Помоги проекту - поделись книгой:
— У брахманов не бывает таких могучих рук и такого гордого взгляда. И я могу различить следы от тетивы лука на руках воина... Но раз царю угодно, чтобы у нас было больше на одного повара и учителя танцев, пусть живут, но не лезут в мои дела. Сестрица, сделай так, чтобы я смог встретиться с твоей служанкой, иначе я сам расстанусь с жизнью...
Арджуна и Бхимасена, узнав об этом разговоре, мало о чем могли думать, кроме планов немедленной мести. Но старший брат уговорил их тогда ничего не предпринимать. Все это время он тайно встречал и отправлял посланцев к своим сторонникам за пределы земли матсьев, и у него на счету был каждый момент до начала решительной борьбы за престол. Страсть предводителя сутов и попранная гордость Драупади были для него раздражающими помехали на пути к главной цели. Он предложил выждать в надежде, что время охладит пыл Кичаки.
Через несколько дней Судешна все-таки нашла какой-то предлог послать Драупади во дворец к своему брату. Мне до сих пор трудно понять, почему жена Пандавов, предупрежденная об опасности, все-таки не ослушалась приказа царицы. Неужели она надеялась, что сможет уговорами укротить страсть Кичаки и отвести угрозу от своих мужей? Впрочем, может быть, она и отказывалась, а Судешна настояла, потому что в глубине души искала предлог, чтобы держать свою прекрасную служанку подальше от дворца, где она могла бы смутить сердце самого царя Вираты. Все происшедшее потом я узнал уже несколько дней спустя, после разразившихся трагических событий, из разговоров самих Пандавов и йересудов дворцовых слуг. Придя во дворец Кичаки, Драупади слишком поздно поняла, что Кичака не способен выслушать ее увещеваний. Увидев перед собой красавицу, похожую на испуганную лань, Кичака попытался добиться ее расположения богатыми подарками. Он предлагал Драупади серьги из чистого золота, красивые морские раковины и шелковые ткани. Разумеется, апсара осталась безучастной. Тогда он повлек ее на золотое ложе, уговаривая прилечь отдохнуть и выпить вина. Драупади оттолкнула Кичаку и выбежала из дворца.
Вырвавшись от Кичаки, Драупади добежала до дворца Вираты. У нее едва хватило терпения дождаться ночи, когда во дворце воцарилась тишина, лишь иногда нарушаемая звоном оружия сменяющейся стражи. Тогда Драупади пробралась на кухню, где мирно похрапывал во сне могучий Бхимасена. Она села на его ложе и ласками заставила оторваться от благодатного сна.
— Удел женщины — подчиняться супругу, но я осталась вдовой при живых супругах! Вы, как потухшие костры, — причитала Кришна Драупади. И могучерукий воин, беспощадный в сражениях, вдруг расплакался, как младенец, и, обняв Драупади, начал гладить ее по черным волосам и нежно шептать обещания разбить голову Кичаки, как глиняный кувшин. А Драупади, припав к обнаженной груди Бхимасены, сквозь слезы объясняла ему свой план мести.
Наутро Кичака пришел во дворец царя с глазами, красными от бессонницы, и разумом, затуманенным страстью. Воин, привыкший рисковать жизнью ради победы, он был готов пренебречь осуждением придворных и самого царя во имя утоления любовной жажды. Драупади, встретив его, украдкой шепнула, что он может прийти на свидание ночью в один из залов дворца, где днем плясали юные танцовщицы, а после захода солнца царила безлюдная тишина! И той же ночью, когда Кичака явился в этот зал в своих лучших одеждах, умащенный ароматными мазями, без оружия и телохранителей, там, вытянувшись на ложе, его встретил Бхимасена. Могучий Пандава счел унизительным брать с собой меч или кинжал и бросился на Кичаку с голыми руками.
...Весть об ужасной смерти Кичаки мгновенно разнеслась по дворцу, и многие его родственники и воины, которых он водил в бой, стеная, собрались вокруг его останков. Еще не забрезжил рассвет, и в танцевальном зале было смрадно от чадящих факелов. Жены Кичаки голосили от горя. В ту ночь я проснулся от этих горестных воплей и увидел, что Митра уже на ногах, спросонья неловко продевает руку в перевязь с мечом. Я поспешно оделся, схватил оружие и бросился из комнаты за ним. В танцевальном зале с похолодевшим сердцем я увидел Драупади, связанную по рукам и ногам, едва прикрытую обрывками одежды. Вокруг нее толпились разъяренные суты.
Митра стал незаметно проталкиваться сквозь толпу возбужденных воинов, поближе к Драупади, а мне сделал знак глазами, чтобы я поспешил предупредить Пандавов. На трясущихся от волнения ногах я бросился к Юдхиштхире. Там уже были Бхимасена и Арджуна — без панцирей и оружия (по виду смиренные войшьи), но глаза у обоих горели нетерпеливым ожиданием битвы. Юдхиштхира тоже потерял свое обычное спокойствие. Но его гнев был направлен не против матсьев, а на Бхиму. Последний стоял, понурив голову, как провинившийся ребенок и оправдывался, что это Драупади своей волей толкнула его на убийство.
Мое известие, что Драупади связана и готовится к смерти, на секунду поразило всех троих, а потом Бхимасена, взревев, как раненый слон, бросился вон из комнаты, не обращая внимания на окрики братьев. Я побежал за Бхимасеной. Мы поспели как раз вовремя — разъяренные воины вынесли полуобнаженную Драупади за городские стены, вслед за погребальной процессией. Красная полоса рассвета осветила контуры огромного погребального костра, вокруг которого толпился возбужденный народ.
А потом все изменилось. Женщины заголосили не от горя, а от ужаса, мужчины схватились за мечи, факелы закачались в руках испуганных слуг. Это Бхимасена, схватив огромное бревно, бросился на толпу сутов, туда, где, туго связанное веревками, перламутром отсвечивало бесчувственное тело Драупади. Он успел раскроить несколько черепов, прежде чем кшатрии поняли, что бесполезно вставать на пути у неистового воителя. Бхима пробился к Драупади с каким-то животным вскриком, разорвал стягивающие ее тело веревки и, убедившись, что она невредима, оставил ее на мое попечение, а сам бросился на тех, кто еще раздумывал — сопротивляться или спасаться бегством. Замешкавшиеся поплатились жизнями, а толпа перепуганных родственников Кичаки бросилась обратно в крепость. Когда Арджуна с Накулой и Сахадевой протолкались сквозь толпу к воротам крепости, они увидели Бхимасену, несущего на руках Драупади, завернутую в какой-то обрывок ткани. Мы с Митрой плелись следом, еще не веря, что самое страшное миновало. Драупади поручили заботам дворцовых служанок, Накула с Сахадевой встали с обнаженными мечами у ее покоев, Арджуна с Бхимасеной занялись омовениями, а Юдхиштхира поспешил к Вирате давать объяснения.
Впрочем, царь матсьев, как оказалось, был совсем не огорчен гибелью своего полководца. Кичака сосредоточил в своих руках слишком большую власть, и, будучи братом жены царя, а также опираясь на могущество войска, вполне мог позариться на престол. Вирата сделал вид, что не знает, кто устроил побоище у погребального костра. В предрассветном мраке большинство горожан приняли Бхимасену за воплощение ракшаса, а те, кто, возможно, узнал его, не стали рисковать жизнью и возводить обвинения. Погибших от руки Бхимасены кшатриев омыли, украсили цветами и посадили на носилки вокруг ожидающего сожжения полководца.
Однажды свежим солнечным утром одинокий путник вошел через северные ворота в столицу царства матсьев Упаплавью и, не торопясь миновав тесные городские улочки, шумный просторный базар и тенистую рощу перед цитаделью, приблизился к царскому дворцу. И, хотя был он одет в скромные одежды странствующего риши, шел босиком без вещей и украшений, его появление произвело на Пандавов впечатление упавшей стрелы Индры. Он сообщил, что в Хастинапуре уже ходили слухи, что все Пандавы погибли в диком лесу — растерзанные хищниками, или умерли от голода. Духшасана — младший брат Дурьодханы — открыто заявил в царском собрании, что о Пандавах можно забыть.
— Раз о них не слышно больше полугода, значит, они, без сомнения, погибли.
— Я в этом не уверен, — сказал осторожный Дурьодхана. Но Духшасана только рассмеялся:
— Огонь в горсти не спрячешь. Я знаю Арджуну и Бхи-масену, у них никогда не хватит терпения сидеть в укромном месте и никак не проявлять своей доблести. Если бы они были живы, то до нас бы дошли слухи об их делах.
— Я не верю, что царевичи, наделенные умом и брахманской силой, могли погибнуть в лесу, — серьезно ответил Дурьодхана.— Я думаю, они где-то затаились. Мы должны опрашивать всех путников, вновь и вновь посылать соглядатаев. Должны же Пандавы допустить какую-нибудь оплошность, которая выдаст их с головой.
И вот недавно кто-то из странствующих купцов принес в Хастинапур известие о том, что лучший полководец царя Вираты в стране матсьёв был растерзан разгневанным ракшасом. Казалось бы, одной легендой больше, но Дурьодхана почувствовал, что это не просто измышления чаранов. Он заставил торговца еще раз рассказать о том, что случилось в Упаплавье в присутствии своих братьев и Карны. Духшасана презрительно передернул плечами:
— Еще одно сочинение чаранов, да и что нам за дело до Вираты. Я думал, ты получил новости о Пандавах.
Дурьодхана мрачно улыбнулся:
— Неужели ты ничего не понял? Могучего полководца, испытанного в боях, кто-то изувечил голыми руками, вдавил его голову в плечи и переломал кости. Кто, по-твоему, обладает такой силой?
— Бхима? Ты думаешь, это и есть оплошность, допущенная Пандавами? — задумчиво сказал Карна. — Тогда прекрасная служанка, из-за которой убили Кичаку,— не кто иная, как Драупади.
Духшасана недоверчиво рассмеялся:
— Так это и есть та самая оплошность Пандавов, которую ты ждал? Но как проверить?
На совете кауравов тогда присутствовал близкий друг Дурьодханы — царь тригартов Сушарман. Он сказал:
— Знамения благоприятны для нас. Царь Вирата потерял своего лучшего полководца, предводителя колесничьего войска сутов. Сам царь уже стар, а сыновья его еще не обрели ни силы, ни опыта.
Дурьодхана внимательно взглянул на Сушармана:
— И что из этого следует?
— У царя Вираты несметные стада скота. У него самые лучшие коровы во всей северной стране. Если напасть на него сейчас, то можно захватить большую добычу и присоединить его земли к Хастинапуру.
Не слушая предупреждений патриархов, советники и военачальники Дхритараштры убедили царя разрешить Дурьодхане выступить в поход.
— Так что скоро против вас выступит совместное войско тригардов и кауравов, — закончил свое сообщение странствующий риши.
Пандавы выслушали дурные вести спокойно. Бхимасена молчал, но сжимал в кулаке рукоятку кухонного ножа.
— Раз нет ничего случайного, — сказал Арджуна, — значит, никто из нас не виноват. И может быть, это нападение на матсьев — благо для нас. Хватит уж нам скрываться в безвестности. Пора отплатить Вирате за гостеприимство и скрепить наш союз бровью. Если мы поможем ему сейчас, то он поможет нам потом, а его войска могут нам очень пригодиться в будущем. Ты, Юдхиштхира, иди к Вирате и предупреди его об опасности, а нам пора готовиться к битве.
Все пятеро Пандавов радостно собрались в отдельных покоях дворца, чтобы обрядиться для битвы. В сумрачных стенах празднично заблестели драгоценные клинки и панцири, в этом блеске словно заявляла о себе накопившаяся за долгие дни праздности яростная сила. Гандива — лук Арджуны отливал золотом, покрывавшим его тыльную часть и крепкие загнутые концы.
Мы с Митрой взяли свои мечи, подаренные нам Крипой, их лезвия были по-прежнему без изъянов, и знакомая тяжесть в руке вдруг подарила нам спокойствие и уверенность. Вскоре прибежал посыльный и сообщил, что царь Вирата уже дал сигнал выступать.
Мы вышли из дворца к строю колесниц — двухколесных, окованных медью повозок. Каждая колесница была запряжена парой могучих коней, которыми управляли опытные возницы. В первом ряду стояли колесницы, приготовленные для Пандавов. Вирата взошел на свою колесницу и взмахнул рукой. Загудели боевые раковины, заколыхались на ветру разноцветные знамена. Из крепостных ворот с треском и бряцанием помчались колесницы вслед за царской повозкой под белым державным зонтом. Поднявшись на стену цитадели, мы с Арджуной наблюдали, как из других ворот города вышли могучие слоны. Народ, собравшийся на стенах и заполнивший улицы, приветствовал гигантов восторженными криками. Их метровые бивни были удлинены острыми ножами, а на спинах, на высоте пяти локтей, в такт шагам раскачивались беседки с лучниками. Тела животных защищали плотные попоны, расшитые по краям сотнями бронзовых колокольчиков. В пыли и лязге промчалась по узким улицам и длинной блещущей змеей развернулась на поле кшатрийская конница. Стража закрыла ворота. На площади перед дворцом остались только колесницы Арджуны да царевича Уттары, которого Вирата оставил руководить обороной крепости. Уттара был юн и чрезвычайно высокомерен. В сопровождении телохранителей он отправился обходить крепость, даже не удостоив Арджуну своим взглядом.
Гордый Пандава метался по цитадели, как тигр, запертый в клетке. Часы ожидания показались и мне долгими месяцами. Нет ничего хуже, чем томиться в неизвестности и безделье, когда где-то совсем рядом скрещивают мечи с врагами твои друзья. Улицы были пусты, во дворце не слышались смех придворных дам и болтовня слуг. Весь город затаился, застыл в ожидании вестей.
Лишь к ночи в крепость примчался первый гонец из войска матсьев. Он прискакал на взмыленной лошади, еще дрожащий от лихорадки битвы. Войско тригартов оказалось намного больше, чем ожидал Вирата. Захваченный скот тригарты оставили под охраной своих пастухов, а сами развернули боевые порядки навстречу матсьям. В неразберихе рукопашной отборные воины тригартов во главе с царем Сушарманом прорвались к колеснице Вираты. Дротики пронзили шеи благородных коней, запряженных в царскую повозку, телохранители полегли у неподвижных колес колесницы, возница пал с проломленным черепом, и царь Вирата оказался в руках тригартов.
Услышав рассказ гонца, царевич Уттара изменился в лице, позабыв и гордость, и мужество. Впрочем, я вполне понимал его отчаяние. В цитадели осталась горстка воинов, которые, конечно, не смогут противостоять тригартам, если войско матсьев, потерявших своего царя, пропустит их к столице.
— Теперь нас ничто не спасет, — промолвил Уттара, от страха забыв о том, что рядом с ним стоят придворные и его собственная сестра, которая чуть не лишилась чувств.
В тот же миг на башне, охраняющей ворота, закричали часовые, и в крепость на легкой колеснице ворвался главный надсмотрщик над стадами Вираты. Он сам держал вожжи, и вид его свидетельствовал о полном душевном смятении.
— Кауравы напали с севера,— с трудом выговаривая слова, сообщил он,— пастухи перебиты или попрятались, тысячи коров в руках неприятеля.
Должен признать, что тогда мне стало по-настоящему страшно. Впрочем, не только мне. Мы стояли во дворе перед дворцом в окружении трепещущей толпы придворных и их жен. Дрожащие в руках слуг факелы отбрасывали кровавые отблески на испуганные лица, рвали тьму в клочки так, что казалось, над нами кружатся черные крылатые твари бога смерти.
— Что делать?— неуверенным голосом спросил Уттара.
— Ты должен ехать спасать отца, — сказала его сестра Уттараа. Похоже, в эту минуту к ней вернулось самообладание. — Иди и облачись в боевые доспехи! — Царевич послушно дал себя увести во дворец, но похож он был не на воина, готовящегося к битве, а на жертвенного ягненка.
В неверном свете факелов ветер развернул над колесницей знамя с изображением обезьяны с когтями и львиным хвостом. Это был стяг Арджуны.
— Теперь я готов сражаться, — сказал Арджуна. Вслед за колесницами Уттары и Арджуны по ночным
улицам Упаплавьи прогремел небольшой наш отряд — десяток колесниц и несколько сот всадников — кшатрии Уттары, телохранители Арджуны и те из горожан, кто имел коней и оружие у себя дома.
— Нас перебьют, — сказал какой-то воин, ехавший в одном ряду со мной.
На лагерь армии кауравов мы натолкнулись уже ранним утром. Над походными шатрами струились мирные дымки. Там, по-видимому, знали о том, что армия матсьев ведет бой на западных границах, и считали себя в полной безопасности. Издалека был виден стяг с изображением слона, это символ Дурьодханы — пояснил кто-то из опытных телохранителей Арджуны.
Уттара, не скрывая ужаса, смотрел на войско кауравов, в десятки раз более многочисленное, чем наш отряд. Я тоже был в смятении и изо всех сил пытался укрепить свой дух перед неминуемой смертью, мечтая лишь о том, чтобы все быстрее закончилось. Уттара еще о чем-то пытался спорить с Арджуной, кажется, убеждал его не принимать боя с несокрушимым врагом. Но Арджуна, завидя стяг Дурьодханы, казалось, утратил всякое благоразумие. Он не обращал внимания на юного царевича и знаками отдавал команды воинам на колесницах.
Утренний ветер развернул над колесницей Арджуны знамя на золотом древке, и обезьяна с когтями льва, казалось, ожила и нетерпеливо заметалась по белому полотнищу. Арджуна вскинул к губам огромную морскую раковину — Девадатту — и протрубил сигнал к атаке. Словно рев разъяренного слона пронесся над полем, и, несмотря на теплую погоду, я ощутил, как знобкое предчувствие смерти подняло волоски на моем теле. Когда узкая, упругая цепочка колесниц матсьев уже неслась по полю, в лагере кауравов забили барабаны, раздались тревожные крики. Несколько колесниц, набирая скорость, выехали навстречу атакующим. Внезапно строй колесниц матсьев на полном скаку превратился в клин, острый клюв, на конце которого, как блик солнца, сияла повозка Арджуны. Даже с того места, где стоял я в рядах конных всадников, было слышно, как лук Гандива взревел раненым носорогом, низкий и глубокий его зов наполнил наши сердца новой надеждой. Босоногие пехотинцы кауравов, отягощенные щитами и длинными копьями, разумеется, не могли догнать огромных колес колесниц. И Арджуна использовал это преимущество, чтобы не дать своему отряду увязнуть в кровавой рукопашной схватке с многочисленным врагом. Я забыл о собственном страхе и с восхищением наблюдал за боем, издали похожим на причудливый ритуальный танец сияющих повозок и великолепных коней. Я впервые видел, как Арджуна руководит боем и стреляет из лука. Его стрелы временами, казалось, летели сплошной лентой, и каждая из них, пробивая доспехи, приносила кровавую жертву богу смерти Яме. Теперь многие кшатрии, завидев знамя с беснующейся на нем обезьяной, спешили поворотить коней, не принимая боя.
Все это время в битве участвовали только колесницы матсьев, а наша кавалерия оставалась в резерве. И я поневоле чувствовал себя досужим зрителем, а не участником первого в моей жизни сражения. Еще во время ночного перехода я спросил у Арджуны, что надлежит делать мне.
— Ждать моих приказаний и не рисковать, — приказал полководец, и мне оставалось только подчиниться.
...Арджуна тыльной стороной вытер взмокший лоб и прижал пальцы к своим вискам, словно пытаясь заглушить какие-то голоса звучащие в его голове. Потом он посмотрел на меня обжигающими, как угли под ветром, глазами. И я вдруг ощутил себя букашкой на тонкой игле.
— Ты мне поможешь,— сказал Арджуна. — Пришло время для брахмы.
— Но я не умею,— начал я.
— Тебе ничего не надо уметь, — оборвал меня царевич. — Повернись лицом к врагу, погаси мысли, все сделаю я сам.
Я повиновался, видя, как с ужасом и жалостью смотрят на меня воины-матсьи. Они решили, что меня сейчас будут приносить в жертву богу войны.
Кауравы бросились в атаку. Вверх по склону, на котором стояли мы с Арджуной, понеслись неистовые воины. Потом я зажмурился от яркой вспышки света, но скорее всего эта вспышка произошла только в моем сознании, и ей сопутствовал приступ ярости, пронзившей меня от корней волос до кончиков ног, словно молния, которая наполнила горячим всепобеждающим пламенем, и не было у меня никаких мыслей, и чувствовал я то же, что чувствует пылающая стрела, летящая в цель,— огонь, ярость, стремление. Потом над своим ухом я услышал чей-то благоговейно-испуганный шепот: «Саммохана». Огонь ушел из моего сердца, и ярость сменилась голубым покоем. Не без труда я открыл глаза. Арджуна применил оружие брахманов — саммохану, и войска кауравов больше не существовало. Кто-то лежал на земле без движения, кто-то, словно в забытьи, ходил, бросив оружие, между бьющимися в упряжках конями, кто-то, зажимая уши руками, укачивал собственную голову.
— Что делать с кауравами? — спросил Уттара.
— Через несколько минут сознание к ним вернется,— ответил Арджуна.
Войско Дурьодхана поспешно уходило под защиту леса, наша кавалерия захватила обоз и уже разворачивала огромные стада отбитого скота в земли матсьев.
На другой день под вечер мы вернулись в Упаплавью. Северные ворота города были украшены огромными гирляндами цветов. Вдоль мощеной дороги, политой свежей водой, стояли музыканты и певцы, а на улицы и стены крепости высыпали нарядно одетые горожане. Самое удивительное нас поджидало внутри цитадели. Там в ожидании сияющих от счастья придворных в богатых одеждах стоял сам царь Вирата, раскрывший объятия своему сыну.
...Когда по зову Пандавов мы вышли в зал собраний Вираты, он был уже полон придворных и воинов, успевших сменить одежды, украсить свои головы венками, а плечи цветными гирляндами и золотыми цепями. Женщины благоухали, как весенние цветы. Радостное оживление зажгло лица всех присутствующих внутренним торжественным огнем.
Закуска «Бакунинская», салат «Кропоткинский»
И разбросало же их по свету, бывших наших соотечественников. Имена — лишь на крестах русских кладбищ. Имя же Нестора Ивановича Махно — на вывеске одного из самых популярных ресторанов в Западной Африке. Ну, и удивился бы батька! Исколесил на тачанке Украину и Россию, умер во Франции, а помнят его и в Африке!
На Черном континенте, когда готовят гарнир к мясу ли, рыбе, — соль, перец, специи не кладут. Их заменяет соус. Такой, что скулы сводит. Это — из обычной африканской экзотики. А есть и необычная — блюда, одни названия которых у русского человека вызывают ассоциации, далекие от кулинарии.
...Ресторанчик утопал в зелени и манил запахами. За порогом — прохладный полумрак и неторопливая умиротворенность. Слева, за кирпичной стенкой в человеческий рост, белые колпаки резали, жарили, парили. В проеме крыши под открытым небом — сцена: танцплощадка в тени акаций и столики вокруг. Справа, в затемненном углу, — бар с доброй сотней разнокалиберных бутылок. За стойкой мрачным идолом застыло женоподобное существо с длинными до плеч волосами, крупными чертами лица и колючими глазами.
«Он, точно он! Махновец!— мелькнуло в голове, и я оторопело в знак приветствия кивнул. Он ответил поспешной улыбкой. — Сразу подойти или оглядеться?»
— Что желает мсье? — нежданно пришла на выручку африканка — прическа рожками — в белом переднике.
— Пива и перекусить.
Полупустой зал. Несколько одиноких посетителей дремали в глубоких плетеных креслах. Полуденный зной едва сюда проникал. Стены, будто музейные, от пола до потолка уставились стоочием грозных, безразличных, радостных ритуальных масок. На все лады заливались в акациях крохотные попугайчики — голубые, желтые, зеленые. Их веселый треск растворялся в неторопливой, европеизированной для «белого уха» африканской мелодии, нанизанной на гулкое соло тамтамов. Сам «махновец» не замечал даже двух мальчуганов, с дикими воплями носившихся меж низких плетеных столиков.
— Бернар, — обратился к стоявшему за стойкой их папаша. — Я выберу что-нибудь, их занять.
— Конечно. Новинки в левой. Игрушки внизу, в коробке.
На стойке с краю лежали две высокие стопки книжек и журналов для самых маленьких. И через минуту дети погрузились в мир комиксов.
— Ваше пиво, мсье. — Африканка элегантно, как хрустальную вазу, поставила бутылку на картонку с загадочным орнаментом. — И меню.
А бармен? Пребывал в той же отрешенной позе: кулаки в подбородок, взгляд — в кирпичи.
...Впервые я услышал о нем сразу после приезда в Буркина-Фасо, еще в начале 1985 года. Рассказы озадачили, уж больно походили на сочиненные кем-то байки. Какой-то белый держит в Бобо-Диулассо, втором по величине городе страны, ресторанчик с эпатирующим названием «Махно».
С тех пор мысль о том, чтобы побывать в ресторанчике и собственными глазами посмотреть на обраставшего легендами диковинного африканского махновца-ресторатора, не оставляла меня. Правда, осуществлять ее знакомые дружелюбно-наставительно не советовали: жди подвоха от последователя батьки.
Не послушался! И вот сижу в ресторанчике, что рядом с центральной площадью.
А пока, что подают? На закуску набор для Африки самый обычный: салат зеленый, рыба капитан — соус особый, салат с авокадо... И вдруг буквы запрыгали: «закуска «Бакунинская», «салат «Кропоткинский»... Ресторатор-то не так прост, как кажется. Наверняка с двойным дном: не просто стихийный махновец какой, а образованный анархист. Догадка заставила меня подняться с кресла и пересесть на высокий одноногий табурет у стойки.
Худое скуластое лицо бармена мгновенно подобрело, глаза оживились. Тряхнул смоляными волосами чуть постаревшего — за сорок — хиппи, заправил пряди за уши. И выпрямился над стойкой.
— Будьте как дома. Русским рад, но они — редкие гости.
Искренность и радушие хозяина рассеяли опасения. Не успел поведать о цели визита...
— Мы еще поговорим, — положил он руку на мою. — Вам накрывают. Приятного аппетита!
Минут через пятнадцать он сел напротив. Улыбающийся и добродушный. Оказалось, вовсе и не батькин сын. И родители не эмигранты из России. Француз на все сто. Как попал сюда? По воле случая. Услышал как-то от знакомых об этом райском местечке на земле.
И еще очень запала в его душу легенда: город Бобо-Диулассо основан по божественному наитию. В XI веке предок народности бобо Умару Моло спускался вниз по реке Уз и оказался на живописной поляне. На ней построил дом, вокруг которого и разрослось государство Сиа — «Одна нация». Так сбылись предсказания марабута-оракула: «На месте том соберутся и свободно жить одной большой семьей будут многие народы!»
— И что из этого следует?
— Поехал туда, где люди живут на изначально свободной земле. Они — свободны и должны всегда жить в мире с соседями. Ведь свобода — это моя религия. К ней меня приобщили... русские анархисты.
Крутой поворот в жизни Бернара наступил накануне студенческих волнений 1968 года во Франции. Тогда многим казалось, что рушились устои общества. Вполне благополучный студент, как и большинство его сверстников, почувствовал, что задыхается от невидимых пут. Где выход? Ведущие партии с их идеологиями вроде обанкротились и не способны были вселить надежду в души разочаровавшихся. Случайно попала к нему в руки брошюра о русских анархистах. Потом перечитал все, что сумел достать из анархо-революционной обоймы, вплоть до «Бесов» Достоевского. Получив такое домашнее образование, Бернар неожиданно для близких спрыгнул с лесенки, ведущей к карьере госслужащего, и ушел в коммерцию.
— Именно торговля разрушит государственные границы, похоронит государственный аппарат, армию, снесет всех тех, кто сидит на шее производителей, посредников и потребителей.
Его познания оказались на удивление глубокими. Бернар быстро проглатывал вопросы и отвечал не задумываясь, смешно по-французски пришептывая отчества анархистов, народовольцев, боевиков и большевиков... У него зажглись глаза, когда он разразился речью в защиту анархистских идеалов.
— Ваш народ, пожалуй, единственный из великих народов Европы, давший миру гениев во всех областях знаний, не был свободным и в начале двадцатого века, несколько десятилетий спустя после отмены крепостничества. Эта неуемная тяга широкой русской души к свободе и воплотилась в буме анархизма в России, когда его мозговой центр переместился с Запада на Восток. И неудивительно, что именно в России анархизм стал популярным, как нигде. Настоящий анархизм зиждется на трех столпах: неприменении силы, свободе и ответственности...
— Бернар, лед привезли, — кликнули хозяина с кухни.
— Наконец-то, — глянул он на часы. — Прости. Хочешь, приходи вечером, будет настоящий джаз.
За первой встречей последовали другие. В ресторанчик я стал захаживать, как оказывался в Бобо. С Бернаром у нас установились добрые отношения, не раз мы оказывали друг другу мелкие услуги и знаки внимания. Об официальном отношении к Махно в СССР он осведомлен. Незлобиво, с пониманием посмеивался над «напуганными советскими» и точно обрисовывал причины, по которым они к нему носа не кажут. Так и возникла идея... доставлять удовольствие моим соотечественникам невинным розыгрышем.
Кто бы это ни был, все равно предлагался один и тот же сценарий хождения по кругам психологического ада. Вроде между прочим заговорщическим тоном я сообщал гостю, что здесь, в Бобо, есть одно сомнительное заведение, которое держит не то родственник Махно, не то сынок какого-то махновца. За почти пять лет работы в Буркина-Фасо нашелся всего один человек, который с ходу, не задумываясь, согласился ехать. Остальных приходилось убеждать: «Одному, конечно, соваться туда не стоит, но в компании опасаться нечего».
В ресторанчике посетители чувствовали себя явно не в своей тарелке.
Официантка расставляла приборы и отходила. И тут незаметно евроафриканский шлягер замирал в динамиках, и вместо него, как и было договорено с Бернаром, на полную мощность вырывалась разудало-душевная: «Любо, братцы, любо...» Застывали на полдороге вилки, вытягивались в недоумении лица. Эффект — ошеломляющий. Подходил хозяин, встряхивая длинными космами, и, желая приятного аппетита, присаживался за стол.
Поделиться книгой: