Помоги проекту - поделись книгой:
Топлю печь, варю горячую пищу, спать только после ужина — силы мне еще очень пригодятся. Борьба с желанием заснуть бывает изнурительней самой тяжелой работы. Съел целиком утку, запил горячим бульоном и выпил кружку горячего молока с медом и маслом. Лицо горит, вены на теле вздулись — блаженство от истомы. Как мало надо человеку... Заложил в печку два кругляша, прикрыл заборник воздуха до последней дырочки и наконец-то заснул.
2 сентября. Воздух минус 1. Кругом все бело — и на море, и на суше. За пять часов на носу лодки образовался десятисантиметровый слой снега. Ветер — чистый запад. Встрепенулся, словно охотник, увидевший добычу. Повернет на южный! До сумерек дождался юго-западного ветра, но хода нет. Придется ночевать. Хорошо, что у Марса разжился дровами. Одежду всю высушил, еду впрок наварил и занялся дневником. Еще ни в одном путешествии не удавалось делать записи ежедневно. Мешал этому не только скудный свет и неудобное положение — писать приходилось и лежа на спине, и полусидя; вообще вся окружающая обстановка не очень располагала к этой работе. При прыгающей на волнах лодке на бумагу ложились такие каракули, что на другой день сам их с трудом разбирал. Сохранить листы чистыми не было возможности: стоило взять тетрадь в руки, как на ней появлялась сажа, пятна жира и бог знает что. Записи тех дней имеют отвратительный вид. Неужели придет день, когда снова смогу писать на чистой бумаге?
За вечер и ночь отлежал все бока. Никогда не думал, что одна звездочка, тускло мерцающая на небе, может доставить огромную радость — проясняется небо. В семь утра минус три градуса и посредственная видимость. Работает умеренный юго-восток, но лед все гонит против ветра. Движется он медленно, вяло, не то что вчера, вот-вот остановится. Ни единой полоски воды пока не видно. В полдень взору предстают клочки голубого неба и, в редкий миг, блеск солнца. Если бы был прибор, измеряющий человеческое настроение, то сейчас очень часто и полярно менялись бы его величины.
...Лед стало отодвигать от берега, и «Пелла» медленно поползла за ним, выискивая проходы. Усиливающийся попутный ветерок подгоняет, настроение прекрасное, скорость хороша. Грести буду беспрерывно, пока не иссякнут силы — на редкость благоприятная обстановка.
Пролив Матисена. И снова лед, лёд...
В пролив Матисена дорога закрыта льдом. Остается огибать полуостров, пересекать Таймырскую губу и идти вдоль поля в надежде на то, что где-то откроется дорога в пролив. Сейчас же предстояло выгребать против ветра. Добытые две утки стоили полутора часов каторжного труда. Был даже миг, когда в сердцах хотел выбросить их за борт. В губе носит лед отдельными льдинами и целыми полями. Когда берег был уже рядом, километрах в пяти, не больше, начался отлив. Скорость намного упала, и, чтобы подойти к берегу, пришлось попотеть, употребив при этом немало бранных слов для разрядки. Наступила полная темнота. Отдышался немного на якорной стоянке. Заварил кофе покрепче и пополз у самой кромки берега в поисках места для отстоя.
Устал, не могу заснуть. Мысли разные в голове роятся. Пытаюсь ответить себе на вопрос: что такое данное путешествие? Скорее всего — это спорт высших достижений, рекордов. А нужен ли он вообще, и кому, если нужен?
«...Спорт высших достижений является источником внутреннего обогащения личности и общественного прогресса. Спорт высших достижений имеет первостепенное социальное, культурное и государственное значение». Это строки из Основного закона Франции 1984 года «Об организации и обеспечении физкультурно-спортивной деятельности». Подобные законы приняты во всех развитых странах, кроме нашей.
Поднявшись к острову Пилота Махоткина, опять попытался войти в пролив Матисена. Ни на запад, ни на север дороги нет — архипелаг Норденшельда забит льдом. Не сумею пробиться, предстоит идти тундрой 500 километров на Диксон.
Четверо суток пришлось вести нескончаемую борьбу с самим собой, не менее жизненно важную, чем борьба со стихией океана — четыре километра сплошного ломаного льда испытывали на прочность и тело, и дух.
Тащить четырехсоткилограммовую, снаряженную лодку по ледяным ухабам сил не было, пришлось полностью разгрузить ее и устроить на берегу табор, где пришлось переночевать трижды. Чтобы преодолеть вставшую преграду, одного лишь упорства и выносливости было мало, необходимо было привлечь весь опыт путешествий в подобных условиях, знание Арктики и снаряжения, знание, без которого нельзя подготовить себя ко всякого рода случайностям. Любую ситуацию можно рассчитать достаточно точно. Самое сложное — предугадать непредвиденное.
5 сентября удалось продвинуться на 300 метров. Мозг сразу же выдал расчет — при такой скорости перемычку придется проходить десять суток. Радости мало. От результата заерзал на месте. Успокоил и вернул уверенность опять же разум. И тут же память воскресила историю плавания в 1869 году немецкого парусника «Ганза» вдоль берегов Гренландии на север. Судно раздавило, а экипаж спустил шлюпки и часть снаряжения на лед и стал пробиваться к земле. Такого длительного дрейфа, как у экипажа «Ганзы» — двести дней, две тысячи километров, история Арктики до того не знала. Каждый метр давался с огромным напряжением сил. За день (а точнее, за ночь, когда подмораживало) удавалось пройти 300 — 500 шагов.
Из дневника капитана парусника Пауля Фредерика Августа Хегеманна:
«...В ночь с 30 по 31 мая мы преодолели самый большой отрезок — 1200 шагов. Когда все лодки дотащили до места очередной стоянки, несколько человек потеряло сознание!»
Три мили до острова Илуилег они шли пятнадцать дней! 4 июня 1870 года, преодолев за тринадцать часов последние двести шагов, экипаж «Ганзы» спустил лодки на воду, а через десять дней они вошли в широкую бухту. На берегу виднелись крыши домов — это было спасение...
То ли лед стал лучше, то ли дух у меня поднялся, но к исходу третьих суток появилась возможность спустить лодку на чистую воду.
...В ночь на 9 сентября «Пеллу» подхватило сильное течение и понесло на Каторжный остров (остров «Правды»). Убрал весла, натянул тент и стал готовить еду: опять сутки прошли в беспокойных поисках выхода из ледяного лабиринта, без отдыха и почти без пищи. Загадал, если вынесет на полярку и лед даст возможность подойти к берегу, иду в гости к полярникам. Огни быстро приближались. Уже отчетливо слышен шум дизельного двигателя. Еще немного — и лодка уткнулась в берег у водомерного поста.
Заход на станцию был очень кстати. Сколько, думаете, нужно брать в подобное путешествие часов? Два моих хронометра вышли из строя. В зонах магнитных аномалий, здесь частых, все три компаса дают искаженный курс. А впереди туманы и два открытых участка в сто и сто пятьдесят километров. Предстоит плавание вне видимости берегов.
Впервые вижу укомплектованную людьми полярную станцию — шесть человек.
— Возьмите мои часы, — предложил начальник станции Эдуард Константинович Крыжин, — у меня есть еще двое. Вам без времени не определить свое местонахождение.
Уговаривать меня было не надо: сам бы попросил. Заправил газовый баллон, разжился булкой свежего хлеба, сделал на память снимки. Общение с полярниками было недолгим, но приятным. В 16 часов отвалил. Туман быстро скрыл остров. Осень стремительно набирает силу. Неумолимо укорачиваются дни, улетают птицы. Опустилась ночь. Тусклые проблески маяков направляют путь. Это большая удача — хотя бы ночью есть ориентиры. В полночь совсем рядом прошел большой сухогруз — еще одна ночь предстоит без сна: нахожусь на трассе каравана. Утром с некоторым беспокойством обнаружил, что земля совсем исчезла...
Скоро Диксон. Встречи на борту атомохода и в зимовье охотника
Лодка дрейфовала в нужном направлении, судов не было видно. Появилась редкая возможность устроить в открытом море баню. Мылся каждые десять дней, но чтобы на ходу, вдали от берегов — никогда. Разобрал гребное место, натянул тент и затопил печь. Помывка удалась на славу. Все-таки в открытом море находиться куда лучше, чем близ берегов. Для мореплавателя земля гораздо опаснее моря.
Ночь двенадцатого сентября провел за кекуром (одиноко стоящей скалой), как только наткнулся на нее. Вот повезло: можно спать спокойно, судно не раздавит. Пробуждение было тревожным. Почему не слышно воды, не колышется лодка? Если ушла вода, лодка должна навалиться на борт. Выглянул. Новый сюрприз — вмерз в лед. За скалой — затишье, образовалась линза льда толщиной в сантиметр. Температура минус 5 градусов. Вот он, конец плавания. Целый день, лишь для самоутешения, копошусь в сале (густой слой ледяных кристаллов на поверхности воды, одна из первых стадий образования льда) и блинчатом льду. Но через два дня ветер переменился на юго-восточный и принес туман, морось. Молодой лед разрушило и унесло от берега. Это прошел теплый циклон, о котором говорили полярники с острова «Правды».
День 14 сентября останется в памяти на всю жизнь.
— Капитан ледокольного судна «Пелла-фиорд» хочет нанести визит капитану атомного ледокола «Советский Союз», — говорю морякам, встретившим меня на большом водолазном боте.
У них все как положено — в спасательных жилетах и с рацией, по которой ведут переговоры с капитаном. Опускается парадный трап. Пришвартовываю к нему «Пеллу», поднимаюсь на борт и становлюсь на семь часов гостем экипажа. Капитан ледокола Анатолий Григорьевич Горшковский любезно предоставил возможность осмотреть судно новейшей постройки — это была первая навигация атомного исполина. Затем были отменная сауна, встреча с экипажем, на которой я рассказал о путешествии и ответил на множество вопросов, чай в каюте капитана.
— Смотрите не утоните, уж больно мала лодчонка, — были последние слова моряков, сказанные мне на прощанье.
До Диксона оставалось 250 километров. К утру вышел на восточный берег Пясинского залива. Впереди шхеры Минина, сложный для мореплавания участок. Даже паровая яхта Э.В. Толля «Заря» в 1900 году с большим трудом выбралась из этого района. «Все еще в шхерах Минина, которые доставляют нам немало огорчений», — писал в дневнике Толль 23 августа.
...Погода становится все хуже. Дожди и снежные бураны сильно мешают продвижению. Магнитные компасы не работают, солнца нет. До коренного берега сто пятьдесят километров. Посередине пути три больших острова, не промахнуться бы. Единственная возможность взять направление курса — это привязаться к географической карте. У юго-западной части острова Подкова два небольших островка. Если посадить их на одну ось вместе с лодкой, то нос последней будет направлен на юг. Так и ушел в туман, заметив направление ветра. Один раз по времени и солнцу удалось скорректировать показания компаса. Помогали ориентироваться и пролетающие утки. Птицы улетали на юг, к местам зимовки.
Через четырнадцать часов хода неожиданно из тумана появился скалистый берег. Стал двигаться вдоль него — остров. Но какой? Если Западный Каменный, можно, промахнувшись, угодить в Енисейский залив. Надо ждать, пока поднимется туман, и с высоты осмотреться. На следующий день это удалось. Вытащил лодку подальше от берега и пошел на вершину острова. А когда увидел его очертания, стало ясно — нахожусь на острове Расторгуева. Приплыл туда, куда хотел. Теперь от берега—всего 80 километров.
Пока ходил, прошло два часа. Приблизившись к лодке, остановился как вкопанный. Около нее ходил здоровенный белый медведь, останавливался, принюхивался. От увиденного меня в жар бросило. Сейчас начнет крушить лодку, тем и впишет последнюю строчку в моем путешествии. У меня ни ножа, ни ружья — все осталось в лодке. Зарекался же без ружья в тундру не ходить, так нет же...
Надо что-то делать. Пугнуть свистком, что ли, от спасательного жилета? Не помню, когда его и в карман-то положил. Подкрался поближе, два камня выбрал, чтобы можно было добросить. Засвистел, как соловей-разбойник, метнул «снаряд», а сам за скалу спрятался. Смотрю, что будет. Камень попал в борт лодки, будто в бочку. Сила страха отбросила зверя в сторону, и он кинулся в .воду. Отплыл десятка полтора метров, остановился. Меж тем я к лодке подскочил, ружье достал. Смотрю, к берегу возвращается. Выстрел в воздух не остановил его. Агрессивен зверь. Остается одно — стрелять. В стволе дробовой патрон — последняя надежда не лишать его жизни. Два с пулей в правой кисти держу. Опыт есть: в моем послужном охотничьем списке 17 медведей, добытых в Приморском и Хабаровском краях. Пришлось влепить и этому незваному гостю по горбу дробовым зарядом, а он, оглядываясь, подался в море. Только смердящая жижа осталась у лодки.
На ночь в непогоду при свежем ветре отправляться не хотелось: в темноте следить за волной очень сложно.
Едва рассвело, столкнул лодку. Хорошо, что хоть тумана нет. Какую вытяну последнюю карту? По часам тает за кормой остров. Макушку его уже поглотил горизонт, а берег еще не открылся. Все внимание сосредоточено на волне: нельзя лодку оставить без человеческой власти, зальет неизбежно. Прыгаю, как в седле лихого коня. Ветер переходит на южные румбы. Это самое худшее, что можно ожидать. До берега не менее тридцати километров, и против ветра такое расстояние не выгрести. Но судьба опять была за меня: в шестнадцать часов море стало успокаиваться, по курсу показался берег. Я понимаю, что жизнь в безбрежном водном пространстве не прекращалась ни на минуту, но волна и пенистый бурун скрывали ее от моих глаз. Сейчас будто прорвало: стада белух, нерпа, морские зайцы проплывали рядом, ныряли и догоняли лодку. Так много морского зверя еще видеть не приходилось. Живет Пясинский залив!
Опускались сумерки. Я уловил запах дыма. Сначала подумал, что это гарь от ствола ружья. В свежем морском воздухе отчетливо различаются посторонние запахи. Но охотничья привычка анализировать следы, приметы, обстоятельства быстро отвергла это предположение: ружье лежало стволом от меня, и ветер, дувший мне в спину, должен был запах относить. Повернул нос по ветру. Гарь несло с берега. Костра не было видно, значит, где-то в темноте зимовье. Греб чуть больше часа, держа нос по ветру. Таежный опыт не подвел — это было добротное зимовье охотника-промысловика Николая Копаня.
Крепкий, статный мужчина лет за пятьдесят без лишних разговоров завел вездеход и вытащил «Пеллу» на галечный берег, пригласил в дом.
— Торопись, — напутствовал он утром, — вот-вот шуга пойдет, тогда тебе к Диксону не пройти. И так морозы задержались...
Пока Николай ходил в зимовье писать записку домой, я стащил лодку.
— Вот, возьми. Передашь жене и скажешь, что через два дня приеду. Можешь у меня и остановиться, пока определишь лодку на хранение. Улица Таяна, 28, квартира 2. Жену зовут Фаина Ивановна.
Последние сто километров одолел за полтора суток. Лодка круто повернула на юг, и взору открылся поселок. До него было рукой подать. Выпущенные мною три ракеты поставили последнюю точку в путешествии.
Сумел бы я снова совершить это путешествие? Может быть. Но это снова была бы просто удача... Арктика — строгая хозяйка, и никогда я не смог бы сказать, что покорил ее. Но для утешения снова вспомнил бы слова Нансена: «Пока человеческое ухо слышит удары волны в открытом море, пока глаз человеческий видит сполохи северного сияния над безмолвными снежными просторами, пока мысль человеческая устремляется к далеким светилам безбрежной Вселенной — до тех пор мечта о неизведанном будет увлекать за собой дух человеческий вперед и ввысь».
Перевернутый рай Рапануи
Трудно и жалко расставаться с легендами, связанными с далекими романтическими странами и островами, полными неразгаданных тайн. Но, к счастью, так случается не всегда. Бывает, что крах легенды вызывет даже приятный осадок. Именно такую развеял голос стюардессы: «Наш самолет приземлился в аэропорту города Матавери острова Пасхи».
Играла музыка. Прилетевшего с нами на остров Пасхи иерарха францисканской церкви очаровательные островитянки одаривали гирляндами бело-розовых цветов, десятки торговцев сувенирами предлагали гостям острова свои изделия. А с базальтового пьедестала на всю эту праздничную суету добродушно косила коралловыми глазами огромная черная статуя человека-птицы, одного из главных мифических персонажей здешних мифов.
Ниточка аэропорта города Матавери как бы отсекает от треугольного острова Рапануи, как называют Пасху его аборигены, юго-западную оконечность. Здесь, на вершине вулкана Рано Кау и в его окрестностях — истоки легенд первожителей Рапануи, место их пришествия на этот, наверное, самый уединенный остров нашей планеты. Здесь же, где сохранились остатки древних жилищ-пещер, священные наскальные барельефы, воскрешая едва не утраченные традиции, ежегодно устраивают жители острова грандиозные ритуальные праздники «Недели Рапануи».
А к северу от Матавери, как здесь говорят — все остальное, то есть прежде всего единственный населенный пункт, одноэтажная столица Хангароа с морским причалом, современными зданиями муниципалитета и средней школы, со стадионом и чашей параболической антенны возле почты и телеграфа, с магазинами и церковью, в которой служит пастырем очаровательный добродушный старичок священник, и где церковный хор всякий раз спонтанно образуется из самих прихожан, а фигуры Христа и девы Марии с младенцем выточены из дерева здешними же мастерами.
Улицы Хангароа девственно провинциальны, по-деревенски зелены и в меру пыльны. Асфальта в городе нет. С ним вышел казус. Хотели как-то уложить его перед церковью, но не смог он застыть под местным солнцем, неудержимо плыл к океану. Идею осовременить таким образом столицу забросили. Тем не менее город имеет все для нормальной жизни. На главной улице, которая носит имя капитана Поликарпо Торо, присоединившего остров в 1888 году к Чили, есть и магазины, и банк, и аптека, и сувенирные лавки, и даже небольшой рынок, торговля на котором идет по воскресеньям. Но все это настолько миниатюрно и вдобавок так живописно скрыто густой зеленью акаций и олеандровых кустов и мимоз, что назвать проспектом в привычном смысле этого слова язык просто не поворачивается. Главное транспортире средство в Хангароа — японские джипы и наши «Нивы» да еще лошади, на них ездят все — от мала до велика.
В местной школе учится 650 детей, четверть населения Рапануи. Директор школы Эмилия Паоа Кардинале, урожденная островитянка, жалуется, что-де не все из ее учеников заканчивают учебу, что язык рапануи вытесняется испанским и что отсутствие на острове даже профессиональной школы не позволяет удерживать здесь способную молодежь:
— Дети у нас талантливые, смышленые, но, чтобы получить приличное образование, им надо лететь на континент, а получив его там, трудно потом найти на острове работу по специальности. Заколдованный круг, который пока что разорвать не удается.
Сетовала директор и на то, что островитяне становятся «флохос» — «слабаками».
— От голода здесь никто не умирает — говорит она. — Народ живет в целом прилично. Климат хороший, рыбы в океане достаточно, туристы приезжают круглый год. Вот люди и привыкли получать необходимый минимум благ без особых усилий. С одной стороны, это хорошо, а с другой... Человек-то формируется в преодолении трудностей, в соперничестве с другими, в борьбе за существование. А когда все под рукой, он становится аморфным, безвольным, чересчур благодушным. Одним словом — «флохо»... И это грозит стать характерной чертой островитян. Нашим ребятам, кто поехал продолжать учебу на континент, приходится там очень туго. Многие, столкнувшись с трудностями, бегут назад.
То же говорил мне и Альфредо Туки, заместитель губернатора Рапануи. Он мечтает приобщить остров к достижениям современной цивилизации, но тот же феномен «слабины», по его мнению, делает жителей равнодушными к идеям самосовершенствования, к постижению нового, сильно сдерживает прогресс. Дай старое — все то, что относится к традициям, легендам, фольклору, тоже поддерживается с трудом и лишь благодаря туризму.
— Наши археологические сокровища и фестиваль «Неделя Рапануи» привлекают много людей, те, в свою очередь, оставляют здесь свои деньги. Но не будь этого,— сокрушается вице-губернатор, — нам было бы гораздо труднее пробуждать в людях интерес к их же прошлому, сохранять и пропагандировать культуру Рапануи.
Сам Альфредо Туки — страстный поборник возрождения всего, что связано с его историей и языком, его народом. Обеспокоен он и судьбой того наследия, которое стало главной приманкой для туристов со всего света — знаменитых моаи, каменных истуканов. Как выяснилось, они тоже отнюдь не вечны, и время, климат да общее загрязнение окружающей среды планеты могут ускорить их разрушение. Если, конечно, вовремя не предпринять охранные меры. Иначе лет через двадцать остров лишится своей притягательности для туристов.
Происхождение и способы перемещения моаи по острову — пища для многих самых фантастических гипотез . Огромные, порой более 20 метров в высоту и весом в десятки тонн, они буквально усеяли побережье Рапануи к северу от Матавери. Кто сделал моаи? Как перемещались они от каменоломни на склонах вулкана Рано Рараку до своих постаментов, нередко удаленных от нее на многие километры? И почему первые европейцы, начавшие заглядывать сюда с 1722 года, обнаружили большинство моаи опрокинутыми? Каждый из этих и множество других вопросов рождают немало версий. Не последняя среди них и так называемая «космическая» — миф о всемогущих инопланетянах, «голубоглазых белокожих гигантах», создавших моаи по своему образу и подобию задолго до появления на острове предков нынешних его обитателей. Бытует и версия о сверхъестественной силе «мана», обладая которой вожди местного народа передвигали моаи вопреки законам гравитации.
Увы, эти и подобные им таинственные и невероятные мифы и гипотезы — всего лишь прекрасные сказки.
Считается, что на сооружение статуи уходило от одного до четырех месяцев. Фактор времени не имел на острове никакого значения. Мобилизовать же большое количество людей для создания моаи и доставки его к устроенной над захоронением платформе тоже не представляло труда. За услуги «скульпторов» и рабочих заказчики расплачивались кормежкой, денег на Рапануи не было. Истукана вырезали в каменоломне, потом по заранее приготовленному земляному желобу, спускали вниз (отсюда и название вулкана — Рано Рараку — «Исполосованный траншеями») и затем с помощью деревянных катков и канатов, или подобия санок моаи оттаскивали к «аху». Есть сведения, что иногда статуи перемещались «стоя». С помощью тех же канатов человек 40 — 60 не спеша справлялись с этой работой без помощи чудодейственной «мана» и антигравитационных сил. Рядом с «аху» насыпали высокий покатый холм, на него втаскивали моаи и затем сталкивали его на пьедестал. Потом холм наращивали до уровня головы истукана и закатывали наверх хау моаи — некое подобие шапки на голове истукана.
В конце XVII века на острове вспыхнула непримиримая междуусобная вражда, вскоре переросшая в войну на уничтожение. Разорение овладело островом, окончательно подточило моральные устои его обитателей. Насилие, жестокость и каннибализм стали обыденностью, а междуусобицы — настоящей эпидемией. Люди начали уничтожать могилы предков своих противников, и первой жертвой этих вендетт стали моаи. «Золотой век» Рапануи кончился.
Голландские моряки, открывшие остров 5 апреля 1722 года, застали Рапануи, его общество и культуру в состоянии упадка. Кук, Лаперуз и Коцебу лишь подтвердили увиденное голландцами. А вскоре на Рапануи стали заглядывать пираты и китобои. Эти пришельцы не церемонились с туземцами, и те, в свою очередь, платили им той же монетой.
Но последнюю точку на культуре Рапануи поставили перуанцы. Несколько разбойничьих налетов с целью заполучить рабов для разработок гуано на прибрежных островах Чинча обескровили здешний народ окончательно. Захватчики пленили всех без разбора, в том числе и вождей, и местных жрецов — хранителей изустной истории, традиций, знатоков созданной здесь иероглифической письменности. После протестов Англии и Франции перуанцам пришлось вернуть на Рапануи тех, кто еще оставался в живых. Но таковых оставалось всего 15 человек. Измученные и истощенные каторжными работами, они вернулись на родную землю, принеся с собой оспу. К 1877 году на острове было всего 111 человек.
Странное впечатление оставляет знакомство с островом Пасхи. Будто кто-то и в самом деле великий и всемогущий произнес над ним «Замри!», и все разом остановилось. И кажется, что пройдет час-другой, и вновь закипит работа в каменоломне, поплывут моаи по острову... Нет, увы, этого уже не произойдет.
Но не все, к счастью, утрачено. В конце прошлого века еще был жив последний вождь Рокороко Хе Тау (Роко-роко Прекрасный), уже окрещенный христианским именем Грегорио, сохранились записи тех, кто посещал Рапануи с первыми судами европейцев, осталось, наконец, и то, что создано Ханау зепе и потомками Хоту Матуа. Капля за каплей, песчинка за песчинкой начала возрождаться культура острова и его обитателей.
Безмолвие, полное звуков
Но если вам доведется прожить хотя бы один день среди слонов, то к вечеру вы наверняка почувствуете себя вконец сбитыми с толку их совершенно необъяснимым поведением. Внезапно, в полной тишине, все стадо то бросается наутек без всякой видимой (или слышимой) причины, то замирает на равнине, будто по команде растопырив уши, то вновь мерной поступью пускается в путь по давно знакомой торной тропе. Людей давно интересовало: что лежит в основе столь странного поведения слонов, только вот сколько-нибудь убедительно объяснить это до недавнего времени никто не мог.
Создается впечатление, что, помимо памяти и присущих большинству живых существ пяти чувств, слоны обладают еще какой-то неведомой людям способностью передавать и получать сведения об окружающем мире и своих соплеменниках, причем сведения эти разносятся вдаль и вширь на очень большие расстояния и совершенно беззвучно.
Ключ к разгадке этого странного явления сумела подобрать американская исследовательница Кэтрин Пэйн, и произошло это не в африканской саванне или джунглях Восточной Азии, а... где бы вы думали? В зоопарке города Портленда, штат Орегон. Весной 1984 года зоолог вела наблюдения за тремя индийскими слонихами с маленькими слонятами, как вдруг внимание ее привлекли странные колебания воздуха, сопровождаемые звуками, похожими на отдаленные раскаты грома, хотя в непосредственной близости от нее царила полная тишина.
Вспоминая о своих первых впечатлениях, Кэтрин рассказывает: «Только спустя какое-то время до меня наконец дошло, в чем тут дело. В юности я пела в церковном хоре, и мое место было рядом с самой толстой трубой органа. Когда играли хорал Баха, вся церковь начинала ходить ходуном и мелко дрожать, точно так же, как дрожала вольера в зоопарке, где держали слонов».
А что, если виновники этой вибрации — сами слоны, подумала Кэтрин. Может быть, эти животные переговариваются между собой при помощи инфразвука, который, как известно, не может уловить человеческое ухо?
Спустя полгода стараниями Кэтрин Пэйн Всемирный Фонд изучения и защиты диких животных совместно с Корнелской орнитологической лабораторией провел более тщательное исследование в том же портлендском зоопарке. Ученые установили неподалеку от слонов сверхчувствительную записывающую аппаратуру и при помощи специального оборудования получили графические изображения акустических сигналов. Тогда-то и выяснилось, что на лентах записано четыреста разных звуков, издаваемых слонами, или втрое больше, чем способно услышать человеческое ухо, поскольку в пределах доступного нам диапазона частот лежат примерно лишь сто тридцать звуков.
Слоны умеют трубить, «лаять», реветь, рычать и урчать, причем наибольший интерес представляет именно урчание, поскольку человек не в состоянии услышать его. Во всяком случае, не всегда: большинство звуков этой разновидности, или «категории» — за пределами нашего порога слышимости. Это так называемый инфразвук.
Наш мир полон инфразвуков. Его порождают землетрясения, ветры, извержения вулканов, гроза, морские штормы — словом, значительные по масштабам передвижения масс земли, воды, воздуха, а также распространение огня. Однако до сих пор считалось, что звуки низкой частоты не играют большой роли в жизни животных. Было известно, что их довольно часто издают полосатики и синие киты, но никто не знал, служат ли такие звуки средством общения особей друг с другом.
Стоит подумать о мудрости матери-природы, и диву даешься. Казалось бы, зачем слонам способность издавать звуки низкой частоты? Оказывается, урчание слонов (14 — 35 герц) обладает замечательным свойством: оно почти не искажается ландшафтом, будь то джунгли или покрытая пышной травой саванна. Так, может быть, инфразвук служит слонам для связи на больших расстояниях?
Это объяснило бы многие ранее непонятные нам повадки слонов — животных, которых человек изучает с особым рвением и любовью на протяжении многих десятилетий. Американские исследователи в Танзании и Кении нередко замечали, до чего синхронно и слаженно действуют слоны в радиусе двух миль и больше. По-видимому, они обладают неким неведомым средством координации своего поведения.
Возьмем для примера хотя бы спаривание. Взрослые самцы и самки слонов живут раздельно, беспорядочно и непредсказуемо, «слоняясь» на огромных территориях. Строго определенного брачного периода у слонов нет. Какую-то часть года самец пребывает в очень раздраженном состоянии; он проходит громадные расстояния в неустанных и нескончаемых поисках самки, у которой наступила течка. Раздражение и досада самца вполне объяснимы: готовая к спариванию самка — большая редкость. Беременность у слоних длится два года, потом они еще два года выхаживают детенышей. Поэтому самка бывает доступна лишь в течение нескольких дней раз в четыре или пять лет.
И все же животные как-то отыскивают друг друга. Ученые отметили одну удивительную особенность: слониха бывает склонна к спариванию только тогда, когда ее буквально окружают самцы, сбежавшиеся со всей округи, причем некоторые из них преодолевают ради самки довольно большие расстояния. Самый сильный и «достойный» охраняет свою подругу, совокупляясь с ней каждые три-четыре часа, и продолжается это до тех пор, пока у слонихи не кончается период восприимчивости, или доступности.
Каким же образом готовая к спариванию самка сообщает о своем состоянии самцам, находящимся подчас за многие мили от нее? Может быть, при помощи особой последовательности звуков сверхнизкой частоты, которые она издает в брачный период? Поскольку последовательность эта не меняется, ее удобства ради можно называть «песней». Тихое утробное урчание постепенно нарастает, повышается в тональности, а перед тем, как затихнуть, вновь становится низким. «Песня» эта может длиться до получаса. Неудивительно, что к исходу дня «певунья» оказывается в Кольце самцов.
«Впервые я узнала об этом, когда гостила у Джойс Пул в национальном парке Амбосели в Кении, — продолжает свой рассказ Кэтрин Пэйн. — За два с половиной месяца мы записали более тысячи призывных кличей слонов — старых знакомых Джойс. Призыв, адресованный слонам, ушедшим на большое расстояние, неизменно отличался особо низкой частотой и большой мощью, так что его можно было уловить за милю, если не дальше».
Но как доказать, что слоны действительно улавливают призыв на таком расстоянии и отвечают на него? Как изучать общение слонов, если большинство издаваемых ими звуков не воспринимаются человеческим ухом? Американский ученый Билл Лэнгбоуэр сумел найти выход из этого тупика. Его идея выдержала проверку на прочность в ходе двух экспедиций в Юго-Западную Африку, каждая из которых длилась по четыре месяца. Чтобы проверить теорию на практике, необходимо было отыскать обширный открытый участок, на котором ничто не мешало бы вести визуальные наблюдения. Такой участок нашелся в Намибии, в национальном парке Этоша. В сухой сезон в Этоше вода на поверхности земли сохраняется лишь в десятке маленьких прудов, больше похожих на лужи и разбросанных на огромном расстоянии друг от друга. Зелени как таковой нет вовсе. Тысячи травоядных животных — антилопы гну, зебры, жирафы, винторогие антилопы куду, южноафриканские газели и слоны — неведомо как умудряются выживать в здешних условиях.
Что касается слонов, то им, вероятно, помогает выжить беспрерывное движение. Зачастую эти гиганты прибегают на водопой, несясь во всю прыть, и вовсе не потому, что их преследует опасный враг. Просто после долгих скитаний они наконец видят перед собой вожделенную влагу.
Слоны в Этоше более изящные и помельче, чем в Восточной Африке. Соответственно, больше их толпится у водопоев, а падеж молодняка гораздо выше, и причиной тому, вероятно, удаленность источников воды от мест кормежки. Ученые предположили, что если уж слоны способны общаться на больших расстояниях, то в Этоше они обязательно прибегают к такому способу связи, коль скоро он помогает им избежать неверных решений при ориентировке, снизить падеж вследствие истощения и обезвоживания и уйти от столкновений с хищниками.
Наблюдатели расположились на помосте в шести метрах от поверхности земли; отсюда отлично просматривался участок пустыни площадью более квадратного километра. По углам установили четыре чувствительных микрофона, которые улавливали как слышимые, так и инфразвуковые сигналы. Видеозапись помогала определить, который из слонов издает тот или иной звук.
И вновь слоны удивили ученых слаженностью своих совершенно бесшумных передвижений. Зачастую с разных сторон к водопою одновременно сходились несколько групп животных, хотя в течение двух-трех предшествующих дней поблизости не было замечено ни одного слона. Иногда стадо срывалось с места и бросалось наутек, хотя еще минуту назад ничто не предвещало какой-либо опасности, и слоны держались невозмутимо, даже беспечно. Порой можно было видеть, как исполины внезапно замирают на месте; то две, а то и целая сотня особей вдруг становятся совершенно неподвижными, как будто в кинопроекторе остановилась пленка. А подчас несколько взрослых самок начинают одновременно издавать какие-то звуки, смысл которых становится -понятен лишь некоторое время спустя, когда появляется новая группа и слоны, уже собравшиеся у водопоя, радостно приветствуют ее.
«Хотя самцы приходили к воде не реже, чем самки, большинство записанных нами звуков издавали именно слонихи, — вспоминает Кэтрин Пэйн. — И мне подумалось, что у слонов есть некая стойкая система связи, в которой самцы и самки играют совсем разные роли».
Оказалось, что подаваемые самками сигналы очень хорошо иллюстрируют их повадки. Слонихи-матери, маленькие слонята, их сестры-воспитательницы при помощи сигналов решают чисто житейские вопросы: как заботиться о молодняке, далекие ли совершать переходы, как помочь другим семействам найти следы прошедшего стада, и так далее. Но при всем при том самки реагируют и на события, происходящие где-то далеко. Каким образом группе удается добиться тишины, позволяющей уловить слабые отдаленные сигналы? По-видимому, слоны все как один замирают на месте именно для того, чтобы прислушаться.
Взрослые самцы менее «голосисты», чем самки, но очень чутко реагируют на поведение слоних, «болтливость» которых, вероятно, помогает самцам выяснить, где находится стадо их подруг и в каком расположении духа те пребывают. Для этого самцам надо только остановиться и прислушаться к сигналам.
Результаты этих «лингвистических» опытов приобретают особый интерес в свете продолжительных и дотошных исследований южноафриканского зоолога Роуэна Мартина. Он снабдил радиопередатчиками слоних из разных семейств и в течение десяти лет следил за их миграциями. В итоге выяснилось, что кажущиеся беспорядочными и бесцельными перемещения семейств слонов на самом деле подчиняются строго определенной логике, и временами несколько групп как бы согласовывают свои передвижения в течение нескольких недель подряд, даже если группы эти удалены друг от друга на довольно значительное расстояние.
Иногда три-четыре семейства идут параллельным курсом с интервалом в милю или больше и синхронно меняют направление движения. Порой, находясь в точках, удаленных одна от другой на три с лишним мили, группы приходят на водопой почти одновременно, с разницей в 2 — 3 минуты. Не видя и не слыша (в доступном нам диапазоне) друг друга, слоны безошибочно координировали свои действия независимо от направления ветра. Следовательно, и обоняние тут ни при чем.
Чтобы выяснить, действительно ли слоны воспринимают отдаленные сигналы, Кэтрин Пэйн и ее коллеги установили возле водопоя в Этоше аппаратуру, имитирующую эти сигналы. Ведя съемку с помоста, ученые одновременно прокручивали запись урчания слонов, причем магнитофон был установлен на автофургоне и увезен довольно далеко от главного наблюдательного пункта. Сопоставив записи и видеоленты, исследователи смогли определять, в какой мере искусственно посланный ложный сигнал влияет на поведение слонов.
Кэтрин Пэйн так описывает этот эксперимент: «Самцы Мохаммед и Ганнибал стояли у водопоя; они пили и окатывали себя водой, когда мне передали по рации сообщение о том, что лента с сигналами, которые мы еще не проигрывали этим двум слонам, уже готова. Когда именно будет включена запись, мне не сказали, и я ничего не слышала: так у нас было задумано. Внезапно оба слона задрали головы, растопырили уши и застыли, как изваяния. Мохаммед медленно повернул голову влево, потом вправо и, наконец, вновь уставился прямо перед собой. Ганнибал проделал то же самое. Но тут запись, очевидно, кончилась, потому что на наших лентах не было ни одного сигнала, длившегося больше сорока секунд.
Наконец Мохаммед принимает какое-то решение. Он поворачивается на 180 градусов и смотрит на юго-запад, туда, где вдали стоит спрятанный автофургон. Чуть погодя оба слона отправляются в сторону источника сигнала. Неслыханное дело: ни один из них больше не подошел к воде, столь редкой в этих местах! То Мохаммед, то Ганнибал, а то и оба сразу временами застывают секунд на тридцать, осматриваются и прислушиваются, а потом продолжают путь, слегка помахивая хоботами. Проходит пять минут. Слоны шагают в том же направлении. Через десять минут они оставляют позади автофургон и идут дальше на юго-запад. Двое ученых в автофургоне вздыхают с огромным облегчением, когда покачивающиеся спины исполинских животных исчезают в высоком сухом кустарнике. Мохаммеду и Ганнибалу проиграли записанный на пленку любовный призыв Зиты — слонихи из парка Амбоселн».
Поделиться книгой: