Помоги проекту - поделись книгой:
Газета Суть Времени
№ 3/2012 от 7 ноября 2012
Колонка главного редактора
«Духовной жаждою томим»
Только там, где высшие смыслы соединяют создателей этих смыслов с теми, кто должен влиять на происходящее, удается добиться эффективности
Нужны ли стране интеллектуальные клубы? Разумеется, нужны.
Нужно ли, чтобы наряду со старыми интеллектуальными клубами, как Валдайский клуб, давно окормляемый Сергеем Карагановым, возникали еще и новые клубы? Изборский клуб, например?
Может ли Изборский клуб — будучи клубом патриотическим и этим существенно отличаясь от давнего детища С. Караганова, обеспечить сдвиг политического курса в сторону, отвечающую стратегическим интересам нашего народа, нашей страны? Очень хочется верить в это. Но для того чтобы выйти за рамки «верю — не верю», нужна модель. Причем достаточно простая и очевидная.
Одна из таких моделей — «черный ящик». Кибернетики называют «черным ящиком» систему, которую изучают, исследуя ее реакции на определенные воздействия. Все, что мы знаем про такую систему, — что на вход подается некий сигнал (в нашем случае — патриотический клуб), а на выходе имеется или отсутствует некий отклик (в нашем случае — изменение политического курса). Итак, система как черный ящик и некий клуб как сигнал, воздействующий на нее. Сигнал на входе… Отклик на выходе… Эффективность…
Можно рассмотреть под этим углом зрения эффективность Римского клуба, эффективность Бильдербергского клуба и так далее. Сразу же предупрежу читателя, что не считаю Бильдербергский клуб мировым правительством, обладающим беспредельным влиянием на решения. Сейчас влиятельность этого клуба так же низка, как и влиятельность его римского собрата. Но когда-то было иначе. Почему? Что делает клубные начинания эффективными и что лишает их эффективности?
Для того чтобы интеллектуальный клуб мог быть эффективным, в него должны входить а) интеллектуалы как производители чего-то этакого и б) другой контингент как потребитель чего-то этакого. Эффективность определяется содержанием «чего-то этакого», а также степенью нужности «чего-то этакого» для тех, кто «этакое» не производит, а потребляет. Потребитель должен быть не просто потребителем. Ему до зарезу должно быть нужно «этакое». Он «этакое» должен впитывать не просто с удовольствием — удовольствия тут категорически недостаточно. «Духовной жаждою томим» — это не про удовольствие сказано. И не про инструментальное использование интеллектуальных продуктов.
Когда-то я посещал один патриотический клуб, имевший очень правильную организационную структуру. Одна наикрупнейшая корпорация создала институт, выпускающий интеллектуальные продукты. Институт решил привлечь на клубной основе сторонних интеллектуалов и обеспечил необходимый для этого клубный климат со всеми его слагаемыми: доброжелательность, приветливость, роскошь человеческого общения… Но работники института и сторонние интеллектуалы, заходящие на институтские посиделки, — это еще не клуб. Клуб — это потребление интеллектуального продукта теми, кто остро нуждается в этом продукте. Это трансформация потребителя под воздействием продукта. И это цепь последовательных продуктов и трансформаций: продукт — трансформация — новый продукт — новая трансформация… и т. д.
Естественным образом, потребителем интеллектуального продукта было руководство самой корпорации. Подчеркну, что это руководство вело себя крайне грамотно и доброжелательно. Оно и узкие обсуждения устраивало… и широкие — с привлечением международной общественности… Только вот ничего трансформационного из данного благолепия не проистекало. То есть — совсем ничего.
На протяжении нескольких месяцев я искренне пытался помочь данному начинанию. Ибо был убежден в патриотичности затеявших его людей. И вдобавок впечатлен системностью мероприятий, осуществляемых этими людьми. Но помогать, в моем понимании, означает выявлять и устранять все то, что мешает эффективности. Пытаясь выявить природу неэффективности, я не придирался к авторам начинания. Зачем? Напротив, мне искренне хотелось приободрить авторов. Патриотических начинаний данного типа было очень и очень мало. Люди, затеявшие это начинание, были мне симпатичны. Никаких деловых отношений между мной и этими людьми не было (этим я отличался от других интеллектуалов, привлеченных к данному начинанию). Короче, я всего лишь хотел этой самой эффективности. И понимал, что если она возникнет, то я сумею этим воспользоваться. Не прямо, разумеется, а косвенно: новый политический климат… новые запросы в рамках этого климата… Кроме того, в подобных случаях я и впрямь не слишком беспокоюсь о том, что именно принесет мне превращение неэффективного начинания в эффективное. Мне просто интересно добиться решения поставленной задачи. И я злюсь, когда не могу добиться этого.
Увы, шло время, а эффективность вполне правильного со всех точек зрения начинания не возрастала, а падала. Наконец, мне удалось поговорить с главным спонсором и инициатором данного начинания. Вопрос мой был прост: «На фига козе баян, а Вам — все эти интеллектуальные продукты?»
Ответ был столь же прост. Мой собеседник рассказал, как именно он уставал от рутины много лет назад. Как сох от этой рутины его мозг. И как он, дабы не иссохнуть вконец, нанял за большие деньги очень умную и образованную гувернантку. И стал заниматься с нею французским языком.
Параллель, проводимая моим собеседником между его давним обращением к гувернантке и сегодняшним клубным начинанием, была очень откровенной, абсолютно конкретной. Собеседник не увиливал, не кокетничал. Он четко и сухо формулировал суть дела. На его клуб я, естественно, перестал ходить. А вы бы не перестали?
Духовной жаждою томим… Вот формула эффективности интеллектуально-политических клубов. Говорю о том, что знаю не понаслышке. Только там, где высшие смыслы соединяют создателей этих смыслов с теми, кто должен влиять на происходящее, удается добиться эффективности клубных начинаний. Но тогда они перестают быть клубными. А создатели высших смыслов превращаются из особых «гувернанток» («подпитчиков», «развлекателей» и т. д.) — в нечто совсем другое. В результате возникает единство проекта и субъекта. То есть то, чего так не хватает нашей многострадальной Родине. И что так трудно создать в отсутствии жаждущих.
От редакции
Четыре основных принципа
Коммунисты XXI века обязаны, продолжая отвечать на вызов эксплуатации, ответить еще и на вызов отчуждения
Что такое секта? Разные направления внутри одной конфессии очень любят обвинять друг друга в сектантстве. Кем были ранние христиане? Для окружающих они, конечно же, были сектой. Итак, сегодня — секта, завтра — мировая религия?! Конечно, далеко не все секты становятся мировыми религиями. Но в каком-то смысле все мировые религии вначале были сектами. Так что же такое секта?
Секта — это очень плотная группа, яростно отстаивающая свою веру и готовая организовывать свою реальную жизнь сообразно нормам вероучения. Вот и все.
Общеизвестно, что Митт Ромни — мормон, более того — епископ мормонской секты. Высокопоставленный служитель секты — возможный президент сверхдержавы. Никто по этому поводу не вопит истошно, не правда ли?
Зато истошно вопят по поводу того, что «Суть времени» — это секта. Понятно, что надрываются по этому поводу наши политические враги. Но все ли члены «Сути времени» осознают в полной мере бредовость этих вражеских обвинений?
Руководитель «Сути времени» Сергей Кургинян постоянно говорит о том, что «Суть времени» отстаивает четыре основных принципа.
Первый принцип — мы любим СССР.
Чубайс сказал, что он ненавидит СССР. Да, именно ненавидит. И тогда же мы сказали, что противостоять врагу, который честно признается в том, что руководствуется ненавистью, можно, только опираясь на любовь. Если у вас в душе этой любви нет, враг, который черпает силы в ненависти, обязательно вас сокрушит. В политике побеждают те, у кого есть настоящая страсть. Политика — это не арифметика интересов. Это высшая математика высоких страстей. Это управление общественными энергиями, то есть потоками нагретой эмоциональной лавы. Любовь абсолютно необходима. И конечно же — категорически недостаточна.
Отсюда наш второй принцип — мы готовы рационально обосновывать клеветнический характер обвинений в адрес СССР.
Мы готовы спокойно и компетентно отстаивать наше историческое достоинство. Именно это мы и делали в ходе телевизионных передач «Суд времени» и «Исторический процесс». Если бы мы только эмоционально надрывались, восклицая: «Не смейте хулить любимое!», — разгром советских ценностей, идеалов, принципов, норм был бы завершен. Но добывая подлинные сведения, оперируя настоящими цифрами и архивными данными, мы разгромили врага.
Итак, любить и компетентно отстаивать любимое. Вот два принципа, которыми мы руководствуемся.
Третий принцип — преемственность.
Наш враг в ходе передач «Суд времени» и «Исторический процесс» мгновенно переходил от демонизации Сталина к демонизации всей советской истории. А от демонизации всей советской истории — к демонизации истории имперской. А дальше — к демонизации всей русской истории — Александра Невского, например. И в итоге — к демонизации русского духа: раз история так скверна, то и дух, ее создавший, чудовищен. Мы не ограничиваемся отстаиванием СССР. Мы абсолютно уверены в том, что величие СССР, советского Красного проекта обусловлено величием всей русской истории. Своеобразием русской культуры, русской социальной жизни, русского духа. «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет…», — писал Пушкин. И мы твердо уверены в том, что Советский Союз, великий советский Красный проект есть квинтэссенция величия русского духа. Более того, мы можем обосновать эту позицию. Сформулировать, что конкретно связывает великий русский дух с коммунистическим идеалом.
Четвертый принцип — радикальное обновленчество.
Мы любим СССР, мы восхищаемся его величием. Но его нет! Его нет уже более двадцати лет. И мы должны объяснить людям, почему его нет. Мы не можем все свести к козням злых сил, как внутренних, так и внешних. Конечно, против СССР и советского Красного проекта велась война на уничтожение. И войну эту вели очень мощные силы. Но почему они победили в этой войне, а мы эту войну проиграли? Да, США мобилизовали против нас огромные силы. Но ведь и мы отвечали тем же. Да, ЦРУ сознательно и сосредоточенно подрывало устойчивость сверхдержавного конкурента. Но ЦРУ и обязано был это делать. А что делал КГБ?
Наши враги говорят, что СССР умер в силу несостоятельности заложенных в него принципов. Мы говорим, что СССР убили. И доказываем это. Но если СССР убили, значит, его хранители проявили — наряду с отвагой, самопожертвованием, творческой силой — еще и какую-то слабость. Причем, достаточно фундаментальную.
И что же? Мы восстановим СССР с невероятным трудом — и все фундаментальные слабости тоже будут восстановлены? И страну опять уничтожат? Этого нельзя допустить.
Значит, нужно найти источники слабости внутри советского Красного проекта и обновить этот проект настолько радикально, чтобы внутри нового проекта их уже не было. Когда мы говорим об СССР 2.0, мы имеем в виду именно это. Когда мы говорим о проекте Сверхмодерн как наследнике классического Красного проекта, мы опять же имеем в виду именно это. Потому что, по сути своей, Сверхмодерн — это Коммунизм 2.0.
Настаивая на этом, мы вновь и вновь предлагаем читателю определение коммунизма.
Коммунизм — это раскрепощение и пробуждение высших творческих способностей в каждом человеке.
Коммунизм в XIX и XX столетиях делал акцент именно на раскрепощении высших творческих способностей в каждом человеке. Именно с этих позиций коммунизм воевал с капитализмом, а также с другими эксплуататорскими укладами. Коммунисты считали, что эксплуатация в эксплуатируемых «убивает Моцартов» — они были убеждены, что в каждом человеке «есть Моцарт», то есть высшие творческие способности. Но эксплуататоры закрепощают эксплуатируемых, не позволяя этим творческим способностям развернуться. Наиболее полно это отражено у Маркса в его концепции отчуждения. Именно отчуждения, а не одной лишь эксплуатации. Маркс был убежден, что эксплуатация порождает отчуждение, но что отчуждение еще страшнее эксплуатации.
Можно накормить эксплуатируемого, поделившись с ним частью прибыли, особенно же — сверхприбыли, получаемой от эксплуатации так называемых периферийных капиталистических стран. Но если при этом эксплуатируемый окажется отчужден от средств, позволяющих ему Восходить, осуществлять свое высшее предназначение — ситуация будет еще более скверной, нежели при обычной капиталистической эксплуатации. Ибо голодный и обездоленный еще обладает страстью к соединению с высоким огненным идеалом. А отчужденный может вообще потерять эту страсть. И оказаться гибридом машины и зверя.
Коммунисты XIX и XX веков боролись с эксплуатацией, ибо эта эксплуатация носила очень страшный характер. Чтение исторических источников позволяет увидеть и понять, что такое настоящий капитализм, не надевший еще на свою волчью морду маску социального партнерства. Надета же эта маска была только потому, что капитализм испугался советского Красного проекта. Сейчас капитализм пытается снять маску и вернуть себе полноценную волчью самость. Пока что в Европе и США этому противостоят массы, способные отстаивать свои завоевания.
Наши массы не сумели отстоять огромных завоеваний, полагая по наивности или доверчивости, что завоеванное никогда не может быть отнято. Теперь у наших масс это отнимают с нарастающей беспощадностью. Массы же, не имея опыта каждодневной борьбы за свои права, пребывают по-прежнему в особом потребительском полусне. Ибо потребительство может быть как тучным, так и тощим. Становясь тощим, оно не перестает быть потребительством.
Коммунисты XXI века обязаны, продолжая отвечать на вызов эксплуатации, ответить еще и на вызов отчуждения. Они обязаны понять, что ответ на вызов отчуждения потребует глубокого обновления идеологии. Задействования всех возможностей, которыми коммунистическая идеология располагала, но которые по тем или иным причинам отбросила. Только тогда Коммунизм 2.0 станет реальностью. Только тогда возникнет возможность реализации нового Красного проекта — проекта Сверхмодерн.
Конечно же, задействовать имевшиеся и отброшенные возможности — недостаточно. Нужен смелый прорыв в будущее. Но такой прорыв невозможен без полноценного диалога с прошлым.
В своей книге «Суть времени» Сергей Кургинян предложил и то, и другое. И диалог с отброшенным коммунистическим прошлым, и — прорыв в будущее. При этом Кургинян постоянно призывает к максимальному расширению теоретической базы. То есть к тому, что никоим образом не совместимо ни с каким сектантством. Кургинян и его соратники из «Экспериментального творческого центра» действуют в этом направлении уже более двадцати лет. Все началось с книги «Постперестройка», в которой Кургинян, обсуждая отброшенные классическим коммунизмом возможности, упомянул Александра Александровича Богданова. А также группу богостроителей (Горький, Луначарский и другие).
С тех пор Кургинян постоянно подчеркивает, что вовсе не считает Богданова теоретиком масштаба Маркса или даже Ленина. Что отнюдь не солидаризируется с Богдановым по всем вопросам. Что, адресуясь к Богданову, он расширяет теоретическую базу и уберегает движение «Суть времени» от сектантства, то есть от умонастроения, при котором вся истина якобы содержится в одной книге «Суть времени». Кургинян подчеркивает, что он апеллирует только к отдельным идеям Александра Богданова. Причем с такими же оговорками, с какими он апеллирует к отдельным идеям Эриха Фромма и Макса Вебера. Что он, Кургинян, и с Фроммом согласен далеко не во всем, и с Вебером, и — с Богдановым. Но и — что зацикливание на ущербно понимаемой марксистской классике не совместимо с новым Красным проектом, не позволяет ответить на вопрос о подлинных причинах краха советского Красного проекта, не открывает дорогу в будущее.
И вот что интересно. Каждый раз, когда Кургинян, делая многочисленные оговорки, все же отсылает к Богданову, раздаются особенно истошные негодующие вопли. В адрес Богданова — человека умеренного, суперрационального, почти либерального и по всем этим причинам не слишком Кургиняном ценимого — выдвигаются чудовищные обвинения. Враги смертельно боятся того, что что-то из идей Богданова будет привнесено в новый Красный проект. Почему они этого боятся? Потому что именно в этом случае новый Красный проект приобретет историческую состоятельность, способность отвечать на главные вызовы XXI века.
Сказанное не означает, что все идеи Богданова принадлежат XXI веку. Напротив, многое из того конкретного, что Богданов создал, предельно обусловлено тогдашним уровнем знаний о человеке и человечестве. И в новых условиях должно быть радикальным образом пересмотрено. И, тем не менее, нечто, высказанное Богдановым, не утеряло решающего значения. И именно потому Богданов столь яростно дискредитируется врагами. Именно потому каждое упоминание Богданова порождает, если можно так выразиться, многовекторные политические истерики — которые закатывают и коммунистические ортодоксы, и псевдонационалисты, и либералы.
Пытаясь понять, в чем дело, мы открываем книгу Александра Эткинда «Эрос невозможного». Эткинд — один из самых яростных антикоммунистов. В этом он вполне сопоставим с Николаем Сванидзе или Анатолием Ракитовым. Вот что Эткинд пишет в своей книге «Эрос невозможного»:
Итак, антикоммунист Эткинд прямо указывает на то, что Богданов особенно опасен, по его мнению, тем, что может воскресить коммунизм. Именно в этом смысл фразы Эткинда «Богданов — единственный серьезный теоретик среди большевиков». Конечно, Богданов — не единственный серьезный теоретик. Но почему антикоммунисты (а у таких, как Эткинд, есть очень компетентные соратники и последователи), страшась воскрешения коммунизма, считают особо опасными именно богдановские идеи?
Чем опаснее Богданов для них — тем он интереснее для нас. Чем же? Об этом — в следующей редакционной статье.
Политическая война
Трясина
Зачем внушать социальному организму под названием Россия ложные надежды?
Новая книга Александра Проханова называется «Поступь русской Победы». 29 октября в галерее Глазунова прошла презентация этой книги. Выступая на презентации, я еще раз сказал о тех качествах Проханова, которые вызывают глубокий отклик в моей душе.
Прежде всего, следует говорить о мировоззренческой широте Проханова — одновременно почвенника и технократа. Это дорогого стоит, поверьте.
Кроме того, Проханов демонстрирует невероятное трудолюбие. Что такое издавать газету двадцать лет в условиях хронического недофинансирования и непрекращающейся травли, понимает только тот, кто сам хоть сколько-то причастен к такому невероятно трудоемкому занятию.
Организационный талант Проханова… Его человеческая широта… Его заинтересованность не только в «себе любимом»… Его человеческая страстность… Обо всем этом я говорю не в первый раз.
Но отдавая должное всем этим высоко мною ценимым качествам, я считаю недопустимой этакую «некритическую трепетность» во всем, что касается идей Проханова, его образов, его прогностики, его оценок et cetera. Ибо подобная некритическая трепетность превращает живого ищущего человека в экспонат музея. Вряд ли этого может хотеть сам Проханов.
Кроме того, ситуация в России крайне тяжелая. В такой ситуации острое обсуждение сути происходящего — единственное средство спасения от неминуемой гибели. А острое обсуждение заведомо адресует к полемической рефлексии. К сожалению, в России стремительно исчезает сама возможность такой спасительной рефлексии. Потому что нельзя полемизировать — да еще в сложнейшем рефлексивном ключе — с существами блеющими. Каковых становится все больше. Ведь не с Гонтмахером же полемизировать! И не с Юргенсом! И не с Павловским! И не с Белковским und Радзиховским!
Моя политическая рефлексия на очень страстный текст Проханова начинается с обсуждения занятой Прохановым политической позиции. Тут весьма существенно то, что Проханов занял эту позицию искренне и бескорыстно. Зная Проханова, я просто убежден в этом. Проханов занял данную позицию в силу страстности и увлеченности, свойственной его художественной натуре. И я это приветствую. Ведь все вокруг проникнуто смертным духом безразличия. А значит, сама небезразличность Проханова намного важнее объективности тех или иных его суждений и выкладок.
Констатируя это, я не уцениваю аналитический дар Проханова. Я помню его блестящие аналитические статьи, такие как «Трагедия централизма». Сталкиваясь с острой, очевидно мерзостной ситуацией, Проханов становится сух и конкретен. Это не лишает его тексты образности. Просто образность встает на свое место и дополняется пронзительным реализмом. В других же ситуациях, не столь для него страшных и очевидных, Проханов извлекает образность не из реальности, а из чего-то другого. И какая-то часть прохановского творческого естества в этом случае смеется над создаваемой образностью. Что, в сущности, и является специфическим отличием постмодернистской литературы. В этом смысле, на другом полюсе прохановской публицистики — запомнившийся мне классический прохановский постмодернистский текст. Воспроизведу его как условно стихотворный текст, текст-заклятие:
Проханов хотел похвалить Думу, в которой нечто изображал близкий еще ему тогда Г.Зюганов. Но похвалить он ее не мог. Поэтому он и хвалил, и саркастически комментировал собственную похвалу одновременно. Уверяю вас, что я не навязываю данному тексту избыточных художественных свойств.
Поразмышляв о предыдущих текстах Проханова, приведу кусок из его нового произведения «Поступь русской Победы»:
Самое пакостное занятие на свете — смаковать гибельность той или иной ситуации, внушать участникам происходящего ощущение тягостной безнадеги. В этом смысле Проханов занимается очень важным и нужным делом. Он говорит людям, близким к отчаянию: «Ништяк, мужики, прорвемся, верьте в победу».
Вера в победу сама по себе имеет огромное созидательное значение. Но представьте себе, что у вас тяжело заболел близкий вам человек. Что речь идет об очень тяжелой болезни. Как вы будете в этом случае действовать? Вы, конечно, сделаете все возможное для того, чтобы внушить этому человеку надежду на выздоровление. Более того, вы преувеличите шансы на выздоровление и будете правы. Но если вы при этом скажете человеку, у которого страшное заболевание: «Надо только помучиться, попить вот эти горькие лекарства, проявить стойкость — и ты выберешься из пучины болезни на твердую почву», — то что сделает человек, которому вы все это внушаете? Человек этот будет в точности пить горькие травки, терпеть нарастающую боль, гордиться своим терпением и стойкостью — и загибаться. Пока не загнется.
Если вы священник, придающий позитивный характер неизбежной кончине больного, — это одно. А если вы врач — это другое.
Если вы врач, то вы обязаны предоставить больному точный диагноз. И при этом не раздавить больного этим диагнозом, а сказать ему: «Ваше положение чудовищно. Но из такого положения иногда выбираются. Таким-то и таким-то образом. Вы — сильный человек, вы можете это попробовать. Но мобилизуйтесь до предела, осознайте ужас ситуации и пускайтесь осознанно во все тяжкие. Альтернатива — неминуемая и скорая гибель. Вы не имеете права не использовать шансы на спасение. Поверьте, они невелики, но они есть».
Иначе себя ведут, только со слабыми. И тут перед каждым из нас такая альтернатива, что зашатаешься. Признаём ли мы Россию слабым больным, которого надо уже только утешать? Или мы все-таки считаем Россию хотя и страшно больным, но очень сильным созданием, которое надо мобилизовать? И, не раздавливая тяжестью диагноза, говорить мобилизующую правду о том, что ситуация почти безнадежна? В этом «почти безнадежна» могут быть два акцента: на слове «почти» и на слове «безнадежна».
Естественно, что все, кто хочет спасать Россию, делают акцент на слове «почти». И говорят: «Поймите, наша ситуация почти безнадежна, но не абсолютно безнадежна». А те, кто хочет Россию сломать окончательно, ставят акцент на слове «безнадежна» и говорят: «Точка невозврата перейдена, шансов нет, любая другая констатация — это сладкая ложь», — и так далее.
Мы пытаемся мобилизовать Россию, говоря ей горькую правду и одновременно внушая воодушевляющую надежду («Да, шансов очень мало, но они есть»). Наш политический враг хочет Россию демобилизовать и ослабить, объяснив, что ее положение безнадежно. Мы боремся с этим врагом, и вдруг на театре этой политической войны появляются утешители, которые говорят, что мы уже почти победили, что нам осталось потерпеть — и победа придет. Каковы неизбежные последствия такого расклада сил?
Первое неизбежное последствие — мы вдруг обнаруживаем себя чуть ли не в одном лагере с врагами России, навязчиво вещающими о безнадежности ее нынешнего положения.
Второе неизбежное последствие — все крайние формы бесконечно дискомфортной мобилизации оказываются обесценены. Если мы уже почти вышли из бедственного положения, то зачем со зверской силой рвать пупок? Это ведь только на печатных полосах романтично выглядит: «крайние формы нелинейной мобилизации». А в жизни это попахивает такой жутью, такими надрывами, что при малейшей возможности любой вменяемый социальный организм пошлет это все на три буквы и будет прав. Зачем внушать социальному организму под названием Россия ложные надежды? Для того чтобы больной послал на три буквы врача, предлагающего и впрямь жуткие средства спасения от неминуемой смерти?
Третье последствие, столь же неизбежное, как и два предыдущих, — столкновение утешительных образов с неутешительной реальностью. Пока одни будут рассуждать о знаменах и знаменосцах, болотных чертях и неутомимых солдатах, суровом вожде, спасающем от паники и т. п. — другие будут рассказывать о несуразных средствах, выделяемых на строительство стадиона «Зенит», о хищениях в «Оборонсервисе», о вороватых олигархах, о реакциях общества на обвинения в «жлобстве» и т. п.
Столкновение утешительных романтических образов с подобной прозой жизни вполне прогнозируемо по своему результату. В любой дискуссии эпохи резкого обострения романтические утешительные образы всегда проигрывают приземленной реалистической прозе. Мы это все уже проходили. Легко поэту говорить: «Тьмы низких истин нам дороже / Нас возвышающий обман», — но в острых ситуациях работает иная логика. Вы говорите о знаменосцах и суровых вождях — а вам такое впаривают, что общество начинает хохотать, порою даже против своей воли. Это называется борьбой ложного соцреализма с карнавальщиками. Нельзя выстоять, начав заниматься утешительностью. Как бы вы ни были авторитетны для больного — у вас нет монополии на диагноз: к больному придут другие диагносты и расскажут все — «от и до». А у больного — жуткие боли. И он понимает, что «того»… В этой ситуации он кинется к кому угодно, но только не к утешителю.
Вопрос: какова роль утешителя, если в результате его деятельности больной от него кинется к киллеру?
И еще вопрос: ведь это все мы уже проходили в конце 80-х. Неужели мы хотим это повторить, зная, что враг прямо говорит о перестройке-2, а также о карнавале-2 и так далее?
И еще вопрос: если «танки тонут в липком месиве и уходят под воду, пуская тяжелые пузыри», если «люди проваливаются в трясину и падают в пучину», если «с каждой верстой все меньше остается воинов и солдат», если «повсюду обрубки ног, рук, изрезанные, израненные тела», — то как должен выглядеть прогноз развития ситуации? Нужно посчитать, сколько танков утонуло при прохождении одной версты трясины, сколько людей провалилось в нее за одну версту пути — и ответить на вопрос: «Сколько верст предстоит двигаться по трясине?» Предположим, что этих верст 100. И на каждой версте мы теряем одну сотую личного состава и две сотые бронетехники. С чем мы выйдем на твердую почву?
И кто нам ответит на сухие вопросы: углубляемся ли мы в трясину или нет? Ведь для этого надо измерить глубину трясины, не правда ли? — и сказать, углубляется ли она с каждой верстой пути. Если трясина сначала имеет глубину километр, а через пять верст — девятьсот метров, то мы можем провести хотя бы линейную экстраполяцию (или, если мы профессионалы, построить сплайн-функцию по нескольким точкам) и сказать: если за пять верст глубина трясины изменилась на десять процентов, то за пятьдесят верст глубина трясины может стать нулевой и мы выйдем на твердую почву. Но если через пять верст пути глубина трясины увеличилась — что тогда? Или если эта глубина уменьшилась на один метр?
Итак, мы должны постоянно мерить глубину трясины. И, соответственно, прокладывать путь.
Но главное, мы должны очень твердо знать — что это за трясина. Ибо трясина — это всего лишь образ. А нам нужны такие интеллектуальные метафоры, которые, сохраняя образность (а значит, и идейную энергетику), позволят нам одновременно получить аналитическую модель. Этим мы и займемся.
Экономическая война
Большая энергетическая война. Часть II. Другие и мы: чем располагаем?
На нашу нефть — раз мы столько экспортируем — очень многие «облизываются»…
Если у серьезного специалиста спросить: «А сколько в мире есть нефти, газа, угля, урана и т. д.?» — он честно ответит, что никто в точности этого не знает.
Почему? Причин несколько.
Во-первых, человечество все-таки умнеет. И создает новые технологии выявления месторождений, новые технологии добычи и переработки сырья. И потому это самое «сколько есть» все-таки неуклонно растет.
Во-вторых, для специалиста вопрос «сколько есть?» звучит неправильно. И он обязательно станет его уточнять, и задаст кучу встречных вопросов.
Он спросит, что именно вы имеете в виду?
Сколько есть — при сегодняшнем уровне геолого-геофизической изученности территорий?
Поделиться книгой: