Помоги проекту - поделись книгой:
Такой образ мысли выходит за рамки нашей базовой животной природы и приближается к мышлению, более уместному сейчас, когда мы больше не боремся за выживание. Счастливое общество должно строиться на двух основаниях: во-первых, на высочайшем уровне сочувствия другим людям, а во-вторых, на сильнейшем моральном принципе беспристрастности. Пока мы не расширим границы сочувствия, мы не сможем увеличить наше счастье, как бы ни росло наше благосостояние: раковая опухоль зависти будет съедать все наши приобретения. Если мы сможем радоваться благополучию других, мы все будем счастливее. Мы поможем тем, кто может выиграть от нашей помощи, и, кроме этого, выиграем сами, радуясь их успеху[249]. В Библии сказано: «блаженнее давать, нежели принимать», но на самом деле хорошо и то и другое.
Возражения
Хотя принцип наибольшего счастья так привлекателен и так широко используется, он подвергался жестоким нападкам со стороны философов, включая недавнюю критику Амартии Сена и Бернарда Уильямса[250]. Я уже останавливался на возражении, что есть вещи важнее счастья. Но существует и множество других возражений. Я полагаю, что они концептуально ошибочны.
Первым Бентама начал критиковать его крестник, великий философ и экономист Джон Стюарт Милль. Его отец был протеже Бентама, и Милль некоторое время жил в садовом домике при доме Бентама в Лондоне на Королевской площади. Отец Милля возлагал большие надежды на сына и как на ученого, и как на нравственного человека, и его надежды оправдались в обоих отношениях. К четырем годам маленький Джон Стюарт читал древнегреческие тексты, а к подростковому возрасту полностью освоил философию наибольшего счастья, которой придерживался его отец. В двадцатилетнем возрасте он впал в депрессию, продолжавшуюся два года, которую он в конечном счете приписал строгости своего воспитания. В частности, он пришел к заключению, что с философией Бентама что-то не так. К тому времени, как он написал свою собственную книгу о том, что тогда называлось утилитаризмом, ему показалось, что он понял, где лежит проблема. Существуют, утверждал Милль, более высокие и более низкие формы счастья: иначе мы бы заключили, что удовлетворенный дурак находится в лучшем положении, чем неудовлетворенный Сократ.
Этот вывод ошибочен. В рамках своей жизни удовлетворенный дурак действительно окажется счастливее неудовлетворенного Сократа. Но мы должны учесть результаты труда, проделанного Сократом, – и миллионы других людей, чье счастье увеличилось. Существует множество героев, страдавших ради пользы других людей. Конечно, масштабы этой пользы трудно оценить, но именно она оправдывает их поступки.
Второй аргумент заключается в том, что стремление к счастью обречено на провал: единственный способ стать счастливым – заниматься чем-нибудь другим, так как счастье представляет собой побочный продукт[251]. Таким образом, утверждается, что принцип наибольшего счастья предполагает внутреннее противоречие: так называемый парадокс счастья.
В этом возражении заключена важная психологическая догадка. Большую часть нашей трудовой жизни мы заняты различными делами – гуляем за городом, занимаемся своей работой, играем в сквош, едим, занимаемся любовью. Мы не ставим перед собой цель быть счастливыми. Но все же большинство вещей мы делаем, потому что в тот момент они приносят нам удовольствие или же дают нам косвенные средства для получения удовольствия (например, позволяют не умереть от голода) или же потому что мы считаем, что помогаем другим людям. Мы часто делаем вещи, которые предпочли бы не делать, но делаем ради какого-то блага в будущем. Большинство людей желали бы работать меньше, но дополнительный доход позволяет купить другие источники удовлетворения. Так что нет ничего плохого в том, что люди хотят быть счастливыми и что жизнь во многих отношениях – это поиск деятельности, которая принесет больше удовлетворения. В мире, получившем правильное воспитание, такая деятельность включает в себя стремление к счастью других.
Еще один критический подход указывает на то, что принцип наибольшего счастья учитывает только последствия действий и игнорирует природу самого действия. То есть тем самым жертвует средствами ради цели.
Это просто недоразумение. Если я решу что-то сделать, все, что за этим последует, будет последствием, включая само это действие. Например, предположим, что я – работодатель, которого волнует вопрос увольнять или не увольнять работника. Действие по увольнению работника обладает особым качеством – это серьезная демонстрация власти одного человека над другим. Мне бы хотелось этого избежать. Но когда я решаю, что делать, я включаю этот аспект в мою оценку наряду с тем, как это решение отразится на работнике и на работе предприятия. Я рассматриваю и цели, и средства.
Некоторые утверждают, что консеквенциализм предполагает бесконечный регресс, потому что непосредственные последствия имеют дальнейшие последствия и так далее. Таким образом, окончательные последствия оказываются лежащими далеко в будущем. Это абсурдное рассуждение. Релевантные последствия действия – это изменения в человеческом счастье, берущие начало в тот момент, когда предпринимается действие. Эти изменения продолжаются в бесконечном будущем, а неопределенность становится тем больше, чем дальше мы заглядываем. Прогнозирование в случае этических решений так же затруднительно, как в случае решений в сфере бизнеса. Нет аргументов против прогнозирования, но ясно, что мы должны придавать особый вес более ранним и более предсказуемым результатам. На самом деле трудно понять, как любой ответственный человек может принять решение без учета его последствий[252].
Еще одно возражение: человеческие существа приспосабливаются, до определенной степени – к бедности и угнетению. Таким образом, некоторые борцы за права человека оппонируют принципу наибольшего счастья, так как думают, что он слишком легко мирится с бедностью[253]. Наоборот, в верхах приспосабливание развито даже больше, что объясняет, почему богатые так мало выигрывают от дополнительного богатства. Более того, как мы видели, пользу для богатых можно напрямую сравнить с гораздо большей пользой, которую получили бы бедняки, если бы деньги были распределены более равномерно. Именно это сравнение дало нам самый веский аргумент в пользу перераспределения[254]. То есть принцип наибольшего счастья по сути своей обращен в пользу бедных. Едва ли на него можно будет ссылаться для сокращения налогов в США.
На самом деле, разве бы мы были обеспокоены бедностью и угнетением, если бы людям нравилось быть бедными и угнетенными? Но им это не нравится. Американские рабы хотели свободы не потому, что она принесет им больший доход[255], а из-за того унижения, которое создает состояние раба. Рабство их оскорбляло, вот почему рабство – это неправильно. Этические теории, безусловно, должны сосредоточиться на том, что чувствуют люди, а не на том, что для них является благом с точки зрения других людей. Если мы примем марксистскую идею «ложного сознания», мы примем на себя роль Бога и будем решать, что есть благо для других людей, даже если оно им таковым и не кажется.
Вместо этого мы должны попытаться выяснить, к чему люди могут приспособиться, а к чему нет. Нас должны особенно беспокоить те несчастья, к которым трудно приспособиться. Например, невозможно приспособиться к постоянному психическому заболеванию. Но большинство людей достаточно хорошо к ним приспосабливается, если на их долю выпала необходимость помогать психически больным.
Согласно принципу наибольшего счастья, единственная важная вещь – это чувства всех людей. Но как взвесить их счастье? Бентам полагал, что всех нужно учитывать в равной степени и поэтому мы должны просто суммировать счастье всех, кого это касается. Если одна политика производит больше общего счастья, чем другая, значит, она лучше.
С одной стороны, это справедливо: изменение счастья каждого человека учитывается в равной степени, кем бы он ни был. С другой стороны, это не справедливо. Предположим, например, что есть новая политическая мера, которая затронет двух людей, один из них уже был счастлив, тогда как другой был несчастен, и эта новая мера сделает счастливого человека еще счастливее, а несчастного еще несчастнее. При условии что прирост в счастье для счастливого человека был больше, чем потеря для несчастного, Бентам одобрил бы такую политику.
Но это, кажется, крайний пример. Беспристрастный наблюдатель, конечно, будет больше заботиться о том, что случится с несчастным человеком, чем о том, что произойдет с уже счастливым. Он, таким образом, придаст иной «вес» изменениям в счастье в зависимости от того, насколько счастлив был данный человек. Но какой именно дополнительный вес? Это оценочное суждение[256]. До недавних пор обсуждать такие вещи было довольно бесполезно, поскольку прежде всего не было способа измерить изменения в счастье. Но теперь появляются возможности такого измерения. Так что настало время для серьезного обсуждения того, какой «вес» следует придавать изменениям в счастье, когда текущий уровень счастья у разных людей различен[257].
Из этих рассуждений мы делаем вывод, что важнее уменьшить страдания, чем создать дополнительное счастье. Еще одна причина такого вывода: мы лучше понимаем, что вызывает несчастье, чем то, что вызывает крайнее счастье[258].
Угнетение – один из величайших источников несчастья. Впоследствии принцип наибольшего счастья будет строго осуждать угнетение любой группы людей или отдельного человека[259].
Но принцип наибольшего счастья иногда критиковали за то, что он ставит целесообразность выше правил – например, разрешает убить невинного человека в назидание другим. Это ошибочная критика. Счастливое общество должно жить по правилам – не наказывать невинных, говорить правду, выполнять обещания и так далее. Люди должны чтить эти принципы, а их нарушение вызывать у них отвращение. Но иногда правила входят в противоречие друг с другом, и тогда приходится решать с точки зрения принципа наибольшего счастья, какое именно действие предпринять.
Таким образом, принцип наибольшего счастья предполагает двухэтапный подход[260]: он помогает нам выбрать сначала «правила», а затем «действие», когда возникает конфликт между правилами. Но правила все равно имеют ключевое значение.
Вот почему так важно, чтобы базовые правила были хорошо определены и глубоко заложены в конституции и законодательстве страны. Любое право человека должно быть обосновано недопущением страданий (или содействием счастью). Чтобы стать правом, оно тогда должно быть закреплено в законе[261]. Все основные права человека, такие как равенство всех перед законом, свобода от незаконного задержания, право на труд и так далее, могут быть обоснованы таким образом.
Конституция и законы, с которыми мы живем, имеют принципиальное значение для нашего счастья. Они должны быть обоснованы принципом наибольшего счастья, но как только они установлены, их нельзя нарушать, даже если в краткосрочной перспективе это нарушение принесет большее счастье. Ибо оно может подорвать долговременную пользу, которую мы извлекаем из этих законов.
Конституции и политические процессы настолько важны, что некоторые мыслители утверждали: главная роль принципа наибольшего счастья в том, чтобы помочь нам придумать наилучшую конституцию. После этого мы должны просто принимать любые политические меры, которые она предписывает[262]. Это было бы большой ошибкой. Важнейшую роль играют публичные дебаты о том, какая политика является наилучшей, и в этих дебатах также следует руководствоваться принципом наибольшего счастья. Анализ всегда труден, но он облегчается по мере накопления знаний. Любые другие действия могут привести только к худшим, менее информированным решениям.
Итак, мы возвращаемся к центральной идее гуманистической этики, ценящей то, чего хотят люди для себя, для своих детей и своих сограждан. А хотят они счастья. Конечно, невозможно оценить все способы, которыми наши действия сказываются на счастье. Вот почему у нас есть правила, которым мы следуем большую часть времени, не задумываясь о них: говорить правду, выполнять обещания, быть добрыми и так далее. Но мы испытываем острую потребность в едином всеобъемлющем принципе по крайней мере по трем причинам.
Во-первых, может возникать
Во-вторых, нам нужна возможность
В-третьих, существует множество случаев морального выбора, когда
Никто из нас не может принять на себя ответственность за весь род человеческий – у нас недостаточно знаний, и мы не будем испытывать такое же счастье от помощи незнакомцу, какое мы испытываем, помогая собственным детям. Таким образом, благотворительность начинается дома. Но по мере расширения знаний и развития морали она должна охватывать все более широкий круг людей[263].
Тем не менее некоторые люди до сих пор утверждают: вместо того чтобы искать ясную философию, нам нужно просто руководствоваться различным моральным чутьем. Я отвечу на это так. Мы пришли к прогрессу в понимании природы совсем иным путем. Мы испытывали неудовлетворенность нашими частичными, интуитивными концепциями причинности. Мы отчаянно искали объединительную теорию, которая бы охватила все виды разрозненных явлений – падение яблока
Наше западное общество, вероятно, сейчас счастливее, чем когда-либо[266]. Но, как мы видели, есть опасность, что принцип «я в первую очередь» может испортить наш образ жизни сейчас, когда божественная кара больше не дает общей санкции для морали. Если это произойдет, мы станем несчастнее. Так что нам нужна четкая философия. Очевидная цель – наибольшее счастье всех. Если бы все мы по-настоящему к этому стремились, мы бы все стали менее эгоистичными и более счастливыми.
Таким образом, мой аргумент заключается в следующем. Люди хотят быть счастливыми. Но у нас также есть нравственное чувство, заставляющее нас считаться не только с самим собой, но и с другими людьми. Разум подсказывает нам, как это делать, так что мы начинаем в равной мере ценить счастье каждого. Это должно стать правилом для частного поведения и для общественного выбора. Мы не всегда будем делать то, что правильно, но, если каждый будет пытаться, в конечном счете мы станем счастливее. Браво, Бентам! – говорю я[267].
Глава 9
Есть ли ответ у экономической науки?
Экономисты как компьютеры.
Они нуждаются в том, чтобы в них завели факты.
Итак, как же должна быть организована социальная жизнь, чтобы сделать нас счастливыми? Может ли помочь экономическая наука? В стандартной экономической теории предпочтение отдается рыночной экономике, потому что она эффективна. Экономическая теория предсказывала крах коммунизма и оказалась права. Более того, когда речь заходит о деятельности правительства, экономика предлагает изощренный инструмент анализа выгод и затрат, указывающий правительству, что ему следует делать, а что нет. Так есть ли ответ у экономики?
И да и нет. Это замечательная рамка. Мы начинаем с индивидов и их нужд. Затем у нас появляется рынок, на котором они взаимодействуют и где удовлетворяются их нужды в большей или меньшей степени. Ошибочна только теория человеческой природы, основанная главным образом на устаревшей версии бихевиоризма.
Бихевиоризм утверждает, что мы никогда не знаем, что чувствуют люди: мы можем только наблюдать за их поведением. В середине прошлого столетия лидером бихевиоризма был Беррес Скиннер из Гарвардского университета, в честь которого был назван ящик, где исследовались условные рефлексы крыс. Рассказывают, что во время своих лекций Скиннер прохаживался вдоль кафедры. Применив его идеи на практике, студенты договорились, что, когда он пойдет налево от кафедры, они посмотрят вниз и нахмурятся, а когда направо – взглянут вверх и улыбнутся. Через короткое время они заставили его отступить в правую часть кафедры.
Один ноль в пользу бихевиоризма. Однако, если мы не знаем, что люди чувствуют, мы не сможем организовать жизнь так, чтобы они стали счастливы. Слава богу, психология сегодня вернулась к изучению чувств. Но ей не хватает всеобъемлющего теоретического аппарата для анализа политики, который дает экономика. Вот почему в этой главе я хочу рассмотреть сильные и слабые стороны экономической науки и объяснить, что она могла бы оказать нам гораздо большую помощь, если бы использовала открытия современной психологии.
Добровольный обмен
Мы можем начать с существующих экономических теорий свободного рынка. Работа свободного рынка основана на добровольном обмене. Простейший случай – бартер. У меня есть хлеб, но нет варенья, а у вас – варенье, но нет хлеба. Я обмениваю свой хлеб на ваше варенье. Нам обоим от этого лучше, в противном случае мы бы не согласились на обмен. Мы оба получили «прибыль от торговли». Такое происходит между индивидами и, конечно же, между странами.
Сегодня большинство обменов совершается с помощью денег, но принцип тот же самый. Я работаю на вас, потому что нам обоим это выгодно. Вы продаете произведенную продукцию своим клиентам, опять-таки потому что это выгодно обеим сторонам. Это взаимовыгодная ситуация.
Все это происходит посредством неприкрытого стремления к своей выгоде. Нельзя не повторить знаменитые слова Адама Смита:
Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к их гуманности, а к их эгоизму, и никогда не говорим им о наших нуждах, а об их выгодах[268].
Это не то сотрудничество, о котором мы говорили в главе 7. Это независимые отношения, которые работают своим особым, совершенно безличным образом.
Такой обмен – главная черта любой рыночной экономики. Человек выносит на рынок все те таланты или богатства, какие у него есть, и обменивает их на что-то, в чем он больше нуждается.
Эффективность
Результатом становится замечательная эффективность. Любой обмен, выгодный заинтересованным лицам, произойдет автоматически – при условии, что рынок по-настоящему «свободный». Так что все возможные «выгоды от торговли» будут получены. После этого получить выгоду удастся только за счет кого-то другого. Все возможные пустые траты были устранены, и в этом смысле ситуация является в полной мере эффективной[269]. Она может быть несправедливой, если у людей на старте были неравные возможности, и она может оказаться нежелательной, если люди имеют вкусы, которые трудно удовлетворить. Но с учетом стартовых позиций каждого она эффективна.
Эффективность свободного рынка – его огромное преимущество, позволяющее устранить большую часть пустых трат, которые имеют место при любой иной системе. Однако она эффективна только при соблюдении трех условий.
Во-первых, рынок должен быть по-настоящему свободным, чтобы новые участники могли прийти на него и продавать по тем ценам, по каким захотят. Картельный сговор о поддержании цен должен быть запрещен, а если существует естественная монополия, власти должны ее регулировать или даже сами предоставлять соответствующие услуги, как в случае полиции или местной школы. Нам нужна конкуренция, а не сотрудничество компаний – конкуренция, которая также будет подстегивать инновации, сокращение затрат и заботу о клиенте.
Кроме того, продавцы и покупатели должны располагать одной и той же информацией о том, что продается. Если покупатель плохо информирован не по своей вине, он нуждается в защите потребителя.
Наконец, и этот пункт имеет для нас ключевое значение, добровольный обмен работает хорошо, если каждая сделка влияет только на стороны, участвующие в обмене. Если сделка оказывает негативное влияние на другие стороны, общество в целом может понести чистые потери, пусть даже стороны, участвующие в сделки, получат прибыль. Классический пример – заводская труба. Скажем, владелец предприятия производит ткань или сталь, которые продает заинтересованному покупателю, но в процессе работы предприятие выбрасывает в окружающее пространство загрязненный дым. На экономическом жаргоне это называется «внешними эффектами» или «экстерналиями». Когда владелец предприятия разрабатывал бизнес-план, он подсчитал свою выручку и затраты, но он не учел затраты, которые из-за него придется понести его соседям. Так что почти наверняка коптящие трубы выбрасывали слишком много дыма. Чтобы сделать планы владельца предприятия эффективными, мы должны заставить его платить налог за те издержки, которые создает его дым. Тогда он «интериоризирует» эти издержки и будет рассматривать их как свои собственные. Более грубая альтернатива – регулировать выбросы дыма.
Экстерналии проникают повсюду в нашу общественную жизнь: когда моему коллеге дают прибавку к зарплате, это отражается и на мне, хотя я не являюсь участником обмена. В принципе экономика может помочь учесть все эти взаимодействия, но на практике она учитывает лишь их малую часть. Однако мы к этому еще вернемся.
Анализ затрат и выгод
Но сначала нам нужно объяснить второе преимущество экономическом науки: анализ затрат и выгод[270]. Вследствие ограничений добровольного обмена государству приходится участвовать в большинстве таких сфер жизни, как оборона, закон и порядок, образование, здоровье, транспорт, окружающая среда. Чтобы помочь нам выработать такую политики, экономисты предлагают анализ затрат и выгод. Измените политику, говорят они, если выгоды от такого изменения превысят затраты, если же не превысят, продолжайте в том же духе.
Но как измерить затраты и выгоды? Чтобы ответить на этот вопрос, начнем с индивида, участвующего в добровольном обмене. Предположим, он собирается купить нечто стоимостью 10 долларов. Если он готов заплатить до 12 долларов, он это купит. Он фактически сравнивает выгоды с затратами, а выгоды измеряются тем, сколько он готов заплатить – в данном случае 12 долларов. Таким образом, базовая концепция экономической выгоды – «готовность платить».
А теперь предположим, что правительство хочет построить новую автодорогу над городским гетто. Разработчики проекта составят перечень выгод и затрат: выгоду для автомобилистов, затраты для жителей гетто и на строительство шоссе. Они измерят выгоду для автомобилистов, подсчитав, сколько те согласны заплатить за более скоростной проезд. Затраты для обитателей гетто они измерят тем, сколько те будут готовы заплатить, чтобы не допустить строительства автодороги. А затраты на строительство – это налоги, необходимые для строительства шоссе. (Конечно, некоторые обитатели гетто также являются налогоплательщиками, а некоторые – автомобилистами, но здесь мы рассматриваем людей с точки зрения их ролей.)
Затем планировщики сложат все подсчитанные выгоды и затраты. Если выгоды превысят затраты, будет принято решение в пользу автодороги: проектировщики скажут, что ее строительство эффективно.
Что заставляет их так говорить? Их ответ: выигравшие выиграют больше, чем проиграют проигравшие, и, следовательно, они смогут легко компенсировать проигравшим их потери и все равно повысить свое благосостояние. Таким образом, в результате проекта некоторые люди смогут заработать и при этом никто ничего не потеряет. Это, скажут они, выигрыш в эффективности, и такую возможность нельзя упустить[271].
Но подождите. Предположим, что обитателям гетто и налогоплательщикам
Что же не так в этих рассуждениях? Первоначально идея была отличная: при принятии решений мы должны сравнивать затраты и выгоды. Но эти затраты и выгоды должны измеряться с точки зрения счастья, как предлагал Бентам. Использование денег не является подходящей заменой, потому что, как мы видели, для одних людей деньги важнее, чем для других. Поэтому мы должны знать, кто выигрывает и кто проигрывает, чтобы понять, насколько для них важны деньги. Затем мы можем применить двухэтапный подход: сначала подсчитать для каждой группы изменения с точки зрения «готовности платить», а потом взвесить эти изменения с точки зрения того, насколько для каждой группы значимы деньги. (Дополнительно мы должны придать особое значение изменениям в счастье, касающимся наиболее несчастных людей.)
Этот подход указывает путь к усовершенствованному анализу затрат и выгод, который строится на старом подходе, но использует новую психологию, чтобы стать более действенным, а не брать идею Бентама и извращать ее.
Национальный доход: грустная история
Это подводит нас к вопросу об адекватном измерении национального благосостояния. Ясно, что мы должны измерять среднее счастье населения (с поправкой на то, чтобы придавать дополнительный вес наименее счастливым)[272].
Вместо этого правительства в настоящий момент все свое внимание сосредоточивают на национальном доходе или валовом национальном продукте (ВНП), в котором доллары каждого учитываются одинаково. Эта концепция была разработана в 1930-е годы с благой целью – помочь осмыслить колебания в уровне безработицы, и сыграла ключевую роль в попытках контролировать ее подъемы и спады. Но очень скоро ее превратили в единицу измерения национального благосостояния, и сегодня страны соперничают друг с другом за более высокий национальный доход.
Это превращение было неизбежно, как только в 1930-е годы в экономике стал преобладать бихевиоризм. На самом деле это очень грустная история. В конце XIX века большинство английских экономистов полагали, что экономика занимается счастьем[273]. Они считали, что человеческое счастье поддается измерению, как температура[274], и что мы можем сравнивать счастье одного человека со счастьем другого. Они также полагали, что дополнительный доход приносит все меньше счастья по мере того, как человек становится богаче.
Их система была не вполне операциональной, но весьма перспективной. Она также была в ладу с психологией конца XIX века, например с учением Уильяма Джеймса, который активно исследовал силу человеческих чувств. Затем в психологии победил бихевиоризм. Появились Джон Уотсон и Иван Павлов (а за ними Скиннер), утверждавшие, что мы никогда не сможем узнать, что чувствует другой человек, и нам остается только изучать человеческое поведение.
Итак, бихевиоризм стал определять интеллектуальный климат, а в 1930-е годы овладел экономикой[275]. Это привело к появлению значительно более узкой концепции счастья. Ибо если мы озабочены только поведением человека, оно зависит лишь от сложившихся ситуаций и от того, какие из них ему больше всего нравятся. То, насколько сильны его предпочтения, не имеет значения[276]. Поскольку он будет всегда выбирать наиболее предпочтительную из имеющихся ситуаций, мы можем вывести его предпочтения из его поведения. Но мы ничего не можем сказать о силе этих предпочтений или о том, насколько он удовлетворен тем, что получает.
Как это ведет к тому, что национальный доход становится мерилом национального благосостояния? В два этапа. Во-первых, индивид. Мы постулируем, что его предпочтения остаются неизменными. И поэтому, если он может потреблять больше, чем раньше, значит, он становится счастливее. Мы не знаем насколько, но счастливее. Это все, что мы можем извлечь из измерения дохода. Во-вторых, группа индивидов. Как мы можем сравнить рост доходов одного человека с падением доходов другого? Вы можете подумать, что бихевиоризм не позволяет этого сделать. Но это не так. В качестве волшебной палочки появляется тест гипотетической компенсации и говорит нам, что национальное благосостояние улучшится, когда выигрывавшие смогут компенсировать проигрыш проигравших, – другими словами, если вырос национальный доход.
Все это очень печально. Поспешу отметить, что большинство экономистов признает недостатки ВНП как меры благосостояния. Совершенно очевидно, что в одних странах работают больше, чем в других. Например, сейчас в Германии и США одинаковая почасовая оплата, но американцы предпочитают работать гораздо больше. Соответственно национальный доход на душу населения в США выше. Однако большинство хороших экономистов скажут, что реальный доход в обеих странах одинаковый, поскольку покупательная способность (для товаров
Но реальные проблемы экономики лежат гораздо глубже. Они возникают потому, что экономисты не интересуются тем, насколько люди счастливы, а заняты только совокупной покупательной способностью, предполагая, что предпочтения неизменны. Вместо этого нам нужна экономика, которая будет сотрудничать с новой психологией. Есть по крайней мере пять главных черт человеческой природы, которые должны быть включены в новое видение того, как рождается наше благополучие[278].
• Неравенство. Дополнительный доход имеет большее значение для бедных, чем для богатых.
• Внешние эффекты. Другие люди воздействуют на нас косвенно и не только через обмен.
• Ценности. Наши нормы и ценности меняются в ответ на внешние влияния.
• Боязнь потерь. Мы ненавидим терять больше, чем ценим приобретения.
• Противоречивое поведение. Мы во многих отношениях ведем себя противоречиво.
Неравенство
Сначала я обращусь к неравенству, потому что это область, в которой экономисты уже ведут активную деятельность. (В самом деле, целая армия экономистов изучает, почему люди живут за чертой бедности.) Но что, если улучшение положения бедняков обернется ухудшением положения для богатых, так что они потеряют в долларовом выражении больше, чем приобретут бедняки? Какую измерительную систему мы можем использовать, чтобы оценить приобретения бедняков по сравнению с потерями богачей?
На этот вопрос уже был дан ответ в теории группой блестящих экономистов в 1960-е годы, включая лауреатов Нобелевской премии Джеймса Мида, Джеймса Миррлиса и Амартию Сена[279]. Они начинают с того, что дополнительные доллары приносят больше счастья бедным, чем богатым. И поэтому мы должны облагать богатых налогами в пользу бедных. Но когда мы это делаем, мы ослабляем стимулы как для богатых, так и для бедных. Таким образом, когда мы поднимаем ставку налогов, общий размер пирога уменьшается. То есть мы должны остановить повышение налоговой ставки задолго до того, как достигнем полного равенства. Оптимум лежит там, где выигрыш от дальнейшего перераспределения перевешивается потерями от уменьшения пирога[280].
Этот тип анализа применялся ко многим контекстам и даже в некоторых формах анализа затрат и выгод. Однако он так и не стал частью повседневной практики экономики, потому что эти блестящие экономисты так и не провели ни одного эмпирического исследования, чтобы установить скорость, с которой снижается ценность дополнительных долларов по мере того, как человек богатеет.
Современная психология делает это возможным. Для получения убедительных фактов потребуется время. Между тем мы действительно должны рассматривать деньги богатых и деньги бедных как имеющие разную ценность.
Часто можно услышать следующее возражение: нам не следует отказываться от возможности увеличить ВНП, потому что, если мы получим максимальный ВНП, мы всегда можем его перераспределить. Этот аргумент, часто выдвигаемый экономистами, упускает главное: перераспределять ВНП
Именно в таком контексте следует проводить анализ затрат и выгод государственной политики. Следовательно, при этом мы должны приписывать меньшую ценность денежным выгодам и затратам, которые несут богатые, и более высокую ценность – выгодам и затратам бедных. Если мы затем одно за другим проанализируем все возможные изменения политики, мы сможем наконец прийти к наилучшему общему исходу с учетом наших первоначальных ресурсов[282].
Значительная часть экономистов согласится с таким подходом в принципе (даже если он редко применяется на практике); и эти вопросы часто становятся предметом обсуждения. Однако два других вопроса, которые я считаю фундаментальными, обсуждаются гораздо реже.
Внешние эффекты
Внешние эффекты можно наблюдать повсюду. Почти каждая наша крупная трансакция отражается на других людях, которые не являются ее участниками. Когда кто-то покупает «Лексус», он задает новый стандарт для всех соседей по улице. Когда компания рекламирует куклу Барби, она создает потребность, которой раньше не существовало. Если мы возьмем нашу «большую семерку» факторов, влияющих на счастье, на каждый из них оказывает глубокое воздействие поведение других людей.
Это явление послужит темой двух следующих глав, в которых подтверждаются основные факты, ставящие под сомнение нынешние экономические теории. Данная глава дает предварительное представление. Вот примеры некоторых внешних эффектов.
• Доход. Если доход других людей возрастает, я начинаю испытывать большую неудовлетворенность моим собственным доходом.
• Работа. Если мой друг получает премию за результаты работы, я чувствую, что мне тоже нужна такая премия.
• Семейная жизнь. Когда распространяется практика разводов, я начинаю чувствовать б
• Местное сообщество. Если в мой район переберутся мигранты, вероятность того, что меня могут ограбить на улице, возрастет.
• Здоровье. Если в округе появится больше учреждений социального обеспечения, вероятность депрессии у меня уменьшится.
• Свобода. То, что люди не могут высказывать свое мнение, делает мою жизнь бесцветной.
• Ценности. Если другие люди станут более эгоистичными, моя жизнь усложнится.
Поделиться книгой: