Помоги проекту - поделись книгой:
Эксперимент неоднократно повторялся, и всякий раз поведение слонов у водопоя заметно изменялось, как только включалась запись. И самцы, и самки поднимали головы, прислушивались и озирались по сторонам в поисках источника сигнала. Самцы нередко опрометью бросались в сторону динамика и совершали длительные пробежки. Самки хором испускали громкий визг. Особи обоих полов реагировали на сигналы, посылаемые с расстояния двух с половиной миль.
Так, может быть, инфразвук служит самым обыденным средством связи между этими громадными, но поразительно грациозными и красивыми животными? Разумеется, нужны более полные экспериментальные данные, но уже накопленные сведения позволяют заключить, что каждый слон способен передавать и воспринимать сигналы на расстоянии двух с половиной миль и даже больше. А это, в свою очередь, наводит на мысль, что именно инфразвуковые сигналы помогают слонам сохранять строгую родовую иерархию даже в таких пустынных районах, как Этоша, где количество этих животных на единицу площади гораздо ниже, чем во многих других местах.
Ну, а если «плотность населения» слонов еще меньше, чем в Этоше? Поможет ли им тогда инфразвук? Что произойдет с их популяцией в таких условиях?
Примерно в сотне миль к западу от Этоши вдоль Атлантического побережья тянется полоса подвижных дюн, известная под названием Берег Скелетов. Здесь учрежден национальный парк, в котором, по словам Кэтрин Пэйн, уже пятый год работают кинодокументалисты Дэз и Джен Бартлет. Больше всего супругов Бартлет поразило то, что здесь живут слоны, хотя дождей почти не бывает, а вода на поверхности появляется лишь изредка, когда далеко на востоке, в горах, идут ливни. В эти периоды образуется нечто вроде маленькой речушки, впадающей в океан.
И тем не менее сочная зелень вдоль русел пересохших рек недвусмысленно свидетельствует о том, что вода здесь есть, и она совсем неглубоко, только копни. Слоны-пустынники питаются листвой этих пышных кустарников, а на водопой ходят за тридцать миль, поэтому иногда они пьют лишь раз в 3 — 4 дня.
Невозможно описать словами, насколько огромны, суровы, и безжизненны эти пространства, какой тут стоит зной, какую лютую жажду испытывает любое попавшее сюда живое существо. Поэтому, как говорит Кэтрин Пэйн, с трудом верится, что животное, которому посчастливится наткнуться на какой-нибудь источник влаги, способно как ни в чем не бывало покинуть водопой, утолив жажду. Лишь потом исследовательница заметила, что вокруг жалких луж с мутной жижей слишком мало растительности, и стаду слонов тут не прокормиться. Пищи хватает от силы на час-два.
Оказывается, слоны уже давно освоили науку добывания влаги из-под земли. На границе национального парка Кэтрин видела с десяток «колодцев», вырытых в песке этими громадными животными. «Колодцы» представляют собой обыкновенные ямки, ширина которых лишь немногим больше диаметра хобота слона. Вода залегает в футе от поверхности, и вся округа испещрена звериными тропами.
Много лет назад самая многочисленная популяция слонов на этом пустынном побережье обитала в долине реки Хоарусиб. В русле одного из ее притоков тоже были вырыты ямки-колодцы, из которых пили не только слоны, но и многие другие дикие животные. Когда уровень воды в колодцах понижался настолько, что слонята уже не могли дотянуться до нее, взрослые слоны втягивали воду хоботами и поили малышей.
К 1982 году слоны здесь почти исчезли. Многие ушли, когда Берег Скелетов поразила засуха, слишком жестокая даже для здешних мест. Но нагромождения костей свидетельствуют о том, что к исчезновению слонов причастны и браконьеры. А как только не стало слонов, ямки-колодцы тоже исчезли без следа.
Но вот четыре года спустя, в 1986 году, в районе реки Хоарусиб появилось семейство из десяти слонов.
Для всех работавших там зоологов это стало настоящим сюрпризом. Слоны прошли по долине, где когда-то были колодцы, выкопали новые ямки на том же самом месте, напились и отправились дальше. А когда в долине появились следы других животных, стало ясно, что сюда вернулась жизнь. Однако ученым на этот раз не удалось получить никаких доказательств существования инфразвуковой связи между семействами здешних слонов. Вероятно, их разрозненные группы разбросаны на слишком уж больших расстояниях друг от друга.
Слоны-пустынники обладают замечательной, почти невероятной способностью выживать в сухой сезон. По-видимому, в этом им помогает наследственная память, играющая куда более важную роль, чем инфразвуковые сигналы далеких сородичей. Образно выражаясь, эту память можно было бы назвать безмолвным сигналом предков. Опыт множества поколений помогает слонам преодолеть каменистые равнины и скалистые горные цепи, зыбкие дюны и сухие русла рек. Преодолеть, чтобы отыскать в бескрайней враждебной пустыне немногочисленные и скудные источники живительной влаги.
Если популяция на Береге Скелетов вдруг вымрет, вряд ли в эти места придут другие слоны, лишенные наследственной памяти об условиях здешней среды обитания. Тропы и колодцы занесет гонимым ветром песком, и это будет конец.
Тем большую тревогу и боль вызывает у зоологов резкое сокращение численности слонов в пустыне. Двадцать лет назад их было несколько сотен, а теперь — не больше двух-трех десятков, и виноваты в этом в основном браконьеры, торговцы слоновой костью. Они вырывают бивни с мясом, сбывают посредникам, а те нелегально переправляют их в Японию, Китай, Европу и Америку.
И если вся слоновая кость перекочует к покупателям, это будет означать, что гордых носителей прекрасных белоснежных бивней уже не существует. Никогда больше не услышим мы счастливого любовного урчания или яростного рева борьбы за обладание жаждущей оплодотворения самкой; никогда не увидим неподвижных, чутко прислушивающихся самцов, длинных цепочек иссушенных солнцем следов на дюнах, торных троп на каменистых плато; не увидим стад, ведомых старыми слонихами, впитавшими вековую память предков. Все это исчезнет, если сгинут последние несколько сотен слонов-пустынников, и не останется от них ничего, кроме резных костяных безделушек в шкатулках жен и любовниц толстосумов. И пахнуть эти безделушки будут не знойными просторами великой Африки, а банальными французскими духами.
С мольбертом и ... хоботом
Слово «слон» всегда ассоциировалось с чем-то грубым и неуклюжим — недаром же есть поговорка: «слон в посудной лавке»! И до недавнего времени считалось, что это огромное животное годно лишь на то, чтобы ворочать бревна на плантации или забавлять ребятишек в зоопарке. В действительности же слон обладает незаурядным интеллектом и поразительной ловкостью. Своим хоботом он способен не только уложить бревна штабелем, но и поднять с гладкого пола мелкую монетку или играть на ксилофоне, а уж рисовать для него — сущий пустяк, было бы дарование.
Семнадцатилетняя индийская слониха Руби из зоопарка в городе Финикс в Аризоне — настоящий и признанный талант. Ее карьера художника началась почти пять лет назад, и за это время она создала более двухсот живописных полотен. Часть этих работ (после того, как администрация зоопарка всесторонне обсудила вопрос, насколько этично наживать деньги на творчестве животного) была выставлена на аукционе. Несмотря на сомнения администрации, картины имели огромный успех и были распроданы буквально в мгновение ока, причем по приличной цене — от 250 до 650 долларов. Этот и последующий аукционы принесли зоопарку 30 тысяч долларов прибыли.
Инициатор аукционов и большой друг зоопарка Билл Бишоп считает, что хотя кто-то и покупает слоновью живопись как некий курьез, многим нравится именно артистичность этих работ. И Билл, который собаку съел по части торговли предметами искусства, вовсе не удивлен. «Что такое картина? Это просто привлекательная пространственно-цветовая композиция, на которую приятно смотреть», — заявил он.
Один из завсегдатаев его аукционов, серьезный коллекционер современного искусства, сказал ему, что приобрел Руби, чтобы повесить ее рядом с Хелен Фрэнкенталер и Робертом Мазеруэллом.
Конечно, слону рисовать не в пример труднее, чем человеку. Это происходит следующим образом: смотритель приносит мольберт, натянутый холст, несколько обычных кистей, вроде тех, какими пользуются акварелисты, и палитру с закрепленными на ней баночками акриловых красок. Кончиком хобота (на нем есть что-то вроде маленьких ловких пальчиков) Руби указывает на ту баночку с краской, которая ей нужна. Потом она выбирает кисточку. Смотритель окунает кисточку в краску и передает ее Руби, и она начинает рисовать. Иногда она просит — по-своему, конечно — набрать той же краски на ту же кисть. А иногда, сделав пару мазков, требует сменить кисть и краску. Проработав таким образом минут десять, Руби откладывает кисти в сторону, отходит от мольберта и созерцает результат своего труда. Иногда она считает нужным добавить несколько последних штрихов, но чаще остается вполне удовлетворенной. При этом вид у нее весьма довольный и, даже можно сказать, надменный, хобот поднимается кверху и как будто пританцовывает. Как правило, вдохновение оставляет слониху после первой же картины, но бывает и так, что она требует чистый холст и. создает еще одну композицию.
Сотрудники зоопарка пытались проверить, действительно ли для нее не все равно, какой кистью и каким цветом рисовать, и подсовывали ей кисть не с той краской, что она просила. Но художница не давала себя одурачить и не рисовала, пока краску не заменяли на требуемую.
Проблемой зрительного восприятия Руби заинтересовались физиологи и ветеринары-офтальмологи. Правда, многие из них считают, что слоны не способны различать цвета и видят только оттенки серого. Тем не менее Руби, как выяснилось, небезразлично относится к тому, где и когда использовать, например, синий или красный.
Более того, сотрудники зоопарка убеждены (хотя и не могут доказать), что Руби часто рисует «с натуры». Так, солнечным днем она выбирает яркие краски, а в пасмурную погоду рисует мрачные, грустные картины. Иногда, заметив среди своих посетителей человека в яркой одежде, она вносит такой же цвет в свою композицию.
Однажды в толпе, собравшейся у слоновьей площадки, какому-то мужчине стало плохо. Сразу же вызвали «неотложку», примчалась машина с сиреной и «мигалками», и пострадавшего увезли в больницу. Руби с живейшим интересом наблюдала за происходящим, а потом взялась за кисть и набросала удивительно динамичную композицию. Резкие красные и оранжевые мазки символизируют тревогу и движение, а несколько четких голубых пятен по цвету напоминают форму реанимационной бригады.
То, что Руби получает удовольствие от своей живописи, вполне понятно. Но вот что заставляет ее рисовать именно так, а не иначе? Откуда такое чувство цвета, такое умелое использование пространства? Как она определяет, что картина закончена и лишний мазок только испортит ее?
Поистине, чужая душа — потемки, а слоновья — тем более...
Зрячее сердце
Окончание. Начало см. в No 9/91 , 10/91 , 11/91 .
Война
Мы — Арджуна и маленький отряд конных воинов, следующих за его колесницей — покинули Двараку на рассвете. Несколько дней быстрой езды потребовали от меня напряжения всех физических и духовных сил, чтобы не показать свою слабость и справиться с дорогой. Стоило моему сознанию отвлечься от происходящего вокруг — будь то на коне или на привале, как перед моими глазами вставало лицо Латы и я вновь и вновь, как стихи, заученные наизусть, как священную мантру, повторял каждое мгновение нашего прощания. Лага примчалась в Двараку в ту ночь, когда мы заканчивали сборы. Ее колесница остановилась перед входом в наш дворец, где все были захвачены суматохой поспешных приготовлений к походу. И пока Митра, стоически улыбаясь, собирал за меня всю необходимую поклажу и седлал коней, мы стояли в укромном уголке сада и разговаривали.
— Мы увидимся еще? — спросил я Лату. Она слабо улыбнулась в ответ:
— Конечно. Если ты будешь благоразумен и не дашь себя убить... Не обижайся!
— Я знаю. Ты и Крипа сделали все, что могли, чтобы меня обучить, — сказал я, стараясь не выдать голосом обиды.
Лата грустно улыбнулась:
— Я спешила научить тебя всему, что поможет тебе сохранить жизнь. К тому, что тебя ждет, ты подготовлен значительно хуже, чем Митра, не говоря об остальных спутниках Арджуны. Дварака и дворец Кришны совсем не то, что остальные города. Ты здесь был в поле благой силы дваждырожденных. Большой мир не похож ни на твою хижину, ни на пещерный ашрам. Но так мало времени... — с горечью сказала Лата, будто споря с кем-то.
А потом вышел Арджуна в сопровождении телохранителей. Ему подали легкую колесницу, запряженную парой коней. Он поднял к губам боевую раковину, и Девадатта издала резкий плачущий звук, подобный крику чайки. Митра делал мне знаки руками, и я, вспомнив традиционный жест прощания жителей Двараки, коснулся пальцами волос Латы. Так перед разлукой мужчина, теряя близкий источник тепла и силы, касается головы подруги, пытаясь унести часть ее брахмы с собой.
В отряде Арджуны, кроме нас с Митрой, было еще десятка два воинов — сильных, опытных в боях ветеранов, но не дваждырожденных. Арджуна в ответ на наши вопросы, почему именно нам с Митрой оказана честь сопровождать его, коротко сказал:
— Потому что вы пока не похожи на дваждырожденных и не успели намозолить глаза при царских дворах. Ваш вид не привлечет внимания шпионов. А для меня сейчас это самое главное.
Без особых приключений мы доехали до какой-то маленькой деревушки среди леса, где, как оказалось, нас ждали братья Арджуны. Их воины провели нас в деревенский дом, крытый пальмовыми листьями. Вид закованных в доспехи воинов, стоящих вокруг деревенской хижины, никак не вязался с умиротворенно роющимися в пыли курами, гуляющими в загоне коровами. Да, впервые я увидел всех пятерых Пандавов не в царских чертогах, а в убогой хижине, сродни той, в какой я провел все свое детство. Нам с Митрой было приказано встать с обнаженными мечами на страже у дверей, а на расстоянии полета стрелы от хижины защитным веером расположились другие воины. Все пятеро Пандавов расселись на циновках. Перед ними лежал рисунок, сделанный красной краской на сухом пальмовом листе. В глиняной плошке с маслом плавал зажженный фитилек и освещал коптящим пламенем пять склоненных лиц, играл бликами на золоченых панцирях.
Пока царевичи совещались, у меня было достаточно времени, чтобы рассмотреть их. Самый старший из Пандавов — Юдхиштхира — был крупным и немного грузным мужчиной с внимательными усталыми глазами и мягким голосом. Пожалуй, из всех пятерых он меньше всего походил на царя-воина. В его лице не было суровой ожесточенности и властности. Зато Бхимасена с лихвой возмещал излишне мирный вид своего брата. Лицо среднего сына Кунти больше напоминало свирепую маску бога войны Картикеи, словно опаленное внутренним пожаром. Говорил он мало, но, когда открывал рот, его голос звучал хриплым тигриным рыком. В руках царевича, толстых, как хобот слона, лежала окованная медью палица — ужасающее оружие, от которого не спасали ни щит, ни панцирь. Бхимасена был не просто широк в плечах и высок ростом, он был огромен. Арджуна, сам отнюдь не крепкого телосложения, по сравнению с ним выглядел изящным. Накула и Сахадева, рожденные второй женой Панду — Мадри, — выглядели моложе, несмотря на то, что тревоги и злоключения последних лет оставили и на них следы. Но кожа на лицах близнецов была гладкой, глаза задорно блестели. Пожалуй, они были даже красивы тонкой, но мужественной красотой.
Здесь же была и супруга Пандавов — Драупади. Лата научила меня замечать и ценить женскую красоту, и, глядя на дочь царя Панчалов, я понял, почему все пятеро Пандавов так ревниво охраняют эту драгоценность. Руки и ноги Драупади были идеальной формы — чуть удлиненные, но округлые и сильные. Коралловые браслеты рдели на изящных запястьях, а ожерелье из крупных жемчужин почти лежало на темной высокой груди, как гирлянда жасмина, брошенная на камень алтаря. Чуден был взгляд ее широко раскрытых, продолговатых глаз. Они были бездонны, как ночное небо, и, как звезды, сияли в них ум и воля. Не в привычках царевны было кротко опускать глаза при приближении мужчины. Напротив, она встречали чужой взгляд со спокойной сосредоточенностью, как бы спрашивая каждого мужчину, чего он на самом деле стоит. Узнав, что я и Митра — новые члены братства, она приветствовала нас ласковым вниманием, как добрых знакомых, нуждающихся в заботе и утешении.
Впрочем, в утешении, кажется, в тот вечер нуждались все участники военного совета. Бхимасена и Арджуна проклинали злую карму, вероломство Дурьодханы, благодушие Юдхиштхиры.
— Даже змея не позволяет ставить ногу себе на голову. Так почему же ты позволяешь Кауравам одерживать верх? — вопрошал Арджуна Юдхиштхиру.
— Не пристало быть молоку в бурдюке из собачьей шкуры, не пристало нам скрываться, как ворам в лесу, — поддерживал младшего брата Бхимасена.
Они призывали немедленно отправиться в Хастинапур и потребовать от Высокой сабхи вернуть им удел с Индрапрастхой, а если патриархи откажут, забрать все силой.
Старший Пандава слушал их не споря, дремотно прикрыв тяжелые веки. Его словно окутывало облако покоя. Мирно мерцал желтый огонек над масляной плошкой, тлели благовонные палочки из дерева алоэ. Даже я невольно поддался аромату этого всепобеждающего умиротворения. Постепенно Арджуна и Бхимасена тоже успокоились, очевидно, исчерпав свои доводы. Тогда Юдхиштхира открыл свои глаза и взглянул в лицо братьям:
— А долго ли мы сможем удерживать Индрапрастху без поддержки дваждырожденных? А если все станут под знамена Кауравов? Их-то права ни у кого сомнений не вызывают. Они прямые потомки ныне здравствующего Дхритараштры, такие же дваждырожденные, как и мы. В их владениях нашли приют Бхишма, Дрона, Видура. Они — опора Высокой сабхи. А мы — кто? Разрушители гармонии. Потомки одной династии, пытающиеся разделить царство. Да стоит нам войти в Индрапрастху, как вспыхнут боевые огни на башне, собирая союзников Хастинапура. И тогда из спаленных солнцем степей вынесутся на конях дикие тригарты, надвинется колесничее воинство Магадхи, поспешат к нашим границам войска Шакуни. Сколько врагов двинется к нашему молодому городу, лишь двенадцать лет назад сиявшему, как солнце, в блеске наших первых побед. — От умиротворения Юдхиштхиры не осталось и следа — его глаза сияли, а голос дрожал страстью. — Я и сам не могу забыть гордые башни, вставшие, как белые облака, на берегу зеленой Ямуны. Мне тоже надоело быть изгнанником! — Юдхиштхира почти кричал на своих братьев. — Но время не пришло. Понимаете вы, не пришло!
— Но ведь мы не одни, — возразил Арджуна, — к нам на помощь придет Панчала, ведь наша жена — дочь царя Драупади. Мы также можем рассчитывать на поддержку могучего рода Ядавов, ведь в Двараке вместе с братом сидит на престоле мой лучший друг Кришна. Возможна помощь и от царя мадров — дяди Накулы и Сахадевы.
— Но кто еще отважится ослушаться воли Хастинапура? — вздохнул Юдхиштхира. — Нам нужны союзники, нам нужно время. Но Дурьодхана как раз и не даст нам времени. Поэтому необходимо собирать армию и заключать новые союзы тайно. Надо забыть о своем царском достоинстве и еще год пожить где-нибудь скрытно...
— Ну, это нам привычнее, чем восседать на тронах, — с иронией заметил Накула. — При царе Вирате в его столице Упаплавье дваждырожденных нет, и поэтому нас не скоро отыщут даже члены нашего братства.
Сахадева улыбнулся:
— Упаплавья значит «подверженный набегам». Что-то мне не хочется жить в городе с таким вещим названием.
Юдхиштхира пожал плечами:
— В скором времени ни один город не избежит этой участи. А матсьям приходится все время беспокоиться за безопасность границ. Значит, они в боевой форме и начеку. Я приму имя «Канка» и попытаюсь стать при царе Вирате домашним жрецом и постоянным партнером по игре в кости.
— Ради всех богов, не надо больше никаких игр в кости! — взмолился Арджуна; — Хватит с нас и того, что благодаря твоему везению мы двенадцать лет провели в изгнании.
Юдхиштхира чуть виновато улыбнулся:
— Я и по прошествии этих лет считаю, что поступил мудро, уговорив вас подчиниться решению игральных костей. Что же касается моей должности при дворе Вираты, то роль брахмана — знатока игры в кости — мне подойдет, ведь это единственная возможность почаще быть с царем и не вызывать ни соперничества, ни подозрений у его советников. Я назову себя Канкой. А вот кем будете при дворе Вираты вы? Главное, так устроиться, чтобы ничем себя не выдать.
— За время наших скитаний мы волей-неволей освоили много ремесел, не приличествующих кшатриям,— вздохнул Арджуна, — Бхима с его неуемным аппетитом пусть устроится поваром или борцом, Сахадева прекрасно научился поить коров и различать благоприятные признаки рогатого скота. Накула умеет использовать брахму для управления конями, и потому ему место на конюшне царя.
— А кем собираешься быть ты, братец? — поинтересовался Накула. — Боюсь, что ни пастухом, ни конюхом тебе не стать. От твоего огненного духа вспыхнет сено, собранное для корма скота, и коровы превратятся в боевых скакунов.
— Я буду обучать придворных дам и юношей танцам и хорошим манерам, — ответил Арджуна.
— А ты-то где их успел усвоить? — рассмеялся Накула.
— В Двараке, — ответил Арджуна. — Кришна и его сестра Субхадра научили меня многому, что неизвестно вам...
— Что ж, все пока складывается хорошо. Завтра отправляемся к матсьям, — сказал Юдхиштхира.
Но тут вмешалась Драупади:
— А меня вы забыли?
— Нет, — ответил Юдхиштхира, — ты вернешься к отцу в Панчалу.
— И не подумаю, — отрезала Драупади. — Чем я хуже царицы Кунти? Она ведь была с вами в ваших скитаниях, когда вы спасались в Экачакре. Долг женщины повсюду следовать за мужем. Почему же вы лишаете меня моей кармы?
— Зачем тебе скитаться? — пожал плечами Арджуна.— Мы не сможем сказать, что ты наша жена, значит, ты останешься без защиты. Да и кем ты сможешь быть при дворе Вираты? Не думаю, что там найдется свободное место принцессы.
— Я умею составлять мази и готовить настойки для ухода за кожей и волосами, плести гирлянды из цветов и делать сложные прически. Думаю, мне следует одеться как можно проще и попытаться выдать себя за прислужницу сайрандхри — лишившуюся покровителя. Полагаю, царица Судешна, молодая супруга Вираты, оценит мои способности.
Юдхиштхира с сомнением покачал головой:
— О, прекрасная супруга, ты так же похожа на прислужницу, как полная луна на масляную лампу. Твой взгляд, слова, каждый жест — все свидетельствует о твоей привычке самой распоряжаться сотнями служанок. Никакое платье не спрячет твоего высокого происхождения.
Но уговоры всех пятерых братьев оказались совершенно бесполезны против смиренного желания Кришны Драупади выполнить дхарму жены. Вот так и случилось, что на тринадцатый год изгнания Пандавов к царю Панчалов Драупади вернулись жрецы и слуги его прекрасной дочери, а в Двараку прибыл большой отряд телохранителей с пустыми колесницами царевичей. И сказали слуги, что Пандавы покинули своих сторонников и местопребывание их неизвестно. Но дваждырожденные с тех пор хранили их священные огни во дворце Драупади, и царь Ядавов Кришна принял под свой державный зонт их верных кшатриев.
Все ждали возвращения властелинов Индрапрастхи.
Около года прожили мы при дворе Вираты. Для нас с Митрой это время было заполнено нелегкими повседневными трудами, тяготами военной службы. Вместе с воинами-матсьями мы объезжали границы обширного царства, несли караульную службу во дворце, ухаживали за лошадьми, ели и спали вместе с другими солдатами и постепенно забывали о том, что такое вольная жизнь. Но не повседневные труды угнетали нас, а ощущение собственной потерянности. Пятерым царевичам в изгнании было не до нас. А мы, оторванные от своих наставников, чувствовали себя словно рыбы, выброшенные на сушу. Нам не хватало ощущения чистого потока брахмы. Нам было запрещено предаваться созерцанию, раскрывать чакры и вообще тщательно следить, чтобы как-нибудь невзначай не выдать свои способности. Пандавы боялись, что какой-нибудь дваждырожденный может случайно оказаться в этих краях и узнать пятерых царевичей. Это было бы равно катастрофе, поскольку никто не сомневался, что Дурьотхана не оставит попыток отыскать своих соперников. Поэтому мы с Митрой, опасаясь гнева своих могучих повелителей, постарались забыть, что мы — дваждырожденные. Увы, нам это почти удалось, но из наших сердец ушли благотворный дар и радость причастности к великому братству. Это было очень тяжело, и даже Митра, как мне показалось, потерял часть своей неистощимой жизнерадостности.
Неожиданно нам очень помогла Драупади. Более чуткая, чем ее братья, и не обремененная повседневными заботами (царица Судешна обращалась с ней скорее как с подругой), Кришна Драупади находила время подбодрить нас ласковой улыбкой или разговором, поделиться слухами или рассказать какую-нибудь легенду о дваждырожденных. Да, если я и нахожу что-то приятное в воспоминаниях о том времени, то это материнская забота Драупади — блистательной царицы, неприступной жены прославленных воинов. Может быть, она тоже, как и мы, страдала от одиночества, ведь все пятеро Пандавов делали вид, что никакие узы не связывают ее с ними, а может быть, мы чем-то напоминали ей о собственных сыновьях, оторванных от нее уже много лет неумолимым течением жизни. Однажды я сидел с Драупади на веранде дворца, помогая ей готовить какое-то снадобье из собранных в округе целебных трав. Вечерело, и косые лучи закатного солнца как красные пальцы скользили по мраморным кружевам, оплетающим веранду. Для меня это было время отдыха после тяжелой караульной службы, время, когда накатывали воспоминания, и тоска по прошлому, как холодное лезвие меча, подступала к горлу. Не знаю, что на меня нашло тогда, но я вдруг рассказал Драупади и о Нанди — сказочной минувшей любви, и о Лате — муке, поселившейся в моем сердце теперь. Драупади слушала со спокойным сочувствием и вдруг коснулась моего лба тонкими прохладными пальцами, умиротворяющим жестом понимания и поддержки. Я поднял глаза — апсара улыбалась.
— Твои сомнения пройдут, — сказала она, — карма хранит тебя. Тебе кажется, что небо послало жестокие, незаслуженные страдания, но ты заблуждаешься. Не испытания, а поддержку, родник света нашел ты в самое тяжелое время своего первого ашрама. Нанди была тебе необходима, как костер у твоей хижины, как тот огненный дракон, который оберегал тебя от слабости и одиночества. Теперь у тебя другая жизнь. И снова тебе кажется, что тебе ниспослано испытание, и ты пытаешься преодолеть его, не видя мудрости случайных совпадений. Подумай, зачем пришла в твою жизнь Лата, кто виноват в этом? И кому это больше всего нужно?
— Конечно, никто, кроме меня, кроме моей кармы. Карма в том, что она — апсара, а я не прошел ашрам ученичества. Кто виноват в том, что ее окружают принцы, а я родился крестьянином.
Драупади сочувственно кивнула:
— Мы все испытываем потери. Невозможно сохранить ушедшее прошлое, как не может змея влезть в сброшенную кожу. А ведь сказано, что нельзя трудиться ради присвоения плодов, и нельзя дваждырожденному желать собственности. Ты не потерял Лату, потому что нельзя потерять то, что тебе никогда не принадлежало. Но за всеми этими страданиями ты не заметил, как второй ашрам начался, тот, который после ученичества идет. Мы сейчас все в нем пребываем — живем среди людей, общими заботами мучаемся, к простым человеческимцелям стремимся. Но ведь третий ашрам — это умение отречься от результатов своих трудов, от владения богатством. И никто вас с Митрой насильно от них не оттащит, пока не ощутите сами, что ни власть, ни благополучие, ни сытое наше житье во дворце ничего не стоят.
— Так что же делать?
— Заповеди едины для всех: честно выполняй свой долг, не уставай стремиться к высшему предназначению. Тогда откроются новые пути.
Однажды ночью в конце второй стражи ко мне в жилище пришел Арджуна. В одежде простого придворного он стал как-то ближе и доступнее, но все равно в нем чувствовалась повелительная сила, как жар погасшего костра под покровом золы.
Говорят, что дочь Вираты царевна Уттараа была без ума от своего учителя танцев, а ее брат — царевич Уттара не скрывал своего пренебрежительного отношения к его науке, да и к нему самому. Арджуна терпеливо сносил все.
— Муни, — сказал мне властелин,— я чувствую беду. Ты видел, как предводитель колесничих воинов Кичака смотрит на Драупади? Ты знаешь, чем это грозит?
Я кивнул. Объяснять, в чем дело, не было необходимости. Гордый предводитель колесничих воинов — сутов — потерял голову от желания обладать прекрасной «служанкой» Судешны.
— Я должен знать, что он готовится предпринять,— сказал Арджуна. — Мы здесь тайно, и единственная наша защита — благосклонность царя Вираты. Мы не можем допустить вражды с его военачальниками, но мы должны защищать Драупади. Прав был Юдхиштхира, когда пытался отослать ее к отцу. Теперь из-за нее пойдут раздоры. Необходимо узнать, что затевает Кичака.
— А если поговорить с Судешной, — предложил я, — ведь Кичака — ее брат.
— Но тогда придется открыть Судешне, кто мы такие. А сможет ли женщина хранить нашу тайну? Слишком быстро новости достигнут Хастинапура.
— Я могу попытаться убить Кичаку, — неожиданно для самого себя сказал я, вспомнив спокойное лицо царицы в сумерках.
— Нет, это не выход, — ответил Арджуна, — это-то мы всегда успеем. Но вдруг удастся как-то отвлечь Кичаку от нашей супруги. Может быть, надо посулить ему золота? Может быть, прислать из Двараки сто прекрасных девушек. Кришна мог бы для нас сделать такой подарок, не раскрывая его истинной причины. Надо знать мысли Кичаки. Для этого сегодня ночью ты должен проникнуть в его покои. Наши друзья сообщили, что он пригласил свою сестру Судешну для совета. Ты должен услышать, о чем они, будут говорить.
Если бы я был хоть немного посмелее, я бы отказался; но разве мог я спорить с Арджуной? По счастью, проникнуть во дворец Кичаки оказалось намного проще, чем мне показалось вначале. Несмотря на обилие охраны, там царила неразбериха, более подходящая для боевого лагеря в чистом поле, чем для дворца придворного. Купив за один серебряный браслет расположение привратника, я проник за каменную ограду в огромный двор, где все еще пировали воины Кичаки. Полумрак таился за колоннами дворца, огонь костров был не в состоянии разогнать ночную тьму, смешанную с дымом, наполненную запахами вина и мяса, пьяными криками и песнями. Ничего не стоило раствориться среди этой горячечной неразберихи и пройти во внутренние покои. Там была тишина, а запах дыма и пота сменился ароматом благовоний. Мое обострившееся в темноте зрение не пропускало ни одного поворота, а в голове звучали отрывки чужих мыслей, которые, хотя и сливались в размытое многоголосье, все же достаточно определенно указывали направление пути. Я ясно почувствовал вдруг, где находится Кичака и куда спешит Судешна. Это было словно мелькание далекого костра. И я застыл в темноте в десяти шагах от покоев Кичаки. Дальше хода не было, но громкий голос Кичаки звучал в пустынных коридорах, как зов боевой трубы.
— Я никогда не видел таких женщин. Она, словно апсара Тилотамма, соткана из сияющих драгоценностей.
Да, сомнений не было, речь шла о Драупади.
— Ее смуглая кожа источает аромат и сияние как костер из сандалового дерева, — надрывно говорил Кичака Судешне. — Бедра и груди теснятся, как плоды манго на узкой ветке, а запястья узкие и гибкие, как побеги молодого бамбука. Статью она напоминает мне кашмирских кобылиц. При виде ее я чувствую, как цветочные стрелы бога Камы рвут мое сердце... Если бы не эти пятеро мужланов, которых пригрел Вирата... Почему они охраняют ее, как будто она их общая супруга?!
Судешна, очевидно, что-то сказала в ответ, но она, как и подобает женщине, не повышала голоса, и я не расслышал слов. Зато голос Кичаки вновь загремел в каменных сводах дворца.
Поделиться книгой: