Помоги проекту - поделись книгой:
Как считал известный российский византинист Ф. И. Успенский, «если это предание и не имеет под собой реальной почвы, то, во всяком случае, характеризует настроение первоначальных деятелей и политическую миссию мусульманства»[76].
О. Г. Большаков, разбирая ситуацию с этими письмами, замечает что как бы скептически мы ни относились к достоверности сообщений средневековых историков, «приходится признать по крайней мере один случай несомненного серьезного контакта с правителем страны за пределами Аравии — с «ал-Мукаукисом», наместником Египта Георгием»[77].
Даже если посчитать, что послание Мухаммада было отправлено Ираклию, тот оставил его без ответа. Но уже через несколько лет Византийский император явственно ощутил мощь мусульманской армии.
Летом 629 г. Ираклий с большим войском прибыл в Сирию с целью наведения порядка в освобожденных от персидской оккупации районах. Тогда же на храме Гроба Господня состоялось торжественное водружение креста. Из Иерусалима были изгнаны все евреи, которым было запрещено проживать в радиусе трех миль от него. Казалось бы, порядок восстановлен. Палестина вновь под властью Византии.
Но именно в это время Мухаммад измененил отношение к «людям Писания», под которыми подразумеваются иудеи и христиане, религии которых пользовались, до этого, уважением Мухаммада.
По мнению О. Г. Большакова, произошло это после завершения хаджа 9 г. хиджры (630 г.). Тогда-то и появились айаты, призывающие бороться с ними как с язычниками. Так в суре 9 «ат-Тауба («Покаяние») читаем буквально следующее:
29. Сражайтесь с теми, которые не веруют в Аллаха и в Последний день, которые не считают запретным то, что запретил Аллах и Его Посланник, которые не исповедуют истинную религию, пока они не станут собственноручно платить дань, оставаясь униженными.
В следующих двух айатах с осуждением излагается вероучительная система иудеев и христиан, хотя и весьма примитивно, но, видимо, понятная для окружения Мухаммада:
30. Иудеи сказали: «Узейр (
31. Они признали господами помимо Аллаха своих первосвященников и монахов, а также Мессию, сына Марьям
Так был дан толчок к борьбе с христианским миром, с Византийской Империей. Спокойствие оказалось кажущимся. Уже в 636–641 гг. византийские провинции на Востоке были захвачены арабами, а император Ираклий I не смог остановить мусульман. Началась долгая и кровопролитная война между византийскими христианами и мусульманами, которых, как мы уже писали, называли общим именем — сарацинами, впоследствии это название перешло и на турок-сельджуков.
О. Г. Большаков создал великолепный аналитический очерк истории этого значимого геополитического региона. С момента вхождения Мухаммада в историю разительно изменился облик Переднего Востока. Ислам наложился на все предшествовавшие ему древние культуры и народности
Востока, включил их в свой состав и, после утверждения своего господства над ними, дал им новый Закон, изложенный в Коране. К моменту смерти Мухаммада (632 г.), он был уже господином всей Аравии. Его войска устремляли свои взоры на Запад, намереваясь нести учение своего пророка и туда.
Это дело продолжил Омар (Умар), друг и советник Мухаммада, который в 638 г. вступил в Иерусалим. Через двадцать лет после смерти Мухаммада Халифат полностью поглотил сасанидский Иран и значительную часть Византийской империи. К 700 году вся римская Африка оказалась под властью арабов. Через 11 лет они захватили часть Испании, а в 20-е гг. VIII столетия их держава уже простиралась от Пиренеев до Индии.
Завоеватели столкнулись в покоренных странах с высокоразвитыми культурами, которые были ими сохранены и использованы себе на потребу. Это были древнейшие культуры в мире, слившиеся воедино благодаря влиянию древних греков и римлян, позднее заложивших фундамент христианско-западноевропейской культуры. Существовало два важнейших и крупнейших культурных центра, один из которых был расположен между Тигром и Евфратом, а другой — в Египте. То, что было расположено между ними, являлось яблоком раздора между господствовавшими державами.
Такое состояние могло оказаться для них чрезвычайно опасным в случае, если бы оба соседних государства, объединенные в одних руках, проводили единую политику. Во все времена, как тогда, так и ныне, Палестина в такой ситуации оказывалась как бы между двумя жерновами. Сегодня мы даже не можем представить себе, насколько богатой и процветающей была эта страна, поскольку ее находившееся под плохим управлением хозяйство пришло за последние столетия в глубокий упадок, причем оказалась практически уничтоженной древняя оросительная система, а население почти полностью вымерло. В позднеримскую эпоху в этой сегодняшней пустыне существовало бесчисленное множество древних городов с сотнями тысяч жителей. Уже тогда в них находились блестящие университеты — центры утонченного позднеантичного образования. Даже земли вокруг нынешнего Багдада были населены христианами и относились к числу самых древних христианских земель.
Хотя исламское завоевание порой не обходилось без жестокостей, новые владыки быстро приспособились к изменившейся ситуации, а через несколько поколений полностью растворились в местном населении. До самого начала эпохи Крестовых походов на Среднем Востоке существовало бесчисленное множество мелких государств, не имевших между собой ничего общего, кроме магометанской веры и арабского языка. Этот государственный и священный язык, на котором велось судопроизводство и был записан Коран, объединял все исповедовавшие ислам народы от Индии до Испании. У мусульман было то, чего тогда так не хватало Западу — чувство единства и относительно спокойного существования. На протяжении столетий мирной жизни во многих мусульманских землях культура достигла высочайшего расцвета. Жители мусульманских городов — потомки арабских завоевателей, слившиеся с местным населением — стали настолько изнеженными, что стали вести военные действия руками наемных солдат.
Если попытаться вкратце описать повседневную жизнь мусульман Переднего Востока в IX–XI вв., в период, предшествовавший Крестовым походам, то есть в то самое время, когда в Палестине активно появляются военные братства, основывающие странноприимные дома (госпитали), то перед нами предстает картина, повторяемая во многих исторических исследованиях.
Каждый юный мусульманин той эпохи, достигший семилетнего возраста, обязан был посещать бесплатную начальную школу при местной мечети, обучение в которой длилось 5 лет. Причем существовали и отдельные начальные школы для девочек. После окончания начальной школы ученик мог продолжать учебу в средней школе. Обучение в ней также было бесплатным. При соответствующих талантах молодые люди продолжали обучение в одной из высших школ, наиболее престижными из которых считались университеты Багдада и Каира. Обучение в этих университетах значительно облегчалось наличием превосходных библиотек. Административные органы, требовавшие многочисленных высокообразованных чиновников, например, налоговая служба, здравоохранение, палаты мер и весов, почтовое ведомство и др. не испытывали недостатка в квалифицированном персонале, рекрутировавшемся из выпускников исламских высших учебных заведений[79].
Особо важным достижением тогдашних мусульманских государств являлась высокоразвитая система здравоохранения. Ее наличие было абсолютно необходимым для таких огромных городов, как Каир или Багдад. Но и в других мусульманских государствах той поры имелись больницы, странноприимные дома, сиротские приюты, дома престарелых и даже лечебницы для душевнобольных. При этом все социальные заведения были устроены отдельно для женщин и для мужчин. В них царил образцовый порядок. Врачи, имевшие законченное образование, ежедневно посещали больных. В перерывах между визитами врачей о пациентах заботился санитарный персонал. О больных пациентках заботились женщины-врачи, также имевшие специальное образование, и квалифицированные санитарки. У каждого больного имелась собственная койка. Уже в 923 г. один из сарацинских министров распорядился открыть ведомственную больницу специально для служащих своего министерства. Труд врачей облегчался ярко выраженным стремлением тогдашних мусульман к чистоте и гигиене. Так, по сообщения арабского писателя Ибн Джобейра, жившего в Дамаске в эпоху Саладина, «в этом городе имеется около 100 общественных бань, а в пригородах — более 40 зданий для совершения омовений. Все они снабжены проточной водой»[80].
В эти густо населенные земли постоянно совершали вторжения чужеземные завоеватели, приходившие чаще всего из глубин Азии. Однако, осев на завоеванных территориях, они в скором времени утрачивали свой воинственный дух. Тем не менее, у жителей Переднего Востока было прекрасное вооружение, и это не удивительно, ведь они были знакомы со всеми видами металлов и металлообработки. Им давно был известен и порох, хотя они еще не использовали его для стрельбы. Подобно западным рыцарям, сарацинские воины носили панцирные рубашки, под которые поддевали куртки из двух слоев фетра. Огромной популярностью пользовались спортивные состязания всех видов, упражнения с оружием, скачки и поединки между всадниками, одетыми в панцири.
Несколько слов следует сказать о взаимоотношениях, которые складывались между местными христианами и мусульманскими завоевателями. Чем дольше последователи этих двух религий жили бок о бок друг с другом, тем большую терпимость они проявляли друг к другу. Дело зашло так далеко, что практически все государственные должности (кроме должности «кадия», то есть судьи, остававшейся привилегией исключительно мусульман) оказались доступными для исповедующего любую религию. Мусульманские владыки имели даже визирей (первых министров), исповедовавших иудейскую веру. Поэтому поток христианских паломников в Иерусалим, не иссякавший никогда, всегда был желанным для мусульман — прежде всего из-за денег, получаемых ими от паломников. В XI в. христианские святыни Иерусалима посещало до 20 000 паломников ежегодно. Порой в магометанских городах даже строили новые христианские церкви. Многие христианские монастыри пользовались среди мусульман большой популярностью, поскольку монастырские виноделы занимались распивочной торговлей запрещенным для магометан вином. С другой стороны, мусульмане нередко также совершали паломничества и посещали христианские церкви, чтобы поклониться выставленным там реликвиям.
Если сравнить ситуацию, существовавшую в Святой Земле до начала эпохи Крестовых походов, с положением в Центральной Европе, то Европа окажется отнюдь не в выигрышном положении. Городов в Европе почти не было. А те немногие города, которые сохранились там с античных времен, насчитывали не более 10 000 жителей каждый. Единственными сохранившимися оазисами культуры были монастыри, хотя далеко не все их обитатели умели читать и писать. Библиотеки даже старейших и крупнейших монастырей редко могли похвастаться более чем несколькими сотнями томов. До нас дошла дарственная грамота норманнского короля Англии Вильгельма II, выданная им в 1091 г. одному из английских монастырей. Сам король, его герцоги и другие вельможи, в том числе и архиепископ, вместо подписей поставили под дарственной грамотой кресты, под которыми составитель дарственной подписал имена дарителей.
Для сравнения приведем любопытный, и весьма характерный пример, о котором пишут практический все византинисты. Согласно воспоминаниям дочери византийского императора Анны Комнины, она в том же самом 1091 г., т. е. еще за пять лет до начала Первого крестового похода, на досуге развлекалась чтением Платона и Аристотеля[81]. Вот какой контраст наблюдался в то время между цивилизациями Запада и Востока[82].
Итак, с первой четверти VII в. началось постепенное завоевание мусульманами Сирии и Палестины.
В 638 г. осаде подвергся Иерусалим, который «и по своему укрепленному положению, и по своему исключительному значению в христианском мире составлял предмет особенного внимания со стороны арабов и потому, что как место Гроба Господня он имел священное значение и для мусульман», — писал Ф. И. Успенский[83]. Только голод принудил жителей города к переговорам с халифом Омаром, которые начал иерусалимский патриарх Софроний.
Анализируя последствия взятия Иерусалима Ф. И. Успенский отмечал, что сдача города произошла на весьма выгодных условиях для христиан, но понять все подробности нелегко, так как известный акт, излагающий привилегии, предоставленные Омаром Иерусалиму, вряд ли можно считать подлинным документом Омара. В то же время не подлежит сомнению то, что сам Омар присутствовал при заключении договора с христианами. Предание повествует, что патриарх Софроний поставил непременным условием сдачи Иерусалима личное присутствие наместника пророка, и что Омар, якобы его согласился исполнить. Простота в общении и суровый образ жизни халифа произвели большое впечатление на христиан города, когда они увидели, как Омар — повелитель сильного государства — путешествует на верблюде, довольствуясь самым необходимым для удовлетворения своих потребностей: мешок с рисом и финиками и сосуд с водой. Омар посетил Иерусалим и сделал распоряжение о постройке знаменитой мечети на месте прежнего храма Соломона. Тогда же патриарх Софроний получил письменное ручательство (актинамэ).
Спор о подлинности этого документа идет давно. Некоторые западные историки, как писал автор интереснейшего дореволюционного исследования «Латинская иерусалимская патриархия эпохи крестоносцев» А. П. Попов, «не приводя достаточных оснований, высказывают сомнение относительно подлинности грамот Омара и самого Магомета. Но в пользу подлинности этих грамот говорит признание их всеми последующими арабскими халифами и турецкими султанами, о даровании этих грамот говорят сами арабские историки и, наконец, в пользу подлинности, — по мнению А. П. Попова, — свидетельствует и полное соответствие содержания грамот положению христиан того времени»[84].
Известный российский ориенталист Н.А. Медников также считал, что версия с приездом Омара в Палестину специально для подписания договора с Иерусалимом по просьбе осажденных — тоже следствие какого-то позднего переосмысления событий[85]. Современный историк халифата О. Г. Большаков так же отмечает, что эта версия давно признана несостоятельной[86].
Даже если предположить, что актинамэ Омара легендарно, тем не менее, мы считаем вполне возможным привести его текст полностью. Да, оно могло быть составлено значительно позже. В таком случае, оно представляет еще больший интерес как одна из многочисленных подделок средневековья, изготовленная, скорее всего, в Византии. Этот документ нужен был для обоснования международного значения власти иерусалимского патриарха именно восточного (православного), не западного (католического) исповедания. Трудно установить дату создания этого документа, мы не решаемся даже давать ее предположительные хронологические рамки, но то, что надобность в нем появилась после прихода к власти новой мусульманской династии, ужесточившей жизнь христиан в Палестине, не вызывает никакого сомнения. Сделать это было не трудно, поскольку в памяти сохранялось предание о существовании некоей договоренности Омара с иерусалимским патриархом. Мы приводим текст актинамэ Омара по переводу, помещенному в книге А. П. Попова:
Во имя Бога Всемилостивого и Всемилосердного!
Омар сын Хаттаба
Благодарение Богу, соделавшему нас славными чрез ислам (богопре-данность), и почтившему чрез веру, и помиловавшему чрез пророка Его Магомета, — да прославится в нем Бог, мир да будет с ним! — и приведшему нас от язычества, и собравшему нас чрез него от рассеяния, и соединившему наши сердца, и давшему нам победы на врагов, и утвердившему нас над городами и соделавшему нас совозлюбленными братьями. Итак, возблагодарите Бога, рабы Божии, за столь великую милость.
Это — моя грамота, Омара, сына Хаттаба, и дана досточтимому и уважаемому патриарху царского народа Софронию на горе Елеона, в месте святого Иерусалима, как договор и обещание, имеющие в виду подданных — иереев, иноков и инокинь, где бы и когда бы они ни находились, чтобы они имели от нас обеспечение, ибо так как подданный несет податные повинности, то нужно, чтобы они имели от нас охрану и покровительство, от нас — верных и от тех, которые после нас будут царствовать; чтобы отняты были от них поводы к притеснению их, ради того повиновения и послушания, которые они проявили; чтобы это было обеспечением для них и для церквей их, и для монастырей их и для всех подведомственных им остальных мест поклонения, в самом Иерусалиме и вне его находящихся, таких как Камами[87] и в Вифлееме великая церковь Рождества Иисуса, — да будет с Ним мир! — и пещера, имеющая три двери, южную, северную и западную; чтобы это было обеспечением и для остальных, находящихся там, христианских народов: грузин, абиссин и тех, которые приходят для поклонения, франков, коптов, сирийцев, армян, несториан, яковитов и маронитов, подведомственных означенному патриарху, и он да будет предстателем и вождем для них: так как награждены были милостью от честного и возлюбленного пророка, от вышнего Бога посланного, и осчастливлены печатью его руки, в оной (грамоте)[88] повелел он, что бы мы имели благосклонность к ним и оказывали покровительство. Точно так же и мы — верные благодетельствуем им, ради милости и чести облагодетельствовавшего их. А по сему: да будут они свободны от хараджа, от кафари и избавлены от всех притеснений и повинностей как на суше, так и на море, и входящие в Камаме и в остальные места поклонения ничего да не платят. Остальные же из назарян (христиан), приходящих в Камаме для поклонения, должны давать каждый из них патриарху одну драми серебра и одну треть драми.
Всякий верный, всякая верная да блюдет то, что мы повелели в настоящей грамоте, царь ли то будет, судья ли, или вождь, власть имущий на земле, богатый ли, бедный ли из правоверных мужей и жен. Дано же им настоящее наше ручательство в присутствии собрания досточтимых друзей: Абдаллы, Османа — сына Аффана, Саеда — сына Зеида, Абдиррахмана — сына Ауфа и остальных братий и уважаемых друзей.
И так, да уверится каждый в написанном в настоящей нашей грамоте и поступает по сему, оставляя ее опять в руках их.
Да будет же восхвален Бог и да дарует Он мир господину нашему Магомету, роду его и сподвижникам его! Благодарение Богу, Господу миров! Всесильный Бог — наш наилучший заступник.
Дано в 20-й Реби-уль-евела 15-го Геджры.
Всякий, кто будет читать настоящее наше ручательство и преступит его, тот от ныне и до судного будет преступником против завета Бога и ненавистен возлюбленному посланнику Его[89].
Согласно этому актинамэ халифа Омара основные права были переданы греческому иерусалимскому патриарху, отсюда именно все последующие греческие иерусалимские патриархи, становились главами всех местных и приходящих восточных (православных) и неправославных христиан, которые в пределах Палестины становились подвластными ему, а он их главой и покровителем.
Текст актинамэ, как мы видим, недвусмысленно утверждает права именно греческого патриарха не только на все главные святыни: храм Гроба Господня в Иерусалиме и Рождества Христова в Вифлееме, но и на все другие подвластные патриарху храмы и монастыри не только в самом Иерусалиме, но и за его пределами. Кроме того, все принадлежащие другим, перечисленным в грамоте, народам (грузинам, абиссинам, франкам, коптам, сирийцам, армянам, несторианам, яковитам и маронитам) храмы и монастыри также признавались неприкосновенными.
Иерусалимская церковь получает свободу от податей «хараджа» и «кафари», а так же и от всех притеснений и повинностей как на суше, так и на море. Освобождаются от всяких поборов со стороны мусульман и все паломники, прибывающие к св. Гробу. Последний обязуются лишь давать патриарху одну драми серебра с третью, что было, скорее всего, необходимо, для того, чтобы в иерусалимском первосвященнике все видели хозяина святых мест и осознавали во время пребывания в святом городе и на земле Палестины не только свою духовную зависимость от него, но и материальную.
Ф.И. Успенский также считал, что приведенное выше актинамэ не подлинное, но видимо Омар все-таки заключил с Софронием какой-то письменный договор, текст которого до нас не дошел. Именно его содержание давало христианам в Святой Земле многочисленные привилегии, которые сохранялись в течение многих столетий. Так, христианам сохраняют жизнь и имущество, «храмы их являются неприкосновенными, они пользуются свободой исповедания своей веры, но не препятствуют из своей среды переходить в мусульманство. Как подданные калифа они должны платить наложенную на них подать. В сущности, это весьма важные привилегии, гарантирующие жизнь и свободу вероисповедания, на основании которых впоследствии христиане могли приобрести себе и некоторые гражданские права»[90].
В. В. Бартольд высказывал некоторое сомнение в правдивости мусульманских преданий о действиях в Иерусалиме халифа Омара, ссылаясь на тот факт, что после смерти Софрония иерусалимский престол оставался вакантным в течение 29 лет. И только с воцарения в 661 г. халифа Му’авии (661–680) им был назначен первый после Софрония иерусалимский патриарх[91]. Однако, легенда о договоре Омара оказалась не только передаваемой из поколения в поколение, но и весьма действенной, не раз спасавшей христиан Иерусалима от мусульманских притеснений.
В известной арабской хронике XIV в. «Мутир аль Джираб», опубликованной Ги Лe Странжем в 1890 г., приводится описание общения Омара с иерусалимским патриархом:
… Когда халиф Омар завоевал Святой город <…>, он сказал патриарху: «проводи нас к храму Давида». Патриарх согласился. Тогда Омар,
препоясанный мечом, и четыре тысячи соратников <Пророка>, которые прибыли вместе с халифом в Иерусалим, также вооруженные мечами, пошли впереди, а мы все — арабы, достигшие Святого города, последовали за ними, и никакого оружия, кроме мечей, не было на нас. И патриарх шел впереди Омара вместе с соратниками, а мы шли позади халифа. Так мы вошли в Святой город.
Патриарх привел нас в Церковь и сказал: «Это храм Давида». Омар посмотрел вокруг и задумался, затем он сказал патриарху: «Ты лжешь, Пророк описывал мне храм Давида, и это не он». Тогда патриарх повел нас в Сионскую церковь и снова сказал: «Вот храм Давида». Но халиф отвечал ему: «Ты лжешь». Тогда патриарх повел нас дальше, пока мы не подошли к Хорам а-Шарифу[92] и не достигли ворот, названных позднее Ворота Мухаммада. Ступени этих ворот, как и все пространство Хорам а-Шарифа, были покрыты нечистотами, заполнявшими даже улицу, на которую выходили ворота. Патриарх сказал Омару: «Дальше можно только ползти на локтях и коленях», и он первым опустился на колени, за ним последовал Омар и мы все поползли за ними, пока не добрались до Харам а-Шарифа <…>. Омар огляделся вокруг и погрузился в глубокое: размышление. Затем он сказал: «Клянусь именем Того, в чьих руках пребывает душа моя, — это то место, которое описывал мне Посланник Бога».
<…> Рассказывают также, что халиф сам поднялся туда <на Храмовую гору> и вместе с ним был Кааб аль-Ахбар[93]. Омар сказал Каабу: «О, Абу-Исхак, знаешь ли ты где находится Скала?»[94] Кааб ответил ему: «Отмерь от источника в долине Те бен-Хинном столько-то локтей, там начни копать и ты найдешь ее», и добавил: «Сейчас это место покрыто нечистотами». Они стали копать и обнаружили Скалу. Тогда Омар спросил Кааба: «Где, по-твоему, нам следует построить святилище?» Кааб ответил: «Отведи место для него позади Скалы, и тогда ты совместишь две киблы: и Мусы и Мухаммада»[95]. Омар ответил ему: «Ты все еще тянешься к евреям, о,
Абу-Исхак. Но мы поставим святилище перед Скалой». Так была воздвигнута мечеть <Аль-Акса> в передней части Харам а-Шарифа[96].
Как видим, рассказ о встрече Омара с патриархом Софронием существовал и в изустной и в письменной традиции, которая оказалась зафиксированной в разных летописных источниках, как латинских, так и арабских.
И все-таки враждебное настроение к христианству, привело к сокращению числа паломников, которым стало опасно находиться в Палестине вне защищенных стен своих гостиниц, многие из которых были захвачены новыми владельцами или попросту разрушены. Правда, еще в середине VI в. римский папа Григорий Великий послал в Святую Землю аббата Проба. Ему было поручено восстановление старых и постройка новых странноприимных домов для паломников, поток которых в Иерусалим стал постепенно увеличиваться.
В VII в. о паломниках-христианах из Египта позаботился Александрийский патриарх Иоанн II Милостивый (609–619/20 гг.), который впоследствии был причислен к лику святых. Им был приобретен небольшой участок земли, через столетия перешедший к госпитальерам. На нем была построена церковь, освященная во имя св. Иоанна Крестителя, небесного покровителя патриарха, при храме был построен госпиталь для больных. Этот факт впоследствии ввел в заблуждение многих историков Мальтийского ордена, которые стали утверждать, что орден госпитальеров якобы избрал своим покровителем св. Иоанна Милостивого.
Споры о том прав ли хронист Вильгельм Тирский в том, что будущие госпитальеры-иоанниты получили свое название от Иоанна Милостивого или, как считали позднейшие историки, от Иоанна Крестителя, думаем, не столь существенны. А. П. Попов, разбирая эти две противоположные точки зрения, заметил, что обвинение французскими историками хрониста в ошибке на том основании, что амальфийские купцы не могли устроить госпиталь и церковь в честь Иоанна Милостивого, поскольку последний «не был в большом почитании на западе», слишком слабо, чтобы подорвать достоверность рассказа архиепископа Вильгельма.
Действительно, благотворительная деятельность александрийского патриарха была широко известна в византийском мире. Он потратил огромные по тем временем деньги на реставрацию храма Воскресения Христова в Иерусалиме, он раздавал все свое состояние бедным, за что и получил прозвище Милостивого. На Востоке его почитали даже больше, чем на Западе.
Кроме того, не следует забывать, что все эти события происходили еще до разделения церквей на Западную и Восточную. Вполне естественно, что имя почитаемого в Палестине александрийского патриарха Иоанна, прославившегося своими благотворительными деяниями, было для жителей и прибывающих паломник весьма значимо. Тем более что госпитальеры продолжали то благое дело, которое на этом же месте ранее совершал патриарх Александрийский. «Очень целесообразно — творить милость в дому и церкви Иоанна Милостивого», — считал А. П. Попов[97].
Вероятно, по прошествии нескольких столетий и после разделения Церквей имя Иоанна Милостивого забылось, но, скорее всего, было вытеснено из обихода. Однако не подлежит сомнению, что святым покровителем александрийского патриарха был св. Пророк и Предтеча Иоанн, названный Крестителем. Во всяком случае, уже в XII веке своим покровителем госпитальеры считали именно его. Это подтверждают и позднейшие папские буллы. Так, папа Каликст II писал в 1120 году главе госпитальеров Герарду: «Учрежденный тобою госпиций в городе Иерусалиме, вблизи церкви Иоанна Крестителя, утверждаем» («institutum a te in civitate Ierusalem juxta ecclesiam S. Ioannis Baptistae xenodochium»)[98].
Как видим, папа ничего не говорит о прежней гостинице, стоявшей на месте гостиницы Иоанна Милостивого, рядом с монастырем de Latina, а говорит о новом госпитале около церкви Иоанна Крестителя. И тут, скорее всего, прав А. П. Попов, высказавший следующую точку зрения: Герард, «задумав основать новое общество, приобрел другое место, оставив прежнее монастырю de Latina, и устроил независимый от последнего госпиций подле церкви Иоанна Крестителя, от которого и получили свое название иоанниты»[99].
Тем не менее, в течение нескольких веков госпиталь при храме св. Иоанна Крестителя, как, кстати, и все другие подобные странноприимные дома, находился под покровительством патриарха Иерусалимского, возглавлявшего, как мы знаем, всю христианскую общину в Святой Земле, даже когда эта территория находилась под властью мусульман.
К 640 г. Палестина была окончательно завоевана арабами и вошла в состав Арабского Халифата в качестве военных округов Джунд-Фалас-тин и Джунд-Урдуин. Пришедшая к власти династия Аббасидов начала активно заниматься экономическим закабалением населения, а вскоре и христиане на деле почувствовали ухудшение своего правового положения. Все это привело к активной арабизации и исламизации местных жителей. И хотя знаменитый халиф Харун-ар-Рашид (763 или 766–809), позволил «латинским христианам в Иерусалиме основать пристанище для своих единоверцев, но как по смерти халифа и первых его преемников, наследники Карла Великого чрез слабость духа и оружия потемнили славу немецкого престола, то уважение Восточных государей к Западным уменьшилось в той же мере, в какой оно прежде возрастало» — заметили А. Ф. Лабзин и А. Вахрушев[100].
Как считал Жан Ришар, Карл Великий добился формального покровительства над Святыми местами. Возможно, поэтому в Палестине осели представители христианской церкви запада, «епископы и монахи так и остались в греческих монастырях Иерусалима и всего региона»[101]. Однако французскому историку, вероятно, были неизвестны работы российского ориенталиста В. В. Бартольда, опубликованные в начале XX в., в которых он убедительно доказал, что никакого покровительства над Святыми местами со стороны Карла Великого не существовало.
Жан Ришар повторяет точку зрения западноевропейских историков XVIII–XX вв., согласно которой между Харуном ар-Рашидом и Карлом Великим якобы был осуществлен обмен посольствами. Так считал и российский византинист А. А. Васильев[102], однако исследования В. В. Бартольда развеяли этот миф[103]. Скорее всего рассказы о Харун ар-Рашиде, добродетельном султане, были навеяны среди европейцев сказками «Тысячи и одной ночи». Они стали необыкновенно популярными уже в XVIII веке, и, в какой-то степени, придали восточный колорит многим историческим исследованиям, в том числе и на, посвященный правлению Харуна ар-Рашида, раздел в книге А. Ф. Лабзина и А. Вахрушева.
Многие российские дореволюционные историки привели документальные свидетельства, которые развеяли еще один миф: о том, что мусульманское правительство строго следило за сношениями своих христианских подданных с иностранными государями. Так, И.И. Соколов писал, что Иерусалим даже при мусульманском владычестве «не прерывал канонического общения с автокефальными православными церквами»[104].
Известно также, как писал Б.Мелиоранский, что «восточные христиане, и в VIII веке и позднее, часто взывали к византийскому императору как к своему законному государю, т. е. смотрели на сарацинскую власть как на временное попущение Божие»; так относились «иногда даже к государям неправославным, если надеялись на их обращение»[105]. Тем не менее ситуация в Палестине на протяжении VI–IX вв. была далека от идеальной[106]. Вот как ее описывал Вильгельм Тирский:
Горожанам же помощи ждать было неоткуда: смерть преследовала их каждый день, и что ещё более прискорбно — они несли на себе всю тяжесть немилосердного рабства. Наконец, чтобы довести до крайней степени их несчастья, с величайшим трудом сохраняемые и восстановленные христианские церкви каждый день подвергались жестоким нападениям. В то время, когда происходило богослужение, неверные, распространяя среди христиан страх, неожиданно врывались внутрь церкви, и входили даже в алтари, не делая никакого различия между всяким местом в храме; они переворачивали чаши, топтали ногами предназначенные для богослужения вазы, разбивали мрамор, покрывали духовенство оскорблениями и ударами. Даже с самим владыкой — патриархом, они поступали как с самым низким и ничтожным человеком; его таскали за бороду и за волосы, скидывали с высоты его кафедры и повергали на землю. Часто они хватали его и обращались с ним как с самым ничтожным рабом — владыку без всякого повода бросали в самую глубь тюрьмы, желая устрашить, таким образом, народ страданиями его пастыря»[107].
После распада Аббасидского халифата Палестина последовательно переходила под власть египетских династий Тулунидов, Ихшидов, Фатимидов. В IX–XI вв. Палестина переживала экономический подъем. Обрабатывались большие земельные массивы, Иерусалим, считавшийся религиозным центром иудаизма, христианства и ислама, насчитывал в XI в. до 40 тыс. жителей. Такие города, как Акка, Кесария, Аскалон, Газа, вели оживленную торговлю. Тем не менее, как писали А. Ф. Лабзин и А. Вахрушев, «вскоре подданных римского императора лишили всех прежних привилегий». Их выселили из Иерусалима, и только за очень высокую плату они могли лишь в течение дня находиться в городе. Ночевать же в Иерусалиме им запрещалось: «Магометане по природе имели столько отвращения к имени христиан, что не давали им в домах своих убежища, а греки, со времени разделения обеих церквей, не меньше арапов и сарацин их ненавидели»[108].
Мнение А.Ф. Лабзина и А. Вахрушева опровергают исследования позднейшего российского историка В. В. Бартольда. С одной стороны, А.Ф. Лабзина и А. Вахрушева трудно назвать историками в полном смысле этого слова. С другой, написанный ими текст объясним, ведь они пользовались работами по истории Ордена св. Иоанна, написанными католиками. Вот почему их компилятивный труд, написанный в самом конце XVIII века (!) можно считать первоисточником только в той его части, которая посвящена российско-мальтийским отношениям в XVIII в. В 5 томе их исследования опубликовано немало документов из российских архивов.
Итак, с точкой зрения А. Ф. Лабзина и А. Вахрушева трудно согласится, прежде всего потому, что вышеприведенная цитата не датирована, но по косвенным свидетельствам можно предположить, что речь идет о событиях начала IX в., последовавшим в 809 г. после смерти Харун ар-Рашида. В это время в Арабском халифате наступил период смут и безвластия, от которого страдало все население.
Как писал византийский историк Феофан, мусульмане в Сирии, Ливии и Египте убивали и грабили как друг друга, так и подчиненных им христиан. Феофан прибавляет, что в Иерусалиме, «в священном городе Господа нашего Христа опустели церкви, также два больших монастыря, монастырь свв. Харитона и Кириака и монастырь св. Саввы, и остальные киновии свв. Евфимия и Феодосия»[109]. И, видимо, в этой связи Карл Великий издал в 810 г. указ об отправлении милостыни в Иерусалим «для восстановления церквей Божьих»[110].
Посетивший между 860 и 870 гг. Иерусалим монах Бернгард сообщает о «гостинице славнейшего императора Карла» и о созданной его усердием библиотеке при церкви св. Марии Латинской. Той самой церкви, вокруг которой как раз и объединились госпитальеры. Этой церкви принадлежала и значительное недвижимое имущество в долине Иоасафата, а гостиница госпитальеров владела прилегавшей к ней торговой площадью, получая с каждого торговца по два динара. Как замечает В. В. Бартольд, ссылаясь на работу французского историка церкви Леона Брейера: «Католические авторы полагают, что церковь св. Марии Латинской была разрушена в 1009 г., одновременно с церковью св. Воскресения, что в половине XI в. в Иерусалиме никаких латинских учреждений не было и что церковь, может быть, была восстановлена после разрушения купцами из Амальфи; они же в 1080 г. вновь выстроили гостиницу.
Однако постройки Карла были настолько забыты уже в XII веке, что Вильгельм Тирский знал только церковь Sanctae Mariae de Latina только как monasterium Amalfitanorum (т. е. монастырь амальфийцев. —
Вот как описывает Вильгельм Тирский повседневный быт пилигримов в Святой Земле:
Большое количество греков и латинян, невзирая на все опасности того бедственного века, приходили с паломничеством к святым местам. Но, даже избегнув тысячей возможностей погибнуть, после пересечения вражеских стран, тот, кто приходил к вратам города, не мог попасть туда, не заплатив некоторого количества золота, требуемого в качестве подати. Истратив в дороге все состояние, с большим трудом сохранив самую жизнь свою и достигнув города в крайней нужде, они не могли выплатить положенную сумму. В результате тысячи и тысячи паломников, собранные воедино в окрестностях города, ожидали разрешения войти туда и скоро доходили до степени полного обнищания, изнемогая при этом от голода и жажды. Живые или мертвые — они были невыносимым бременем для несчастных христиан Иерусалима. С трудом они могли обеспечить живых достаточным количеством какой-либо пищи; и их ещё вынуждали прилагать новые усилия для того, чтобы дать мертвым последний приют; все эти действия были выше их сил. Тот, кто мог выплатить пошлину, получал разрешение на вход в город и становился предметом новых забот для своих братьев. Ходивших по городу для посещения святых мест паломников беспрестанно предупреждали, чтобы они соблюдали величайшую осторожность — в противном случае они могли быть избиты, ограблены или даже тайно убиты или задушены. Движимые желанием предотвратить эти несчастья и наполненные братской любовью, христиане беспрестанно ходили по путям паломников для того, чтобы убедиться в их невредимости и защитить их от всех возможных несчастий. В городе находился монастырь Амальфитов, сегодня также называемый монастырём Марии Латинской, а рядом с ним находился постоялый двор[112].
Приведенное выше мнение В. В. Бартольда нуждается в некоторых комментариях. Итак, по свидетельству двух средневековых историков-хронистов XII–XIII вв. — Вильгельма Тирского[113] и Иакова Витрийского[114], этот госпиталь был основан в Иерусалиме в то время, когда египетские халифы завладели Палестиной, и первоначально он находился в зависимости от церкви Maria Latina, построенной латинянами, так тогда называли всех итальянцев.
Известно, что в 969 г., когда власть над Египтом и всей Палестиной перешла к халифам династии Фатимидов, последние стали препятствовать паломничествам христиан в Святую Землю. Христиан начали притеснять, угнетать, а с паломников к святым местам взимать специальный налог. Затем положение христиан снова несколько облегчилось, но только на время, пока из Центральной Азии в Палестину через Багдад не вторглись туркмены, именовавшиеся, в честь своего первого предводителя, турками-сельджуками. Их появление в Святой Земле и связанные с ними сложности, возникшие перед паломниками, послужили непосредственным поводом к началу Крестовых походов.
«Тем не менее, — как пишет В. В. Бартольд, — христианские святые места и в эту эпоху могли принимать пожертвования от иностранных государей и князей; нет никаких известий о том, чтобы для принятия такого пожертвования требовалось разрешение от фатимидского правительства. К числу наиболее известных пожертвований в пользу св. Г роба и монастыря св. Марии Латинской относится дар тосканского маркиза Гюга и его жены Жульетты в 993 г.; такие же пожертвования делались и норманнскими герцогами; в Руан ежегодно приезжали монахи из Палестины и возвращались туда с подарками»[115].
Это свидетельство, отмеченное В. В. Бартольдом, взятое из сведений хронистов и дополненное мусульманскими источниками, чрезвычайно интересно для нашего исследования. Оно подтверждает факт существования братства госпитальеров уже в X веке. Дело в том, что храм св. Марии Латинской все хронисты связывают только с их деятельностью, да и все позднейшие западноевропейские историки ордена св. Иоанна единогласно утверждают, что этот храм принадлежал госпитальерам, правда, датируют их появление в нем серединой XI в.
Приведенный выше факт доказывает, что церковь во имя св. Марии Латинской была построена еще до X в. Следовательно, и братство госпитальеров, состоявшее из христиан латинского обряда (скорее всего из жителей разных районов Италии), существовало в Иерусалиме задолго до XI века. Да, они подчинялись православному патриарху Иерусалима, но тогда никто не видел вероисповедных различий. Как видим, тогдашние госпитальеры жили спокойно и безбедно, получая щедрые пожертвования и подарки и из Европы и из Византии.
Прежде чем говорить о монахах госпитальерах, следует более подробно остановиться на некоторых аспектах повседневного религиозного бытия многочисленных церковных и околоцерковных групп в Святой Земле, о которых мы уже упоминали.
В Палестине существовало большое число епархий, их возглавляли епископы и архиепископы, которые в свою очередь имели еще и своих суффраганов. Таких суффраган-епископов каждый из них имел от одного до четырех. Каждый член этого значительного штата высшего духовенства имел еще и свое личное окружение — капитулы, чем-то напоминавшие папскую курию. Члены капитулов назывались канониками, и каждый из них считал себя лицом весьма значимым, особо приближенным и особо доверенным. Они находились на содержании, которое получали с церковных имений. Со временем их значение резко возрастает, поскольку они получают права избирать епископов, а в случае его отсутствия капитул управляет не только всеми церковными делами данной епархии, но и церковными имениями. Количество каноников было в каждой епархии строго ограничено, и они тщательно следили, чтобы в их рядах не появлялся ни один новый член. С канониками считался даже папа. Известны папские буллы, обращенные к архиепископу или патриарху Иерусалимскому и капитулу. Каноники ставили свои подписи под различными документами, благодаря этому имеется возможность увидеть, что их число было значительным. Каноники были людьми светскими, и такое положение поддерживалось в Святой Земле не одно столетие.
Каноники постоянно заботились о своем личном благополучии. Материальные заботы у них стояли на первом месте и поэтому они выпрашивали разнообразные привилегии у каждого новопоставленного епископа. Кроме того, многие из них вели жизнь далекую не только от монашеской, но и вообще от идеалов духовного подвига. Многие из них не подчинялись правилам общежития, жили в собственных домах, проводили время в веселье и празднословии. Слухи об этом доходили и до Рима. Папы не раз вынуждены были писать иерусалимскому патриарху об этих нарушениях.
Первоначально именно из таких каноников состояли и братства при госпиталях и странноприимных домах, где вместе с монахами там проживали и люди светские, но занимающие определенное высокое положение в капитулах. Именно в них необходимо видеть прообраз будущих рыцарей-монахов различных орденов, появившихся после завоевания крестоносцами Палестины.
В 1112 году при патриархе Арнульфе, избранному на первосвятительский иерусалимский престол после смерти своего предшественника патриарха Гибелина, начались серьезные реформы. Арнульф слишком хорошо знал слабые стороны своих бывших сослуживцев, ведь он свыше десяти лет лично служил вначале главным распорядителем, а затем и архидиаконом при главной святыне христианства. Практически все светские канонники, назначенные при его предшественнике для отправления церковных служб при Гробе Господнем, по образу своей жизни никак не соответствовали тому положению, которое налагалось на священников этого храма. Ив 1114 году, с согласия иерусалимского короля Балдуина, патриарх Арнульф издает постановление, которым заменяет светских каноников на монахов.
В документе, составленном Арнульфом, ссылаясь на необходимость восстановления духовно-нравственных основ, дается характеристика деятельности предыдущих каноников: «Древний враг, как лев рыкающий, тысячами средств старается напасть на стадо Господне… новых членов, забывающих заповедь Господню, со дня на день больше и больше развращать… Он подошел к клиру и, действуя на него своим лукавством, завладел теми, кто должен быть более предан Богу и подавать добрый пример меньшей братии. О, горе! Клир служит похотям плотским и невероятным образом запятнал свою честь. Всеблагий Господь, который оком милосердия благостно смотрит на место своего погребения, в то же время изволил со всею строгостью исправить нечестие клира. После смерти моего предшественника, господина Гибелина, я, Арнульф, смиреннейший из всех иерусалимлян, избранный королем, клиром и народом в пастыря и возвеличенный патриаршею честию, боясь гибели своей души и желаю уврачевать души их (клириков. —
Первыми канониками, которые или приняли монашество или были заменены на монахов, стали каноники храма Гроба Господня. Они-то и стали членами первого официально зарегистрированного духовно-рыцарского ордена, известного под именем «ордена Храма», «храмовников», «рыцарей храма», «воинства храма Соломона» или тамплиерами. За храмовниками вскоре произойдет и официальное утверждение братства, существовавшего при госпитале св. Иоанна в Иерусалиме.
Однако вернемся к более ранним событиям в жизни Иерусалима.
О большой веротерпимости в Фатимидском государстве свидетельствует, немало фактов. В 869 г. иерусалимский патриарх Феодосий писал константинопольскому патриарху Игнатию о мусульманах: «Они справедливы и ничем нас не обижают»[117]. Небезынтересен и тот факт, что в начале XI в. в Иерусалиме основывается грузинский монастырь св. Креста[118].
В период правления халифа Мутеваккиля (847–861), для всех христиан Палестины и Сирии наступают тяжелые времена. Причины этого
B. В. Бартольд видит «в повышении уровня образованности среди мусульман», в результате чего правительство все меньше нуждается в «услугах христиан для различных отраслей государственной службы»[119]. Но уже к X в. положение христианского населения начинает медленно выправляться. Как считает британский ученый Стивен Рансимен:
Южная Сирия и Палестина перешли под власть Фатимидов, халифов Египта, проявлявших, за исключением сумасшедшего халифа Хакима, терпимость и дружелюбие по отношению к христианским купцам и паломникам, приносившим немалый доход. На восточных землях появляются колонии итальянских купцов… С каждым годом все больше западных христиан отправлялись в Святую Землю на поклонение святыням[120].
Однако, в 1009 г. в Иерусалиме произошел инцидент, который привел в ужас и трепет всех христиан. По приказу халифа Хакима (Гекама), основателя религии друзов[121], был осквернен храм Гроба Господня. В храме молодой халиф приказал убить своего дядю по матери, патриарха Иерусалимского Феофила и весь клир, он разрушил внутренний притвор и купол над Гробом Господним[122]. Это надругательство хотя и не имело длительных последствий, «но оно показало, что жизненному укладу, который воцарился на Востоке, может прийти конец»[123].
Эти события вызвали в христианском мире реакцию неотвратимых карательных мер, которые выражались в антимусульманских выступления церковнослужителей.
Известен рассказ Вильгельма Тирского о событии 1063 г., когда население Иерусалима получило от фатимидского правительства приказание укрепить город. На христиан была возложена четвертая часть этой работы, которая из-за больших поборов, разоривших христианское население города, не могла быть выполнена. И тогда христиане обратились к византийскому императору с просьбой о финансовой помощи. Император посоветовал христианам получить от своего государя указ, по которому внутри стен, построенных на средства императора, могли бы жить только христиане. И горожанам удалось получить такой документ от халифа Мустансира. «Вследствие этого, христиане, с иерусалимским патриархом во главе, получили в свое исключительное распоряжение четвертую часть города, и такой порядок застали в Иерусалиме в 1099 г. крестоносцы» — писал B. В. Бартольд[124].
К началу второго тысячелетия существования христианства на европейском континенте утихло так называемое великое переселение народов. Осевшие племена сформировали самостоятельные государства, вскоре ставшие оплотом европейского христианского мира. Этой христианской цивилизации активно противостоял, как мы видим, Арабский халифат, состоявший из нескольких отдельных государств. Но именно в это время европейское мореплавание начинает играть особую роль в развитии средневекового общества. Больше того, как отметил еще Ф.Ф. Мартенс, итальянские купцы в XI — начале XII в. стали первыми заключать «трактаты… как с сарацинами, так и с греческою империею»[125].
Купцы-мореходы из городов-республик Амальфи, Венеции, Генуи создавали средиземноморский рынок, и обосновывались на землях, занятых мусульманами. Вполне естественно, что главное внимание было обращено на Святую Землю, на те города и поселения, которые были связаны с евангельской историей. На эту заметную роль купцов-мореходов обратили внимание еще А. Ф. Лабзин и А. Вахрушев. В своей книге авторы отмечали:
Купцы сии были из Амальфи, одного городка в королевстве Неаполитанском, находившегося тогда под властию греческих Императоров. Обширные торги заставляли их ежегодно путешествовать в Египет. Драгоценные товары и разные искусные изделия, привозимые ими из Европы, скоро открыли им вход ко двору халифа. Разными дорогими подарками приобрели они столь благосклонности его, что он без затруднения дал им, наконец, позволение построить в Иерусалиме недалеко от Гроба Господня особенную гостиницу для латинских христиан[126].
Обратимся к повествованию Вильгельма Тирского:
В городе находился монастырь Амальфитов, сегодня также называемый монастырём Марии Латинской, а рядом с ним находился постоялый двор, основанный в честь Элеемона (Иоанна Милостивого. —
Итак, первые, кто решились устроить госпиталь в Иерусалиме, как мы уже писали, были купцы из города Амальфи в Италии. Они, приезжая на восток по торговым делам, посещали святой город и на самом деле видели, какую нужду терпят христианские купцы и паломники, не имея приюта в Иерусалиме. Амальфийские купцы решились просить египетского халифа разрешить им устроить приют в самом городе.
Мусульманское правительство согласилось на просьбу купцов и отвело место для устройства приюта в христианском квартале вблизи Гроба Господня, на расстоянии брошенного камня (quantum vix lapidis jactus est). На отведенном месте вскоре была устроена церковь во имя приснодевы Марии, и были пристроены к ней помещения для монахов и странников. Этот приют получил название монастыря de Latina, потому что начало ему положили латины (т. е. итальянцы). С течением времени женщины отделились от мужчин и рядом устроили небольшой монастырь с церковью во имя св. Марии Магдалины. Для большего удобства в жизни монахов и монахинь было выстроено отдельное помещение для паломников и больных с церковью во имя Иоанна Милостивого. На содержание этих зданий и живущих в них братьев деньги собирались амальфийскими купцами и ежегодно посылалась в Иерусалим[128].
Это свидетельство средневекового хрониста, прокомментированное А. П. Поповым, имеет реальное подтверждение. Действительно, в начале XI в. богатый гражданин из Амальфи, некий ди Мавро (Мауро) построил в Иерусалиме, на месте старого странноприимного дома времён аббата Проба, рядом с храмом во имя св. Иоанна Крестителя, новый дом для больных паломников. Позднее, дело ди Мавро продолжил его сын Панталеон (Пантелеймон). К 1052 г. он заново отстроил госпиталь[129] и установил дружественные отношения с мусульманским главой Иерусалима.
«Сверх того, правительство должно было отвести им там земли столько, чтоб они могли построить собственную церковь для отправления богослужения. Сию последнюю потом назвали святою Латинскою Церковью Пресвятой Девы Марии для отличия от церквей греческих. Отправление богослужения было поручено бенедектинцам». Недалеко от монастыря амальфийцев в Иерусалиме «построены были еще другие два здания под гостиницы для пилигримов обоего пола, в которые принимались как больные, так и здоровые. Каждое из сих зданий имело после особенную церковь, из которых одна посвящена была св. Иоанну Милостивому, другая св. Магдалине», — писали Лабзин и Вахрушев, повторяя сведения Вильгельма Тирского, приведенное в книге аббата Верто[130].
Амальфийцы собирали в итальянских городах пожертвования, которые передавали бенедектинцам. Так продолжалось около двадцати лет. Интересен и еще один факт, о котором забыли. Именно амальфийцы привезли на Святую Землю изображение креста, ныне всем известного под названием «мальтийского». Дело в том, что именно такой крест носили граждане города-республики Амальфи[131], а его изображение постоянно помещается на монетах города Амальфи в IX–XI вв. Символически мальтийский крест стал толковаться следующим образом: четыре конца креста символизируют христианские добродетели, а восемь углов — добрые качества христианина. Белый цвет креста символизирует безупречность рыцарской чести на кровавом поле войны[132].
Встает естественный вопрос: почему именно монахам-бенедиктинцам передавались пожертвования? Дело в том, что монастыри именно этого ордена находились в Амальфи и располагались поблизости на юге Италии[133]. В Иерусалиме амальфийцы создавали структуры, которые им были близки, с которыми они сотрудничали уже много десятилетий. Вот почему мы не без основания считаем, что именно амальфийцы принесли в основанный ими в Святой Земле монастырь и устав бенедиктинцев. Почему нами делается такое утверждение?
Развитие монашества, как на Западе, так и на Востоке, проходило свои этапы. На Востоке основателем монашества («киновийной», общинной жизни), стал святой Пахомий (292–348), египтянин родом, принявший христианство во время военной службы при Лицинии около 314 г. После кратковременного опыта отшельнической жизни Пахомий основал в 322 г. в Фиваиде, на берегу Нила, первую киновию, куда принял около сотни учеников. Чтобы лучше дисциплинировать их совместную жизнь, он составил краткие «Правила». Мистическая ориентация монашества первых времен доминирует в этих «Правилах». Но вырисовывается также и некая элементарная форма кооперации с выделением различных занятий, предназначенных для поддержания жизни монахов, под руководством настоятеля. На Западе подобное совершил бл. Августин (354–430)[134]. Но проходит не более ста лет, и на смену более ранним представлениям, изложенным блаженным Августином в начале V в., приходят более совершенные. Уже в VI в. большое распространение приобретает устав, созданный Бенедиктом Нурсийским (480–543/547). Сведения об этом христианском подвижнике во многом легендарны, но его появление оказалось связано с общим положением христианства в Европе. Диспуты V в. по поводу двойственной природы Христа, так и не выясненной соборами в Никее и Константинополе, дали Риму последнюю возможность непосредственно воздействовать на восточных епископов. Центром этой распри оказалось соперничество александрийской теологической школы, которая стремилась выделить единственную, божественную природу Христа (монофизитское течение), и константинопольской, которая подчеркивала его человеческую природу (несторианское течение).
Как писал известный итальянский историк церкви Амброджо Дони-ни, в период великих теологических распрей василианские монахи (речь идет о последователях Василия Кесарийского. —
Впервые о Бенедикте вспоминает папа Григорий Великий (590–604) во 2-й книге своих «Диалогов». Его легендарная биография, написанная через сто лет после кончины Бенедикта, малодостоверна, хотя известно, что Бенедикт учился в Риме, но совершенно неизвестны мотивы, побудившие его удалиться в Чочарию, где он, руководил небольшой монастырской общиной в Виковаро, а затем — в ущелье Аньене, близ Субиака.
Как считает Арнольд Джозеф Тойнби, жизнь св. Бенедикта Нурсийско-го совпала с предсмертной агонией эллинистического общества. Получив образование, он вскоре восстал против столичной жизни и удалился в пустыню, где в течение трех лет жил в полном одиночестве, однако поворотным пунктом в его судьбе стало возвращение в общество по достижении совершеннолетия, когда он встал во главе монашеской общины. Он создал новую систему образования взамен старомодной, отвергнутой им еще в детстве[136].
Вместе с группой учеников, среди которых были Мавр и Плацид, Бенедикт, согласно преданию, основал вокруг Субиака 12 монастырей, пока ревность местного клира не вынудила его перебраться в Кассино, где на суровом холме он основал самое значительное аббатство бенедиктинского ордена, пережившее средневековье и уцелевшее до нашего времени. Он учредил также и центр затворничества для женщин, который поручил сестре Схоластике.
Поделиться книгой: