степени доказанности (а ведь на то, чтобы ее обнаружить, уже истрачены огромные деньги и труд), зависит судьба нефтяной корпорации? Если от решения «включить или не включить в резервы», зависит, продолжит ли корпорация расти или объявит себя банкротом? Тогда можно чуть схимичить и записать часть ресурсов в резервы. На эту тему в мировой нефтяной отрасли скандалы — каждый год! А раз такие скандалы есть — разница между «не менее» и «не более» обязательно «плывет».
Но ведь вопрос «сколько есть в резервах» проблему не исчерпывает. На него наслаиваются дальнейшие вопросы:
— сколько есть в резервах и сколько в ресурсах, и насколько перспективны ресурсы?
— где и у кого есть?
— какого качества?
— как взять и доставить потребителю?
— сколько добывается и уже добыто?
— сколько прибывает в резервах и ресурсах, где и за счет чего?
— как будут выглядеть завтрашние и послезавтрашние «есть» и «осталось»?
По каждому из этих вопросов налицо не только множество оговорок и сомнений, но и заведомая сознательная «недопрозрачность» в ответах, которые дают те, кто действительно что-то знает. Именно это и предопределяет широкие возможности (и масштабы) использования мифов и фальсификаций в холодной энергетической войне.
Начнем разбираться в этих вопросах с нефти.
Уже после Второй мировой войны некоторые авторитетные специалисты, глядя на быстрый рост добычи нефти, прогнозировали, что ее доступные резервы очень скоро подойдут к концу. В частности, американский геолог Мэрион Кинг Хабберт еще в середине 50-х годов ХХ века сформулировал так называемое правило пика (относящееся, впрочем, не только к нефти, а к любым невозобновляемым ресурсам). Правило пика гласит:
— добыча начинается с нуля;
— добыча повышается до пика, который никогда не может быть превзойден;
— как только пик пройден, наступает падение добычи, пока ресурс не будет исчерпан.
Оспорить «правило Хабберта» пока никто не смог. И с тех пор по всем полезным ископаемым, а затем и по многим другим ресурсам (от площади освоенных сельскохозяйственных земель до рыбных ресурсов океанов) постоянно публикуются и оспариваются оценки: пик уже пройден или еще предстоит, и что человечеству делать после пика, по мере исчерпания ресурса?
Здесь я считаю важным подчеркнуть, что именно на применении «правила Хабберта» строились те расчеты, которые позже породили:
— понятие «глобальная проблематика»;
— череду национальных и международных организаций (в том числе, знаменитый Римский клуб), которые должны были искать и предлагать миру решения для «глобальной проблематики»;
— доклады Римскому клубу, начиная с доклада «Пределы роста», написанного супругами Медоузами и имевшего огромный резонанс;
— концепцию «Устойчивого развития», которая предлагала различные пути ограничения этого самого роста. И стала одним из самых сильных инструментов ведения энергетической (и в целом экономической), а также социально-демографической и т. д. войны.
Но вернемся к нефти.
Ее совокупные мировые резервы, которые называют по итогам 2011 г. разные организации и специалисты (Международное энергетическое агентство, «Бритиш Петролеум», эксперты «Голдман Сакс» и др.) оцениваются на уровне от 1,2 до 1,4 трлн баррелей (баррель — 159 литров, в тонне нефти в среднем около 7,4 баррелей — это зависит от сорта). А мировая добыча нефти в последние годы составляет (тут все более точно) в среднем около 84 млн баррелей в день (30,7 млрд в год). Отсюда легко подсчитать, что существующих мировых резервов хватит примерно на 40 лет.
Но это — «в принципе». А в реальности? У кого-то этой нефти, скажем так, залейся, а у кого-то совсем нет. Но нужна она всем. И это — первая «болевая точка», вокруг которой разворачиваются энергетические войны.
У кого же есть нефть, и сколько?
Если верить последнему (за 2012 год) докладу «Бритиш Петролеум», то сегодняшний мировой состав «первой десятки» стран по нефтяным резервам (в млрд баррелей) таков:
Венесуэла — 296,5
Саудовская Аравия — 265,4
Канада — 175,2
Иран — 151,2
Ирак — 143,1
Кувейт — 101,5
ОАЭ — 97,8
Россия — 88,0
Ливия — 47,1
Нигерия — 37,2
США — 30,9
Однако очень многие специалисты приведенным данным не очень верят или совсем не верят. Как по причинам секретности реальных резервов, так и по причинам сомнений в процедурах включения/невключения в резервы конкретных месторождений и залежей.
Например, в нефтяной актив Венесуэлы включена так называемая тяжелая нефть бассейна Ориноко, которую добывать гораздо сложнее и дороже, чем легкую. А легкой нефти у Венесуэлы тоже много, но не настолько — порядка 80 млрд баррелей. Еще более серьезное сомнение насчет резервов в отношении Канады, где почти все включенные в подсчет ВР резервы (кроме 6 млрд баррелей легкой нефти) находятся в нефтеносных песках бассейна Атабаска, и перспективы их масштабной коммерческой добычи далеко не ясны.
К другим «грандам» перечисленной «нефтяной десятки» тоже вопросов немало. Как, например, может быть так, что из Саудовской Аравии никаких сообщений об открытии новых месторождений давно не поступает, добывает она очень много (в среднем 3 млрд баррелей в год), а ее объявленные резервы десятилетиями держатся на одной точке в 265 млрд баррелей?
А потому разговоры о том, что, видимо, мир уже где-то на пике нефтедобычи, множатся. И это — не пустой звук.
Конечно же, в мире предстоит открыть еще очень много новых месторождений. Конечно, новые технологии добычи и переработки плюс энергосбережение — позволят оттянуть время от пика добычи до исчерпания нефти на достаточно долгий срок.
Но уже нельзя не признать очевидное. Каждое новое месторождение нефти дается все труднее, все дороже в разведке и подготовке к эксплуатации. А это повышает себестоимость добываемой нефти и неуклонно снижает разницу между энергией, затраченной на добычу, и энергией, которую можно от добытой нефти получить. И дешевая хорошая нефть уже все чаще оказывается не просто «ограниченным ресурсом», с которым привыкла оперировать экономика, а ресурсом редким и одновременно крайне необходимым.
И потому возникают — и на Западе, и на Востоке, и в России, — публикации, в которых авторы (далеко не маргиналы) прямо заявляют, что все мы уже на пороге эпохи глобальных войн за нефть. Неслучайно американский аналитик Майкл Клэр пишет книги под говорящими названиями «Гонка за то, что осталось: глобальная схватка за последние мировые ресурсы» и «Войны за ресурсы: новый ландшафт глобального конфликта». Ведь США ежегодно потребляют примерно 20% того, что имеют в своих резервах, а потому огромные объемы нефти непрерывно ввозят в страну. И, как мы видим, например, очень плотоядно присматриваются к нефтяным резервам недалекой Венесуэлы, и очень не любят Уго Чавеса…
А что у нас в России? С нашими российскими резервами тоже полной ясности нет. И не только потому, что эти данные секретны. Теперь ведь каждая нефтяная компания в России, если она хочет выпустить акции на рынок или занять деньги на Западе, хотя бы отчасти приоткрывает данные о резервах и ресурсах тех месторождений, на которые имеет лицензии.
Проблема, прежде всего, в том, что большинство наших месторождений разведывалось и оценивалось в советскую эпоху, а советская система подсчета запасов и по механизму, и по критериям сильно отличается от той международной, по которой считают в ВР или «Голдман Сакс». Хотя, как показывает опыт, западные оценщики — при пересчете в международную классификацию резервов — российские запасы обычно занижают.
И потому, видимо, наши резервы, по крайней мере, не меньше 88 млрд баррелей, указанных в докладе ВР. А ведь еще у нас есть — и в Татарстане, и в Западной Сибири, и на Ямале — месторождения тяжелой нефти наподобие венесуэльских, которые никто в подсчеты резервов не включал. А еще — есть не подвергнутые, как следует, поискам и разведке участки на суше. А еще есть почти необследованный современными методами геофизики шельф. Так что вроде бы резервов нефти у нас очень даже немало. И перспективы наращивания резервов есть.
Но пока это — только перспективы. А сейчас мы добываем около 3 млрд баррелей в год — примерно столько же, как Саудовская Аравия. То есть, при подсчете по нынешним резервам, нефти у нас — меньше чем на 30 лет.
Но три четверти добытой нефти мы экспортируем — и сырьем, и в виде нефтепродуктов. Причем вокруг нас полно тех, кто в нефти очень нуждается и кому ее очень не хватает: Китай, Япония, Корея, Украина, Белоруссия, страны Прибалтики, Польша, Болгария и так далее. Много таких нуждающихся — и ближних, и дальних.
И в ушах у них всех постоянное напоминание: пик Хабберта пройден или почти пройден… Так что на нашу нефть — раз мы столько экспортируем — очень многие «облизываются»…
Мне скажут: но ведь и в мире, и у нас в России еще есть газ. И его вроде бы очень много — гораздо больше, чем нефти. И он вроде бы в энергетике даже лучше нефти — меньше загрязняет атмосферу. Так давайте переходить на газ, а там… человечество еще что-нибудь придумает.
Все не так просто. Об этом — в следующей статье.
Информационно-психологическая война
Сражаться и побеждать
В информационно-психологических войнах атакуется не все сознание, а по преимуществу сфера чувств
Нельзя сражаться и побеждать, не поняв, КАК ИМЕННО враг воюет против тебя.
Мало понять общий характер ведущейся против тебя войны. Надо просветить эту войну аналитическим рентгеном — и выявить тонкую внутреннюю структуру вражеских действий. Такой аналитический рентген используется, к сожалению, нечасто.
Обычно исследователи ограничиваются общими словами: о манипуляциях, с помощью которых враг управляет нашим сознанием… о разрушении сознания… Реже — о программировании сознания (нейролингвистическом, нейросемантическом и так далее).
Но и манипуляция, и программирование — это лишь средства, не правда ли? Обсуждать их надо после того, как предельно ясно, глубоко и конкретно решен вопрос о цели. Не зря ведь говорят: «Какова цель — таковы и средства». Если цель — расколоть камень, то берут молоток и раскалывают. А если цель — навести порчу? Это я вовсе не к тому, чтобы еще и колдунов обсудить…
Но, во-первых, любая неточность в определении цели порождает неточность в выборе средств.
И, во-вторых, есть цели, которые можно описать только к помощью очень неординарных и ко многому обязывающих «вещей». Эти «вещи» не сводятся к понятиям. Потому что могут быть такие цели, для подлинного раскрытия которых строгих понятий категорически недостаточно.
В предыдущих статьях мы рассмотрели два направления информационно-психологической войны — «НА САМОМ ДЕЛЕ» и «МАТРИЦА ЛЮБВИ». Оставим в стороне тот факт, что язык, который был применен для описания этих направлений, можно назвать «строго понятийным» лишь с определенной долей условности, — это не снимает саму проблему. А она заключается в том, что использование одного лишь строго понятийного языка для описания целей информационно-психологической войны в принципе может помешать глубокому пониманию этих целей: что-то мы, конечно же, поймем, но что-то от нас ускользнет. И именно это ускользнувшее враг может употребить для того, чтобы разгромить нас окончательно.
Поэтому отойдем на время от траектории, намеченной в предыдущих статьях. И не станем обсуждать еще одно направление информационно-психологической войны, а попытаемся углубить понимание того, как именно информационно-психологическая война ведется на уже обсужденных нами направлениях № 1 и № 2. Такое движение на глубину возможно только за счет соединения аналитики с методологией. Этим и попробуем заняться.
Является ли управление сознанием целью информационно-психологической войны? И да, и нет.
Да — если ты, управляя, порабощаешь сознание. А если не порабощаешь? Ведь когда ты человека воспитываешь, ты тоже управляешь его сознанием. Например, у ребенка еще нет полноценного сознания, оно только формируется. Формируя сознание, им обязательно управляют. А вот поработить сознание, сохраняя его полноценность, невозможно. Таким образом, порабощение и управление — вещи разные.
Кроме того, сознание можно ведь и разрушить. Безусловно, разрушение сознания человека ведет к потере возможности управлять им. Но в каких-то случаях враг и не стремится управлять вашим сознанием, а хочет, чтобы вы в прямом смысле слова лишились разума, обезумели, впали в неуправляемое состояние…
Политика — это управление общественными энергиями. В том числе и общественным сознанием. Означает ли это, что любой политик ведет информационно-психологическую войну? Но чем тогда он отличается от врага?..
Чуть-чуть не доопределил понятия, размыл цели, нечетко оговорил критерии — и нет уже ни сражения, ни победы. Поскольку непонятно, с кем воевать, за что.
Сознание нельзя поработить, не осуществив частичного разрушения. А значит, информационно-психологическая война по определению разрушительна. Она предполагает либо частичное разрушение, обеспечивающее порабощение сознания, либо же разрушение полное.
А политика? Она предполагает диалог с общественным сознанием, которое не только не разрушено, но и, по возможности, возвышено с помощью этого диалога.
Отсюда — первый вывод: ПОЛИТИК никогда НЕ ВЕДЕТ информационно-психологическую войну против своего народа. Такую войну ВЕДЕТ ТОЛЬКО ВРАГ.
И второй вывод: перестройка была именно масштабной и яростной информационно-психологической войной. Причем войной, направленной именно на тотальное разрушение сознания своего народа. Доказать это не составляет труда. Но коль скоро такую войну ведет только враг (см. первый вывод), то перестройщики были врагами своего народа… А перестройщики-2? Можно видеть, что методология позволяет ответить на самые жгучие вопросы: политические, идеологические, даже юридические.
Но насколько точным и строгим является утверждение о том, что целью информационно-психологических войн является порабощение или разрушение сознания? Конечно же, такое утверждение — недостаточно точное и недостаточно строгое. Если мы согласимся с данным утверждением, то невозможно будет, к примеру, провести границу между информационно-психологической войной — и войнами, в которых противник разрушает… ну, допустим, мышление.
В информационно-психологических войнах атакуется не все сознание, а по преимуществу сфера чувств. При этом — не все чувства в равной степени. Прежде всего, атаке подвергается любовь.
Но если цель атаки — любовь, то язык, на котором обсуждается всё, что связано с этой целью, не может быть строго понятийным. Любовь таинственна, и соприкосновение с ее тайнами требует иных, не канонически научных, средств — средств, позволяющих проникнуть в подлинно сокровенное. В информационно-психологической войне противник не только не чурается таких средств, но именно ими прежде всего и пытается воспользоваться!
«Убить любовь»… «поработить любовь»… Верующие скажут, что это невозможно, ибо Бог есть Любовь. Философы обратят внимание на связь между стремлением убить и/или поработить любовь — и ницшеанством с его «смертью Бога», а также постмодернизмом и еще очень и очень многим.
А раз так, то почему бы не ввести в рассмотрение такое далекое от строгой понятийности, но очень важное слово, как Эрос? И почему бы не задаться вопросом о том, каков Эрос советизма и коммунизма. Звучит непривычно? И что с того? Возможно, этот ракурс даст нам гораздо больше, чем любые другие.
Начнем с того, что врагу в какой-то степени удалось порабощение и убиение Эроса советизма и коммунизма. И что место этого Эроса заняла его противоположность — смертное начало Танатос (слово, которое тоже никак не отнесешь к разряду строгих понятий, но которое невероятно важно для проникновения вглубь исследуемой нами загадочной сферы). Окончательно ли Танатос по отношению к советскому прошлому занял место Эроса в общественном сознании граждан нашей страны? Конечно, нет. Мы знаем и по опросам, и по теледебатам, и по собственному опыту, что это не так. Но факт ЧАСТИЧНОГО порабощения советско-коммунистического Эроса тоже необходимо признать. Не было бы этого факта — мы бы жили с вами в СССР.
Методология подсказывает нам тему Эроса и Танатоса. А технология? Технологизация и любовь — сочетаемы ли они? Многие считают, что все может быть технологизировано… Попробуйте технологизировать любовь — что получится? Суррогат — вот что. Именно фальсификацией любви, превращением ее в суррогат занимались архитекторы сексуальных революций. Сначала суррогатизация, а потом и технологизация… Мы поговорим еще об этом. Но сейчас вернемся к Эросу и Танатосу.
Обсуждая Эрос и Танатос, мы будем обращаться и к другим метафорам, позволяющим проникнуть вглубь исследуемой нами загадочной сферы. Одна из таких метафор — «чары» — где любовь, там и любовные чары.
Что такое очарование? О-чарован — значит, находится во власти любовных чар. Что такое разочарование? Раз-о-чарован — значит, освобожден из-под власти любовных чар.
Борясь с любовью вообще и интересующим нас Эросом в частности, враг всегда будет специфическим образом освобождать вас из-под власти любовных чар. И делать он это будет, в каком-то смысле, как древний знахарь. Ибо серьезная информационно-психологическая война — это в каком-то смысле и есть симбиоз древней магии и современных технологий. Пока мы этого не осознаем, сражаться и побеждать невозможно.
Фактически все направления информационно-психологической войны связаны со снятием любовных чар. Направления отличаются друг от друга только тем, как именно снимаются любовные чары. Есть направление, на котором враг никоим образом не препятствует очарованию советско-коммунистическим Эросом, а напротив, побрасывает дровишек в огонь этого Эроса. А после этого…
Но сначала скажем несколько слов о самом Эросе. О нем ведь рассуждали не только древние греки. Весь психоанализ опирается на Эрос — то ли как на источник всей человечности, то ли как на источник ее жизнеутверждающей части. Фрейд долгое время настаивал, что Эрос имеет всепорождающее значение, и лишь позже скупо заговорил о Танатосе как отдельном от Эроса начале. Но не только Фрейд соединил образ древнего бога Эроса с актуальным психологическим содержанием. Этим же занимались многие его последователи. А также постмодернисты. Вот только для них Эрос, в отличие от более или менее гуманистически настроенных фрейдистов (равно как и неофрейдистов), был лишь предлогом, чтобы начать разговор о Танатосе. О Танатосе постмодернисты говорили подробно и сочно, нащупывая те или иные возможности натравливания этого божества смерти (а точнее, сопрягаемого с ним человеческого начала) на Эрос как таковой. И в первую очередь, конечно, на Эрос советско-коммунистический.
Пока у нас с презрением относились к теме Эроса и поносили всех, кто эту тему разрабатывал, враги изучали ее со всех сторон, создавая информационно-психологическое оружие. Нет серьезного информационно-психологического оружия вне проблематики Эроса и Танатоса! У нас, обращаясь к теме информационно-психологической войны, цепляются за технологические частности. Враг действует иначе: СНАЧАЛА разрабатывает фундаментальные сущностные вопросы, а ПОТОМ занимается технологизацией.
Чем вызвано цепляние за технологические частности?
Оптимистическая гипотеза: возможно, технологизаторы — а это в основном технократы — стремятся побыстрее дорваться до оружия с тем, чтобы вести войну.
Пессимистическая гипотеза: фундаментальная проблематика для них слишком неудобна. Начнешь обсуждать Эрос и Танатос — враз выйдешь на Бахтина и залезешь в такие дебри… Пиши пропало!
Обсуждая любовь как очарованность и разочарование как метод войны с очарованностью, мы уже указали на, скажем так, культовый, магический характер всего того, что лежит в основе информационно-психологических войн. Именно с помощью таких «нестандартных» подходов враг стал проникать туда, куда обычно не проникают.
Мы никоим образом к этому «нестандартному» все сводить не собираемся и вскоре займемся вполне рациональными вещами. Но и пробрасываться этим не будем: коль скоро речь и впрямь идет о переходе от о-чарования к раз-очарованию, то без темы чар никак не обойдешься. А где чары или освобождение от чар — там и магия, и культы… А как иначе? Опять же, Эрос и Танатос… Согласитесь, это весьма близко к магическим и культовым процедурам. Враг-то этим не пренебрегает! Напротив! А значит, и нам негоже кричать «чур меня!» и запираться в обители рационализма и сциентизма.
Еще раз: если враг хочет разочаровать, освободить от любви (а точнее — от определенного, советско-коммунистического Эроса), он будет последовательно атаковать очарованность. Именно последовательно, то есть, снимая одну чару за другой. Соответственно, направления войны, а также методы войны существенно определяются этой последовательностью.
Если мы уже сказали и «А», и «Б», и «В», если уже заговорили и об Эросе с Танатосом, и о магии и культах, и об очарованности, а также снятии чар, то некое «Г», неумолимо следующее за «А», «Б» и «В», уже очевидно. И это «Г» — Отец.
Ключевое направление во всем, что касается разочарования, то есть снятия любовных чар, обязательно будет сопряжено с информационно-психологической войной против Отца. Иначе просто не может быть. Первым это уловил Александр Твардовский. Он-то как раз не вел войны с Отцом. Точнее, отказывался придать этой войне разрушительный характер. Но на связь между десталинизацией и войной с Отцом указывал неоднократно.
И вот еще:
Если враг по-настоящему изучал все то, что мы выше упомянули, то как он мог не заметить того, что заметил Твардовский? А заметив это, как он мог не ударить по Отцу? Для начала — «всего лишь» по Отцу. То есть, по Сталину.
Классическая война
«Звездные войны» европейского масштаба
Односторонние действия США обязательно повлекут за собой ответные меры со стороны ядерных государств — а их не так мало
Поделиться книгой: