Помоги проекту - поделись книгой:
Источником этого движения стали в основном правые либертарианцы, но незаметно оно слилось с совершенно иной традицией, идущей от левых, – традицией прав человека. Основная идея равных прав во времена модерна берет свое начало в протестантизме, который подчеркивает, что все христиане равны в глазах Бога. Это привело к появлению – через идеи естественного права и естественных прав – демократии на всем Западе и в итоге положило конец преклонению перед Богом, что, в свою очередь, повлекло за собой исчезновение старого порядка, в котором каждый человек занимал положенное место и мог ожидать соответствующего уважения к себе.
Сегодня мы справедливо не желаем преклоняться перед унаследованным положением. Но все больше молодежь отказывает в уважении тем, кому, как правило, она должна его оказывать: учителям, полиции и даже родителям. Когда-то о молодежи сначала заботились родители, а потом она сразу же переходила к взрослым отношениям с работодателем, теперь же она проходит через промежуточную стадию «молодежной культуры», не связанную со взрослым миром и только частично испытывающую влияние взрослых ценностей. Это результат изобилия, раннего пубертатного периода и более длительного образования. Большинство детей выходят из этой ситуации без потерь, но во многих развивается неуверенность относительно их роли в обществе.
Цели самореализации недостаточно. Ни одно общество не сможет функционировать, если его члены не будут осознавать своей ответственности наряду с правами. Отсюда возникает фундаментальный вопрос: «Почему я должен чувствовать ответственность за других людей?» Он совершенно разумен. Пока мы не сможем ответить на него, нам не удастся создать более счастливое общество.
К сожалению, наша нынешняя культура не дает на него ясного ответа. Упадок традиционного христианства, а затем и социальной солидарности оставили после себя моральный вакуум. На Западе сейчас преобладают две идеи: дарвиновский «естественный отбор» и «невидимая рука рынка» Адама Смита. Из дарвиновской теории эволюции многие сделали вывод: для того чтобы выжить, нужно быть эгоистом и подражать лидеру, в противном случае вас поднимут на смех. А из Адама Смита они делают еще один предпочтительный вывод: если все ведут себя как законченные эгоисты, в итоге все обернется к лучшему, поскольку свободный договор между независимыми агентами будет способствовать максимально возможному счастью.
В связи с этим возникает необходимость бросить открытый вызов этим идеям, что я и сделаю в последующих трех главах. Сначала я поспорю с социальным дарвинизмом и продемонстрирую, как люди могут сотрудничать в достижении общего блага. Затем я предложу в качестве концепции общего блага идею «наибольшего счастья». И наконец, докажу, что смитовской политики невмешательства (даже в модифицированном современной экономической наукой виде) недостаточно для достижения этой цели.
Глава 7
Можем ли мы стремиться к общему благу?
Всегда ходи на чужие похороны – иначе никто не придет на твои.
Я всегда вижу точку зрения другого человека – иногда это такая тоска.
Двое подростков играют в лесу. Вдруг они видят идущего на них медведя. Один хватается за кроссовки, другой говорит: «К чему это? Медведя все равно не обгонишь». «Но тебя-то я обгоню», – отвечает первый.
Это типичный пример фундаментальной дарвиновской идеи. Одного из двоих все равно съедят, вопрос только в том, кого именно. В мире существует ограниченное количество ниш и выживает наиболее приспособленный – это мир «игр с нулевой суммой». Ресурсы фиксированы. Или я их получу, или вы. Но, что бы мы ни делали, имеющаяся общая сумма не может измениться. Все наши усилия будут производить в итоге изменения нулевой суммы. Налицо война всех против всех.
Малая часть человеческой жизни, конечно, таковой и является. Однако большая, и лучшая, ее часть состоит из взаимодействий с ненулевой суммой – т. е. таких, которые увеличивают общую сумму нашего благополучия (Дарвин и сам это понимал[210]).
Некоторые из этих плодотворных взаимодействий совершаются «на расстоянии вытянутой руки», скажем, когда я делаю покупки в бакалейном магазине (рыночные взаимодействия обсуждаются в главе 9). Впрочем, есть еще один вид взаимодействий – тоже «близкий» и предполагающий непосредственное сотрудничество: вы и я договариваемся добиваться общей цели, даже если она влечет за собой необходимость жертвовать краткосрочными преимуществами. Если бы люди были не способны на такого рода повеление, то не было бы никакого смысла обсуждать принципы морального действия (см. главу 8). Таким образом, данная глава послужит вступлением к последующему обсуждению. Она посвящена тому, в какой мере люди могут сотрудничать ради достижения общего блага в долгосрочной перспективе.
Дилемма
В любом совместном предприятии мой эгоистический интерес понятен: вы должны работать, а я пожинать результаты вашего труда. Иными словами, я хотел бы стать «безбилетником» и «проехаться» за ваш счет. Но если вы станете придерживаться такого же подхода, ничего сделать не удастся.
Человечество стояло перед этой дилеммой со времен своего появления в африканской саванне. Хочу проиллюстрировать этот тезис жизненной историей, действие которой происходит как раз в саванне – потому что именно там естественный отбор заложил биологические основания человеческой природы.
Можно представить следующую ситуацию. Двое наших предков при встрече обсуждают охоту на оленя. Назовем этих предков «вы» и «я». Добыча на охоте коренным образом зависит от того, как каждый из нас сыграет свою роль. Я могу либо сотрудничать, помочь загнать оленя и поучаствовать в разделе добычи, либо мошенничать, дать вам сделать всю работу, а потом украсть добычу. Перед вами такая же самая альтернатива: можете сотрудничать, а можете мошенничать.
Если мы будем держаться вместе, мы получим самую большую добычу – по два оленя на каждого. Но если вы будете жульничать, а я нет, вам достанется три оленя, а я не получу ничего. То же самое произойдет, если я буду мошенничать, а вы нет. Наконец, если мы оба будем жульничать и действовать в одиночку, каждый из нас получит по одному оленю.
Эти четыре варианта показаны в приведенной ниже таблице. Когда мы с вами обсуждаем, идти ли на охоту, мы знаем, что логически возможен любой из этих вариантов поведения. Но прежде чем мы решим, идти ли на охоту, у нас, очевидно, складывается представление о том, какое поведение окажется наиболее вероятным.
Каковы мои ожидания? Если я вас не знаю и у меня нет оснований вам верить, я отмечаю: что бы я ни делал, вы выиграете больше, если будете мошенничать. Потому что, как видно из таблицы, если я буду сотрудничать, мошенничество принесет вам больше (3 оленя вместо 2), а если я смошенничаю, вам
Наоборот, если мы знаем друг друга и доверяем друг другу, мы можем пообещать сотрудничать и ожидать, что нам поверят. В этом случае имеет смысл пойти на охоту, так как каждый из нас получит по два оленя. Вылазка будет стоить затраченных на нее усилий.
Итак, если мы будем верить друг другу, нам откроется больше возможностей – итоговый выигрыш будет больше. Результат сотрудничества – игра с ненулевой суммой, это взаимовыгодная деятельность. Если бы люди не сотрудничали друг с другом, они едва ли выжили в тяжелых условиях саванны – или в дальнейшем в гораздо более холодных регионах. В лучшем случае их жизнь могла бы быть, как выразился Томас Гоббс, «одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна»[211]. Мы выжили, потому что гены дали нам возможность сотрудничать.
Так называемая «дилемма заключенного», которую я здесь описал, постоянно возникает в жизни людей[212]. Иногда уровень доверия так низок, что сотрудничество невозможно – вспомним Европу 1914 года, нынешние Палестину и Израиль или ситуацию на многих рабочих местах и во многих семьях. Но очень часто в жизни вопрос о сотрудничестве встает довольно остро, и люди игнорируют свои краткосрочные личные интересы ради достижения общего блага, от которого выигрывают все стороны.
Сотрудничество окружает нас повсюду. Людям доверяют деньги, хотя их никто не может проверить. В самом деле, системы полной проверки не существует, ибо кто в конечном счете может проконтролировать проверяющих, а также проверяющих проверяющих и т. д.?[213] Тогда как возникает это чудо? Оно происходит благодаря целому набору различных механизмов, одни из которых более эгоистичны по мотивации, другие – более альтруистичны. Это целый спектр, и мы начнем с более эгоистических механизмов.
Наказание
Как указывал Томас Гоббс в XVII веке, зачастую хорошее поведение возникает потому, что плохое подвергается наказанию по суду. Суды обеспечивают исполнение контрактов и наказывают за преступления. Социологи расходятся во мнениях о том, насколько страх наказания сдерживает преступность, так как слишком мало преступников изобличаются[214]. Однако абсолютно очевидно, что число осужденных за преступления влияет на количество регистрируемых преступлений[215], а четкое указание на то, какое поведение преступно, тоже заставляет задуматься, совершать правонарушение или нет.
Но даже в этом случае нравственное поведение возникает по большей части не из страха перед уголовным кодексом, поэтому должны быть способы для добровольного сотрудничества, позволяющие обеспечить достойную жизнь всем сторонам.
Репутация
Во-первых, ценить свою репутацию нас заставляет рациональный расчет. Мы знаем, что есть человек, ищущий того, кто будет сотрудничать, чтобы сложилась взаимовыгодная ситуация. Таким образом, выгодно иметь репутацию человека, готового к сотрудничеству – к работе в команде и исполнению своих обязательств. Мы решаем не брать деньги из кассы, потому что, если нас поймают, новость может распространиться и тогда наши шансы трудоустройства на другую работу снизятся. В данном случае нас заставляет сотрудничать надежда на вознаграждение.
Сотрудничество, конечно, не является безоговорочным. Если нас кто-то обманывает, мы отплачиваем ему той же монетой. Такая стратегия называется «око за око». Если два человека многократно сталкиваются с выбором (см. таблицу выше), наилучшей стратегией будет именно эта – платить той же монетой[216]. Вот почему я сотрудничаю в первом раунде игры, а дальше действую в соответствии с тем, как ведет себя другой человек в предыдущем. Если он был эгоистом в первом раунде, я буду действовать как эгоист во втором и т. д. Люди не всегда выбирают подобную стратегию из логических соображений. В действительности они могут делать это под действием инстинкта, развившегося в ходе естественного отбора.
Таким образом, заинтересованность в построении репутации объясняет значительную часть внешне морального поведения. Конечно же, это изначально эгоистическое явление, и в нем находит отражение человеческий эгоизм, как показывает ряд экспериментов, проведенных Эрнстом Фером и соавт.[217]
Одобрение
Однако за моральным поведением стоит нечто большее, чем чисто рациональный расчет. К возрасту двух лет многие дети побегут успокаивать другого ребенка, которому больно[218]. Люди растут в семьях, и именно там они начинают учиться сотрудничать. Движущей силой в данном случае оказывается желание получить одобрение. Дети хотят одобрения со стороны родителей и других детей. Вы автоматически получаете одобрение от родителей и друзей, если хорошо себя с ними ведете. Добиваясь их одобрения, вы стараетесь вести себя с ними, как можно лучше.
Эта потребность в одобрении – нечто большее, нежели просто желание иметь хорошую репутацию. Она отражает желание пребывать в гармонии с окружающими[219]. (К репутации же, наоборот, можно стремиться, держа в голове вполне безличные цели.) Таким образом, хорошее поведение частично выражает нашу потребность в обществе. Нам нравится иметь добрые отношения не только в качестве средства для достижения других целей (рациональный расчет), но и ради непосредственного удовлетворения, которое они приносят.
Чувство справедливости
Итак, в значительной мере движущей силой нашего поведения является потребность в помощи или положительной оценке со стороны других – сейчас или в будущем. Но в мире с возросшей мобильностью, где люди, с которыми мы связаны, постоянно меняются, сила такой мотивации стабильно падает. Все чаще приходится искать основание для сотрудничества в чем-то ином – например, в нашем нравственном чувстве[220].
Яркое доказательство тому – помощь, которую мы оказываем незнакомым людям. Мы возвращаем потерянные вещи, жертвуем деньги в фонд «Спасите детей» или бросаемся спасать тонущего незнакомца. Почему? У истоков такого поведения лежит глубокое чувство взаимности, которое мы испытываем к другим людям, чувство, что мы должны относиться к ним так же, как хотели бы, чтобы они относились к нам. В основе морали заложено такое представление о справедливости.
У разных людей разная мораль. Примерно у 1 % людей, включая психопатов, лишенных нравственного чувства, она отсутствует[221]. Но у каждого человеческого общества есть концепции добра и зла, справедливости, прав и обязательств[222].
За любой столь универсальной вещью должен стоять генетический элемент, усиленный обучением. Мы находим его у маленьких детей. Сначала они хотят брать все себе (за исключением того, что отдают). Но мало-помалу они признают идею справедливого раздела и начинают выдвигать свои требования, основываясь только на этой идее. Интересно, что в идее совестливости есть очевидный генетический компонент, поскольку она, говоря языком генетики, на 40 % является наследуемой[223].
Конечно, вы можете чувствовать себя счастливее оттого, что ведете себя хорошо. Хотя философ Иммануил Кант полагал, что правильный поступок не должен доставлять удовольствия, магнитнорезонансное сканирование показывает, что все-таки доставляет. В одном из экспериментов группу людей попросили сыграть в игру (см. таблицу на с. 140) на настоящие деньги в серии раундов с одним и тем же противником. Как мы выяснили выше, сотрудничество в ней рискованно, потому что другой игрок может мошенничать. Но когда люди сотрудничали в ответ на сотрудничество со стороны другого игрока, у них начинали реагировать участки головного мозга, которые обычно отвечают за переживания положительного опыта. И это происходило еще до того, как они узнавали, сыграет ли другой игрок честно вместе с ними и получат ли они сами от этого выгоду. В этом отношении добродетель является наградой самой себе. Таким образом, хотя бы иногда наша связь с другими людьми делает нас счастливее, когда мы поступаем хорошо[224].
Если бы все люди были одинаковы, легко было бы придумать объяснение тому, откуда мы «получаем» чувство справедливости. Например, предположим, что главная проблема, с которой сталкиваются люди, как разделить ежедневную порцию пищи между двумя индивидами. Какого рода личности подойдут для этого больше всего? Допустим, что оба потребуют больше половины. Им не удастся договориться, поэтому они могут устроить драку и тогда оба останутся голодными. Теперь возьмем такой тип людей, каждому из которых нужно всего 40 %. В этом случае им легко договориться. Но впоследствии случайная мутация вдруг производит такую разновидность людей, каждый из которых потребует 45 %. Они получат больше еды, чем более скромный тип. С точки зрения эволюции они окажутся сильнее и вытеснят более скромных индивидов. Затем их самих вытеснит тип, которому подходит разделение 50 на 50. Это наиболее амбициозный тип людей, который может выжить на Земле, и эта черта будет передаваться из поколения в поколение[225]. (Мир, населенный такими индивидами, называется «эволюционно стабильным равновесием», а населяющие его люди характеризуются эволюционно стабильной «стратегией».)
Эта теория – весьма «функциональное» объяснение чувства справедливости с точки зрения здравого смысла, встроенное в контекст теории эволюции, основанной на естественном отборе. И умение делиться, конечно же, играло важнейшую роль в нашем выживании в ранний период, когда запасы еды были непостоянными. Это неплохая позитивная теория того, как мы приобрели чувство справедливости. Она объясняет, почему в большинстве людей можно отыскать какое-то представление о приличиях и надежности, чувство того, что мы должны отдавать не меньше, чем берем, и поступать так, как хотим, чтобы поступали с нами.
Однако различия в нравственном чувстве у разных людей огромны. Разве злые люди не процветают, обманывая всех остальных? Как правило, нет. В среднем люди с более развитым нравственным чувством живут лучше других, даже в экономическом отношении[226]. Это происходит потому, что они внушают больше доверия и поэтому на них возлагается больше ответственности. Но так бывает только в том случае, когда людей, заслуживающих доверия, узнают по их поведению в жизни. То, что в целом они ведут себя хорошо, в том числе и с незнакомыми людьми, может быть замечено и способствовать привлечению новых возможностей.
Одна из ключевых черт хорошего поведения заключается в том, что вы соблюдаете условия сделки – если вы сказали, что сделаете, то обязательно сделаете, даже если захотите потом переделать. Это то, что мы называем верностью своим обязательствам. Рассмотрим теперь эту идею.
Верность обязательствам
Как показал наш первоначальный пример с охотой, процветание общества невозможно, если люди не выполняют обязательства; они должны выполнять свои обещания, даже если это им невыгодно. Закон и даже потребность в хорошей репутации – не самые лучшие механизмы для обеспечения исполнения обязательств. Более действенный механизм – внутреннее давление, оказываемое самоуважением, являющимся противоположностью чувства вины.
Итак, вот человек, переживающий внутреннюю борьбу между желанием немедленного удовлетворения и долгосрочным интересом. Кажется, соблазн получения немедленной выгоды глубоко заложен в нашей природе. Было проведено бесчисленное количество экспериментов следующего рода. Людей сначала просили сделать выбор между получением 100 фунтов сегодня и 101 фунта через неделю. Большинство выбирало 100 фунтов сегодня. Затем их просили выбрать между 100 фунтами три недели спустя и 101 фунтом четыре недели спустя. В этом случае большинство выбирало 101 фунт через четыре недели. Таким образом, если вопрос стоит о непосредственном настоящем, люди выбирают немедленное удовлетворение желаний; но, если выбор отнесен к будущему, они занимают более дальновидную позицию[227]. Как представляется, эта потребность встроена в наши гены, поскольку похожие альтернативы предлагались голубям, крысам, собакам, морским свинкам и свиньям с одинаковыми результатами[228].
Настоятельная потребность в незамедлительном удовлетворении своих эгоистических интересов может быть нивелирована более сильным чувством[229]. Для того чтобы побороть потребность в немедленном удовлетворении, может понадобиться нечто большее, чем подсчет долгосрочной выгоды. Подействовать может сильное нравственное чувство. А это чувство в среднем приносит нам выгоду в долгосрочной перспективе, делая нас более надежными.
Тех, кто наделен нравственным чувством, другие люди узнают по тому, что они делают, как выглядят и что говорят. В психологических экспериментах с играми, требующими сотрудничества, люди, которым заранее дается полчаса на то, чтобы поговорить с незнакомыми игроками, обычно неплохо предсказывают, насколько хорошо те будут себя вести во время игры[230]. Люди неплохо разбираются в том, кому можно доверять, а кому нет.
Доверие играет ключевую роль в любом предприятии, и выполнение любого долгосрочного контракта основано только на приверженности общей цели. Это действует в бизнесе, в дружбе и в браке. К сожалению, рост индивидуализма привел к появлению краткосрочной формы
В своем «Трактате о семье» лауреат Нобелевской премии Гэри Беккер из Университета Чикаго объяснил, что и брак, и его продолжительность определяются простыми договорными принципами[232]. Люди женятся, потому что каждый из них предпочитает быть женатым на партнере, а не жить один; когда кто-либо из партнеров предпочитает жить один, брак заканчивается.
В обстановке постоянной реоптимизации неудивительно, что, как мы видели, люди в меньшей степени удовлетворены своим браком. Кроме того, это ясно показывает, что, когда супруги организуют свои отношения по принципу «ты мне, я тебе», брак приносит им меньше удовлетворения, чем когда он основан на том, чтобы отдавать[233]. Это относится и к мужчинам, и к женщинам. Данные также показывают, что, когда один из супругов что-то делает, а второй делает что-то в ответ, первый супруг получает меньше удовлетворения, чем когда нет прямого взаимного обмена[234]. Так происходит потому, что, когда отдаешь, это приносит удовлетворение и, возможно, даже большее, чем когда берешь.
Больше всего нам важно знать, что наш партнер испытывает достаточную эмоциональную приверженность предприятию. Если это так, мы знаем, что он останется верен отношениям, даже если краткосрочная выгода будет подталкивать его к тому, чтобы из них выйти. (Обещания, которые даются во время церемонии бракосочетания покрывают
Во всех слоях общества хорошее поведение одного человека заставляет других людей тоже хорошо себя вести. Интересный пример приведен в исследовании 1968 года, в котором на улицах Манхэттена оставляли бумажники с личными ценностями, а также 2 долларами наличными и чеком на 26 долларов 30 центов, выписанном на
Таким образом, помимо эгоизма, в нас также есть и искра добра, дающая возможность сотрудничать в достижении общего блага. Но некоторые говорят, что мы можем объединять наши усилия только в борьбе с какой-то другой группой. Так ли это?
Трайбализм
Когда наши предки из каменного века объединялись, часто они делали это для борьбы с другим кланом[236]. Воинственность представляется чертой, присущей большинству первобытных обществ. Как показывает график на с. 154, у множества первобытных народов, относительно которых у нас имеются данные, более 20 % всех умерших мужчин погибли на войне[237]. Наоборот, в Европе и США на две мировые войны приходится только 2 % смертей мужчин в XX веке, даже если мы будем включать последствия болезней и голода, пережитых в военное время.
Иными словами, идея мирного «благородного дикаря» – это миф. Таким же мифом является идея мирной старой доброй Англии в эпоху Средневековья. Семь столетий назад количество убийств в Англии в 20 раз превышало нынешний уровень[238]. То есть среди группы людей, с которыми мы можем мирно сотрудничать, наблюдается рост.
Но все равно трайбализм глубоко заложен в нашей природе. Знаменитый эксперимент, устроенный психологом Мазуфером Шерифом, это демонстрирует. Группа детей 11 и 12 лет отправилась в поход. Первоначально их всех поместили в одну палатку, и они все подружились. Но затем их разместили в двух разных палатках, разлучив большинство сложивших дружеских пар. Группы из разных палаток вскоре начали задирать друг друга. Дети начали ненавидеть своих бывших друзей и преувеличивать достоинства новых. Этот процесс групповой идентификации был совершенно спонтанным. Со временем в каждой из групп выделился более жестокий лидер. Никакие переговоры или неформальные встречи между членами конкурирующих группировок не могли преодолеть развившуюся враждебность по отношению друг к другу.
В конце концов выйти из тупика позволила проблема, решение которой могло быть достигнуто только через совместную работу обеих групп: грузовик с едой застрял в грязи и всем пришлось его вытаскивать. После этого мальчики неожиданно проголосовали за то, чтобы отправиться домой в одном автобусе[239]. Общие трудности замечательным образом способствуют сотрудничеству.
Таким образом, Гоббс ошибался. Нашу борьбу друг с другом останавливает не то, что мы боимся высокой власти. Как мы отмечали выше, к сотрудничеству друг с другом людей могут подтолкнуть многие другие мотивы, помимо страха наказания: стремление заработать репутацию, получить одобрение, а также, в разной степени, чувство справедливости. Это мотивы, которые могут привести к расширению круга сотрудничества, отчего можем выиграть мы все.
В конечном счете большинство людей наделено нравственным чувством. Они могут абстрагироваться от своих интересов и подумать, что справедливо для группы в целом. Они также могут расширить представление о своей группе, включив, как мы смеем надеяться, интересы всего человечества.
Итак, что мы можем сделать, чтобы улучшить нашу жизнь? Этот вопрос рассмотрен в остальной части книги:
• Во-первых, я определю нашу цель: четкая концепция общего блага, которую мы все можем принять и ради которой можем работать.
• Затем я задамся вопросом, подходят ли существующие экономические идеи для достижения этой цели.
• После этого предложу конкретные общественнополитические меры, направленные на увеличение счастья.
• Наконец, я собираюсь обратиться к частной, внутренней жизни и рассмотреть вопрос о том, какие источники утешения мы можем найти, чтобы поднять себе настроение.
Один из тестов на счастье состоит в том, чтобы выяснить, насколько дружественным вам кажется окружающий мир. Нам нужны друзья вовне и внутри нас самих. Я рассмотрю обе эти потребности.
Часть 2
Что можно сделать?
Глава 8
Наибольшее счастье: такова цель?
Создавайте все счастье, какое только можете создать, устраняйте все несчастье, какое только можете устранить.
Иеремия Бентам начинал как юрист. Но его привело в ужас отсутствие рационального основания у той мешанины законов и наказаний, которая существовала в то время: человека могли повесить за кражу овцы. Бентам настаивал, что все законы и даже правила морали должны основываться на некотором объединяющем принципе. Иначе как они смогут не вступать в противоречие друг с другом?
В качестве такого принципа он предложил, чтобы все законы и все действия были направлены на то, чтобы производить наибольшее возможное счастье. Общество, говорил он, хорошо настолько, насколько счастливы его граждане. Таким образом, закон хорош, если он увеличивает счастье граждан и уменьшает их несчастье; если он этого не делает, то он плох. То же самое верно в отношении правил морали: их предназначение – увеличивать наше общее счастье. На самом деле, о любом решении, общественном или частном, следует судить с точки зрения его воздействия на счастье тех, кого оно затрагивает, в равной мере учитывая каждого. Это принцип «наибольшего счастья»: правильное действие – то, которое производит наибольшее общее счастье[241].
Хотя эта благородная идея лежала в основе значительного социального прогресса в течение двух последних столетий, она также стала объектом серьезной критики. Иными словами, мы имеем теперь такое общество, в котором нет серьезного философского основания для публичной политики или частной морали. Прагматичные политики утверждают, что делают то, «что работает», но работает ради чего? Мы испытываем серьезную потребность в ясной концепции хорошего общества и благих действий.
Я полагаю, что идея Бентама была верной и что мы должны бесстрашно взять и применить ее к нашей жизни. Вы, конечно, можете согласиться со многим изложенным в данной книге, не соглашаясь с Бентамом. Но четкая идея придает силы благим намерениям.
Принцип Бентама затрагивает два разных вопроса: вопрос справедливости и вопрос счастья. Идея справедливости заключается в том, что все одинаково важны. Я не важнее вас, и ваше «благо» так же важно, как и мое. Мы обсуждаем это в последней главе. Другая идея состоит в том, что счастье является самой главной целью. Так ли это?
Общественное благо
Почему мы должны принять наибольшее счастье в качестве цели для нашего общества? Почему эта, а не какая-нибудь другая цель или даже множество целей? Как насчет здоровья, независимости, самореализации или свободы? Проблема нескольких целей в том, что они могут вступить в конфликт друг с другом и тогда нам придется этот конфликт урегулировать. И поэтому мы, естественно, ищем какую-то одну конечную цель, которая позволить нам судить обо всех остальных целях в зависимости от того, какой вклад они вносят в ее достижение.
Счастье является такой конечной целью, потому что, в отличие от всех остальных целей, его благой характер самоочевиден. Если нас спросят, почему счастье важно, мы не сможем привести дополнительную, внеположную причину. Оно важно – и все[242]. Как сказано в американской Декларации независимости, это «самоочевидная» цель.
Наоборот, если я спрошу вас, почему вы хотите, чтобы люди были здоровее, вы, вероятно, укажите причины: люди не должны испытывать боли и т. д. Точно так же, если я спрошу вас о независимости, вы ответите, что людям будет лучше, если они сами станут контролировать свою жизнь. Аналогично свобода – это хорошо, потому что рабство, тюремное заключение и тайная полиция приводят только к несчастью.
Таким образом, здоровье, автономия и свобода – это «инструментальные» блага: мы можем привести дополнительные, не окончательные причины того, почему мы их так ценим. И поэтому мы иногда готовы пожертвовать одним из этих благ ради другого. Для обеспечения безопасности на улицах мы изолируем преступников (независимость гражданина против свободы преступника). Чтобы снизить неграмотность, мы взимаем налоги (самореализация против экономической свободы).
Чтобы способствовать наибольшему счастью, нам, очевидно, требуется понять, какие условия влияют на счастье людей и в какой степени. Теперь это становится эмпирически возможно. Мы рассмотрели некоторые свидетельства в главе 5, а семь основных факторов, влияющих на счастье, были схожи с личными «способностями», которые нобелевский лауреат Амартья Сен предложил в качестве целей публичной политики[243]. Но пока мы не обоснуем наши цели тем, как действительно себя чувствуют люди, есть реальная опасность патернализма. Мы ни в коем случае не должны говорить, что это делается вам во благо, даже если ни вы, ни другие никогда не почувствуете себя от этого лучше. Наоборот, если мы хотим измерить качество жизни, наши измерения должны основываться на том, как на самом деле чувствуют себя люди.
О дивный новый мир?
Но разве нет более важных вещей, чем то, как чувствуют себя люди – хорошо или плохо? Как насчет амбиций и стремлений? Разве принцип наибольшего счастья не призывает к жизни в удовольствии, как у лотофагов?[244] На самом деле, если бы все любили есть лотосы и мы смогли бы организовать такую жизнь для всех, это был бы неплохой исход: миллионы несчастных во всем мире сочли бы это благословенным деянием.
На самом же деле счастье людей, питающихся лотосами, едва ли продлилось долго. Как мы видели, люди обычно ставят перед собой цели, предполагающие какие-то сложности, и счастье зависит от целей, одновременно удаленных, но достижимых. Цели придают жизни смысл. Однако разумный человек выбирает цели, движение к которым приносит ему удовольствие. Нет особого смысла в стремлении к вещам, которые не приносят радости, и большинство людей к ним не стремится. Те же, кто стремятся, в конце концов впадают в депрессию.
А что, если бы существовал наркотик или машина, которая могла бы заставить вас почувствовать себя счастливее даже в отсутствие цели? В романе Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» люди принимают для этого
А как насчет воображаемой «машины счастья» гарвардского философа Роберта Нозика?[245] Эта гипотетическая машина могла бы давать виртуальный опыт, внушающий индивиду, что он действительно живет приятной и потому активной жизнью, хотя на самом деле он остается в состоянии покоя. Если бы вам предложили такую возможность, разве бы вы не подключились, спрашивает Нозик? Конечно, многие люди отказались бы, по целому ряду причин. Они бы не поверили, что машина действительно дает обещанное, и потому предпочли бы сохранить свою реальную независимость. Или же у них были бы обязательства перед другими людьми, которые они не могли бы выполнять, находясь в состоянии покоя. И так далее. То есть это слабый опыт, в особенности потому, что он описывает ситуацию, настолько далекую от реальности, что в этом случае мы бы стали совершенно иными живыми существами.
Частная этика
Таким образом, идея наибольшего счастья придает правильную направленность публичной политике и является подходящим критерием для частных этических решений. Когда я не знаю, как поступить, я должен стремиться к наибольшему счастью всех людей, в равной степени учитывая счастье каждого. И в демократическом обществе, где люди определяют публичную политику путем голосования, не следует предлагать для публичной политики цель, которую люди не могут сделать целью и своего частного поведения.
Здесь нам потребуется краткий экскурс в историю. Очевидно, что правила частного поведения придумали не философы и не мыслители. В предыдущей главе мы обсуждали, как люди приобрели правила взаимодействия друг с другом, приведшие к выживанию и росту численности нашего вида. Эти правила передавались через взаимодействие между нашими генами и социальным обучением. Тем самым мы выработали базовые правила, требующие выполнять свои обязательства, говорить правду и считаться с другими людьми. Люди различаются по степени приверженности данным принципам, но чаще всего мы применяем их почти не задумываясь.
Однако иногда нам приходится задумываться. Например, я мог обещать дочери прийти к ней на игру, но мою мать забрали в больницу. Как мне использовать свое время – сдержать обещание или проявить внимание к матери? Очевидно, мне следует разобраться, кого я сделаю несчастнее, если не приду. Это решение Бентама[246].
Этические принципы должны охватывать нечто большее, чем только запреты. Они должны подсказывать, как использовать наше время и таланты. Возьмем важнейший вопрос о том, какую профессию выбрать. Разумеется, я должен подумать о том, что мне нравится, но я также должен учесть, что важнее всего для благополучия других. Обычные «правила морали» мало чем помогают при столь фундаментальном моральном выборе, а это одно из важнейших моральных решений, какие человек принимает в жизни. Упущение может оказаться хуже принуждения.
Или возьмем проблему семейных конфликтов и распада семьи. Как еще их можно рассматривать, как не с точки зрения чувств и благополучия всех заинтересованных лиц?
Но почему я должен считаться с чьим-то еще счастьем, кроме моего собственного? Это один из древнейших вопросов философии. С одной стороны, мне бы хотелось, чтобы все остальные вели себя неэгоистично, тогда как я вел бы себя как эгоист. Эта часть моей личности хотела бы считаться только с моими собственными чувствами. Но у меня также есть нравственное чувство, указывающее, что я должен смотреть на вещи шире. Я чувствую, что есть вещи, которые я должен делать, и я размышляю о них, становясь на точку зрения «беспристрастного наблюдателя»[247]. Когда я задумываюсь о том, как поступить, я спрашиваю, какой набор исходов покажется наилучшим кому-то другому, кроме меня и людей, заинтересованных в моем решении. Этот беспристрастный наблюдатель, будучи и сам человеком, знает, что все хотят быть счастливыми, и, следовательно, судит обо всех исходах с точки зрения общего счастья всех заинтересованных лиц.
Принцип беспристрастности или анонимности имеет фундаментальное значение для всех моральных идей. В ситуации, затрагивающей А и Б, морально правильное действие для А должно быть в одинаковой степени независимым от того, А вы или Б. Это золотое правило Нового Завета:
Конечно, некоторые из нас нравственнее других. Таким образом, реалистический взгляд на то, что такое счастье, следующий: я считаюсь с другими людьми, частично из чистого эгоизма (ожидая, что они ответят мне тем же), частично из искреннего сочувствия, а частично из принципа. Почти никто не ведет себя настолько хорошо, как предписывает беспристрастный наблюдатель. Но все же большинство из нас ведет себя лучше, чем могли бы в противном случае, потому что мы думаем о моральных принципах. Вот почему эти принципы так важны. Они также могут принести подлинное утешение. Если мне не удастся получить работу и она достанется другому компетентному соискателю, я могу рассудить, что мое разочарование уравновешивается его радостью.
Поделиться книгой: