Помоги проекту - поделись книгой:
На стоянку вернулись поздно. Расчистили в кустах площадку, натаскали бревен с берега, сложили два костра-нодьи. Между кострами постелили надувные матрасы. От нодьи тепло и светло. Но ночью пошел дождь.
19 сентября. Утром разожгли костер, вскипятили чай, согрелись. Во время чаепития я случайно оглянулся и увидел двух медведей. Они стояли метрах в двадцати, оба на задних лапах, и внимательно смотрели на нас. Один — здоровенный, матерый, шерсть тронута сединой, второй — среднего размера, но рядом с первым он казался медвежонком. Я крикнул Николаю Федоровичу, медведи вмиг присели и пропали...
Итак, необследованным у нас остался один район — самый северный.
После нескольких часов ходьбы вышли к бухте со скалистыми берегами. Там, где море срезало берег, остались кекуры — отдельные скалы причудливой формы. На южной стороне, до широкого ручья, впадающего в бухту, картина та же, что и на полуострове Среднем: сильно разрушенные базальты. Однако за ручьем начались базальты массивные, плотные. У самого берега высокие обрывы были сложены столбчатыми базальтами. Даже не верилось, что это естественный камень — словно кто-то напилил столбы пятигранного сечения и плотно сложил их. Этакие гигантские карандаши. Отличный строительный материал! Наше настроение поднялось до самой высокой отметки. Забыв про усталость, про тяжесть рюкзаков с образцами, прыгая с камня на камень, мы продвигались все дальше на север. Море здесь подрезало базальтовый массив, образовав высокие обрывы. У их подножия — мостовая из срезанных и отшлифованных базальтовых пятиугольников. Мостовая была не сплошной, местами зияли провалы или дорогу преграждали отвесные стенки, обрывающиеся в море.
20 сентября. Сегодня у нас день отдыха: чистились, разбирали и упаковывали образцы.
Вечером далеко в море показались огни судна — наш корабль! Как было условлено, в 19 часов дали зеленую ракету, что означало «у нас все в порядке». Потом долго пытались наладить связь по радио. Выяснили, что намечено снять нас немного раньше срока: приближался глубокий циклон.
Утром пошел по берегу, мысленно прощаясь с местами, уже ставшими знакомыми и близкими. Потом в лагере неторопливо пили чай, делая вид, что спешить некуда. У всех приподнятое настроение. Сделана небольшая, но нужная работа, результаты которой ждут проектировщики ПЭС.
В море показался бот.
Конек-горбунок из Кириллова
Уже много лет увлекаюсь я народной игрушкой — езжу по стране, ищу мастеров, собираю коллекцию. Однажды меня пригласили в Череповец участвовать в выставке «Русская народная игрушка». Привез я коллекцию, однако попросил местных мастеров показать и что-нибудь свое. Вот тут-то меня, да и не только меня, ждало открытие: деревянные поделки Николая Павловича Шахова.
Шахов представил забавный волчок в виде кегли на тонкой ножке, приводимой в движение шпагатом; «журчалку» — деревянную планку, через которую пропущена в два отверстия веревочка (нечто похожее мы все мастерили в детстве из обыкновенной пуговицы и куска нитки); двух упрямых баранов, бесстрашно бьющихся лбами. Были тут и игрушки, известные искусствоведам лишь по музейным образцам конца XIX— начала XX века — каретки и кони-каталки. В работах Шахова узнавались традиции кирилловской деревянной игрушки, которая считалась навсегда ушедшей в начале нашего века.
Вернулось исчезнувшее... Мне, естественно, захотелось познакомиться с Николаем Павловичем поближе, чтобы понять, как, откуда пришло к нему умение его предков.
История этого промысла такова. Издавна, еще с XVII века, резчики и токари по дереву в Кирилловском
уезде делали дорогую деревянную посуду, в частности, великолепные ковши для питья. В XIX веке спрос на этот товар резко сократился. Промысел угасал. Но традиционные приемы работы с деревом не забывались — с 70-х годов прошлого столетия здесь стало развиваться производство деревянной .игрушки. Разбежались во все концы, по городам и весям, кирилловские коньки-горбунки на колесах, кони-каталки, каретки-тележки о четырех колесах, запряженные парой коней... Отголоски искусства древних славян слышались в этих лаконичных и незатейливых игрушках: образ коня был у наших предков связан с солнцем, каретка передавала идею движения светила по небосводу.
Да и орнаментовка игрушек красками — ромбы на колесах, круги на крышах карет — восходила к далеким языческим символам.
Николай Павлович Шахов видел дерево, обернувшееся игрушками, с детства. Он и начал свой рассказ, когда мы встретились, с того, как дед его, пастух, каждый вечер, возвращаясь с пастбища, приносил и засовывал под крышу сарая то резной посох, то деревянную игрушку. «После смерти деда тетка моя два дня топила печку его поделками, радуясь, что не надо рубить хворост,— заметил Николай Павлович.— А ведь целый музей был!»
Особенно распространено было в его деревне Починок, что в сорока километрах от Кириллова, плетение из сосновой дранки. У отца Николай обучиться этому ремеслу не успел — он потерял отца в детстве. Но в 1942 году вернулся с фронта с тяжелым ранением двоюродный брат отца Поликарп Николаевич Шахов. Он-то, глядя на нужду в Колиной семье, и научил подростка драть дранку, плести всякую всячину.
— Плели у нас пестери, не меньше кубометра объемом — скоту сено носить,— рассказывал Шахов.— Делали корзины для картошки. Плели корзинки и поменьше — по грибы ходить, по ягоды. Помню, в каждом доме посудник был с крышкой — для ножей, для ложек. Делали и короба-баулы с ручкой, с запором. Сосну для дранки выбирали мелкослойную, низкорослую. Такая растет на болоте.
Боровая — она ломкая. Ствол нужен без суков, без свилеватости. Дерево валили только зимой. Заготовки делали от метра (это для набирушек под ягоды) до трех метров длиной. Топором с помощью деревянной колотушки свежую сырую заготовку разбивали на четвертухи. Обдирали кору. Скалывали сердцевину. И клали на полати, над печкой. После можно было драть дранку. Надсекали заготовку послойно косарем — большим ножом и драли руками. Сразу же и плели, иначе дранка пересыхала.
Вспомнил Николай Павлович и то, как продавал первую партию своих корзин. Как-то осенью нагрузили они с дядей целый воз и поехали по соседним деревням. Дядины корзины брали бойко, а Колины никто не покупал. Корзины подсохли на ветерке, и между полосами дранки образовались дырки. Дядя-то плел плотнее. Заехали в один колхоз, где как раз нужны были корзины под картошку. Дядя стал уговаривать председателя: возьми оптом подешевле. А что дыры — так это даже и неплохо, дескать, картошка не вывалится, но зато земля будет высыпаться. Уговорили председателя. Отпустил он пятнадцатилетнему мастеру пуд муки и мешок картошки. Вернулся Николай к матери радостный.
Не думал Шахов, не гадал, что детское увлечение деревом притаится в нем на десятилетия и вспыхнет на склоне лет, когда далеко позади останется юность, пришедшаяся на годы войны, служба в армии, работа машинистом. Когда вышел на пенсию, занялся столярным делом, потом и резьбой по дереву. И вдруг — словно подсказал кто — покатились из-под его рук кони-каталки и коньки-горбунки...
Смотрю на игрушку, которую показывает мне Николай Павлович, и невольно отмечаю ее сходство с кирилловскими, музейными. Удлиненная (примерно 30 сантиметров) фигурка коня. Ноги — лишь небольшие выступы, на которых закреплены колесики. Штриховая роспись — черные кистевые полоски поверх сплошного абрикосово-оранжевого цвета — передает глаза, уздечку, сбрую, спицы на колесиках. Дугообразная шея, удлиненная линия спины, заостренная морда коня соединены в зигзаг — и это скрадывает все углы, передает ощущение движения, скольжения, полета...
Широкие, длинные, свободные и смелые срезы, сделанные острым, послушным мастеру ножом, выявляют в простом деревянном бруске форму продуманную и прочувствованную. Рука мастера натренирована до виртуозности, глаз точен.
Как порадовался я судьбе кирилловской игрушки, когда узнал, что Николай Павлович обучает сейчас искусству резьбы по дереву молодежь. Студия, в которой преподает Шахов, работает при Череповецком Дворце культуры и техники металлургов и называется «Феникс».
«Пираты» на краю света
К каждому авиарейсу на Бальтру приходят специальные суда, яхты и боты, оборудованные под отели. И туристы могут жить или в этих плавучих гостиницах, курсирующих между островами, или в отелях в Пуэрто-Айоре.
Когда я прилетел на Бальтру, вместе со мной из самолета вышло человек семьдесят. Одни из авиапопутчиков направились на шхуну «Дельфин», троих ожидала шхуна «Нептун». Остальные, в основном молодежь, взвалив на спины рюкзаки, пустились на поиски транспорта «дикарями», надеясь арендовать яхту или бот: мест-то в отелях не хватает, а палатки ставить запрещено!..
И это еще полбеды. Пожалуй, самую грозную опасность представляет собой туризм «пиратский». Занимаются им богатые американцы. На собственных яхтах и других небольших судах они приплывают на острова, бросают якоря, где пожелают, забираются на золотистые пляжи в тихие бухты.
В марте 1977 года в ЮНЕСКО по просьбе представителя Эквадора состоялась дискуссия об экологической сохранности Галапагосских островов. Поводом послужила жалоба эквадорцев на бессистемный туризм, серьезно угрожающий местной фауне и флоре.
Естественно, что большинство гидов и капитанов ботов, как и мой знакомый Карлос Айяла, строго соблюдают установленные правила, сознают свою ответственность за сохранение островов, гордятся единственной в своем роде «природной лабораторией», которая является частью их национальной территории. Но не все зависит от них...
В 1973 году на островах побывало около десяти тысяч человек, в 1980-м — в два раза больше. Это количество — на высшей точке установленного лимита, но местные власти сочли, что оно не причиняет ущерба, и за два следующих года число туристов увеличилось еще в полтора раза...
На Галапагосах засорение окружающей среды привело к гибели сотен морских черепах, проглотивших пластиковые пакеты. Морские львы ломают зубы, повреждают челюсти, хватая жестяные консервные банки. Игуаны пожирают все, что им попадается: окурки и бумажки, тюбики от зубной пасты и кремов. И естественно, не на пользу себе. Даже краска, которой туристы «увековечивают» свои имена на скалах, и та не безвредна, поскольку представляет собой чуждый для местных почв элемент.
По инициативе Дарвиновского центра на островах расставляют фанерные щиты с надписями на многих языках: туристов просят не вытаптывать растительность, не приближаться чрезмерно к животным и птицам, не пугать их, не кормить. Увы, предупреждения действуют не всегда.
Сдержать иностранный туризм трудно по множеству причин. Некоторые островитяне, например, быстро усвоили, что туризм — курица, несущая золотые яйца. Обслуживание иностранных туристов породило вкус к легким деньгам. Потому возросло давление на правительственные учреждения и Дарвиновский центр со стороны туристических компаний.
С одной стороны, правительство формально запретило строительство на Галапагосах новых отелей, ограничило рекламу островов и их фауны, регулирует доступ туристов. Но туристическим бизнесом живут не только компании, организующие поездки на острова. Единственная авиакомпания, самолетам которой разрешено летать на Галапагосы, это ТАМЕ — «Эквадорский военно-воздушный транспорт». С 1978 года, когда открылось регулярное сообщение между Гуаякилем и Бальтрой, ТАМЕ выполняет ежегодно более ста рейсов!
В Пуэрто-Айоре я познакомился с владельцем шхуны «Нептун» сеньором Маккиавело, собеседником интересным и обходительным.
— Туристский поток на Галапагосы течет круглый год, но разгар сезона — с октября по июнь,— рассказывал Маккиавело.— Нам приходится труднее, чем другим компаниям. Мы только-только начинаем осваивать рынок. «Метрополитен» же располагает сетью агентов по туризму и в Кито, и в Гуаякиле.
Монопольное, в сущности, положение компании «Метрополитен туринг» позволило ей добиться от властей — вопреки действующим запретам и, разумеется, «в порядке исключения» — разрешения на строительство в Пуэрто-Айоре гостиницы на тридцать номеров.
...С утра отправляемся с Хорхе Ариасом, почтовым служащим, моим постоянным спутником, в управление Национального парка.
Во дворе гостиницы «Галапагосы» сталкиваемся нос к носу с ее владельцем Нельсоном. Высокий, седой, сухопарый, сохранивший фигуру легкоатлета.
Я спрашиваю, как обстоят дела с туризмом.
— Жаловаться не приходится,— оживляется Нельсон.— У меня в отеле тридцать мест, и свободных почти не бывает. Сейчас вот занялся расширением гостиницы.— Он кивает на кучи песка и щебня возле дорожки.— Сколько стоит номер? 600 долларов в неделю с туром через «Метрополитен». Я живу в Пуэрто-Айоре больше двадцати лет. Но дела пошли хорошо только после того, как сюда стали регулярно летать самолеты ТАМЕ.
— У вас и радиостанция есть? — показывает Ариас на паутину проводов над крышей дома.
— У меня все в порядке,— сухо отвечает американец и удаляется.
...Чуть дальше, на прибрежном песке, стоят десятки полузасохших деревьев. К серым камням, щедро рассыпанным между ними, прилипли тела сухопутных игуан.
Сухопутные игуаны длиннее морских — около метра и больше,— у них круглый хвост, а на лапах нет перепонок. Они обитают лишь в центральной части архипелага. Сухим зонам предпочитают влажные, но в воду не погружаются — плавать не умеют. Неповоротливые, медлительные «драконы» становятся легкой добычей одичавших собак и свиней.
— Идем же дальше,— торопит Хорхе.— Этих родичей динозавра вдоволь насмотришься у Ангемайера.
Неподалеку от зданий Дарвиновского центра стоит «Дом игуан». Его владелец — немецкий поселенец Карл Ангемайер, которого здесь зовут на испанский лад «дон Карлос». Он обосновался на Санта-Крусе до второй мировой войны. Первое время для человека общение с ящерами было забавой; теперь ежедневно больше сотни игуан направляются к дому Ангемайера и ждут, пока он вынесет им пищу.
Во дворе дома, в саду, в коридорах, даже на стенах — повсюду сидели, висели, лежали устрашающего вида, но совсем ручные «драконы». В 1970 году у Ангемайера побывал Жак Ив Кусто. Позже он писал о его доме: «Там — дух Галапагосов, который позволяет человеку и животным разделить одну и ту же среду, потому что каждый из них терпит другого и уважает его потребности».
Карла Ангемайера дома не оказалось, слуга же на вопрос, что он думает об игуанах, махнул рукой и ограничился афоризмом: «Глупее, чем кочан капусты...»
В управлении Национального парка меня принимает его руководитель Оскар Сифуэнтес. Ему лет тридцать. Гладкие черные волосы зачесаны назад, из-за стекол очков в темной оправе смотрят внимательные глаза.
— На биофаке Католического университета в Кито я защитил диплом на тему «Экология воспроизводства морских черепах»,— говорит он.— До меня всего трое занимались экологическими проблемами Галапагосов, а ныне в нашем парке проходят практику сразу шесть студентов университета. В штате парка около 80 человек, в том числе пять специалистов по охране окружающей среды и 70 егерей. А на других островах вы уже побывали? — Получив утвердительный ответ, он заключает: — Значит, на собственном опыте уже познакомились с работой наших гидов. Одно из главных направлений деятельности Национального парка,— продолжает он,— проработка маршрутов. Это одна из форм борьбы с пиратским туризмом. В прошлый четверг, например, один владелец частной шхуны, американец, пробравшийся в заповедную зону, кричал, протестовал против «произвола» — не помогло. Мы стараемся принимать в отношении таких «туристов» строгие меры. Тем не менее пиратство не прекращается.
В принципе государство могло бы организовать национальный туризм на судах,— продолжает Сифуэнтес.— Но все равно это будет стоить дорого: два дня пути сюда, восемь дней здесь и два на обратную дорогу. Не потому ли эквадорцы, у которых водятся деньги, предпочитают истратить их на поездку в Майами? — печально завершает он.
— Часто пишут, что дело охраны Галапагосов упирается только в нехватку средств. Так ли это?
— В основном так. Сейчас вход на территорию заповедника на Санта-Крусе стоит для иностранцев шесть долларов, для эквадорцев — полсукре. Все средства уходят на специальный счет в государственную казну, откуда выделяются определенные суммы на развитие национальных парков. Сторонники более строгой охраны заповедника предлагают, в частности, увеличить входную плату в четыре раза и ввести налог для туристических компаний.
— А как управление Национального парка относится к перспективам развития международного туризма?
— В принципе мы в нем заинтересованы,— говорит мой собеседник,— но опять-таки в разумных пределах. И под контролем ученых. Отгораживаться от внешнего мира нельзя, да и невозможно. Что касается масштабов туризма, то на этот счет есть разные мнения. Я лично считаю, что число туристов нужно ограничить десятью-двенадцатью тысячами в год. Вы были на Дафне? Туда следует возить группы не более чем из 15—20 человек, а на некоторые острова вообще закрыть доступ. Ограничения можно периодически пересматривать, но они необходимы. Иначе поздно будет принимать меры по охране парка.
— Иногда в печати встречаются высказывания в пользу «туристической интернационализации» Галапагосов...
— Это идея тех, кто выражает интересы иностранных монополий,— горячо прерывает меня Сифуэнтес.— На мой взгляд, это абсурд. И без того трудно было восстановить суверенитет страны над архипелагом. Что же будет в случае его «интернационализации»? Нет-нет, это полный абсурд.
И тут Сифуэнтес ставит в нашем разговоре неожиданную точку:
— Больно об этом говорить,— произносит он сокрушенно,— но вы даже не представляете себе, как много самих эквадорцев не понимают необходимости сохранения окружающей среды. В городах-то что творится! Особенно в районах бедноты... Все сбросы идут в реки, в море...
Следует добавить, что в последние годы финансовое положение управления Национального парка ухудшилось. Вырос внешний валютный долг Эквадора, и правительство резко сократило расходы на социальные программы и мероприятия по охране окружающей среды. Бюджет Национального парка уменьшился в четыре раза, пришлось на треть сократить число егерей, ограничили средства даже на горючее для катеров береговой охраны. Сократились и масштабы научных работ в Дарвиновском центре: ученые опасаются, что финансовые трудности сведут на нет плоды их четвертьвекового труда.
Пеликаны — на вынос
На обратном пути мы останавливаемся возле невысокого заборчика с калиткой. Поодаль стоит каменный дом под черепицей с двускатной — европейской — крышей, но «на лапах»: жилье — наверху, а низ между столбами-опорами служит подсобкой.
— Дом Бергера,— говорит Хорхе.— Имени его я не знаю. Бергер и Бергер, и все тут. В поселке считают, что он нацист, сбежавший из Европы после второй мировой войны. Сначала у него был только пятачок земли, на котором стоит дом. Постепенно он раздвигал границы участка. Посадит в линию кактусы и, когда они подрастут, срубает старую колючую изгородь. В прошлом году посадил новую — вон те кактусы. Таким манером участок сразу увеличился вдвое. Мне-то его штучки хорошо видны — я прохожу тут каждый день. Раньше хозяином соседнего участка был один полковник по фамилии Мальдонадо — вон табличка на заборе. Да только полковника давно не видно. Может, продал свою землю немцу?
Так что, спросим насчет сувениров? — обращается он ко мне и, не дожидаясь ответа, нажимает кнопку звонка.
Из подсобки под домом несется хриплый лай овчарки, на дорожке появляется хозяин.
— Сеньор Бергер,— Хорхе приподнимает козырек своей «жокейки»,— гости хотели бы взглянуть на сувениры.
Мы с Хорхе перебрасываемся нейтральными фразами о погоде, но это лишнее — Бергер, не задавая вопросов, ведет в дом. В просторной комнате достает из шкафа лоток-витрину внушительных размеров. Под стеклом на зеленом сукне разложены различные поделки из черных кораллов.
— Это действительно черные кораллы? — спрашиваю я.
Бергер молча наклоняет голову.
— И вы сами точите, сами шлифуете?
Опять кивает, а в его глазах чудится вопрос: «Пришли покупать или спрашивать?..»
На лотке броши в виде цветов, фигурок птиц, животных. Почти наугад показываю на «пеликана»:
— Это брошь, к примеру, сколько стоит?
Бергер смотрит в табличку — изделия педантично пронумерованы и занесены в каталог:
— Для американцев,— отвечает он и тут же поправляется,— для иностранцев вообще — 280 сукре. Для эквадорцев скидка на четверть.
Спросить, сам ли он еще и добывает запрещенное законом «сырье», или черные кораллы ему кто-то поставляет, мы не решились. Дело в том, что подпольным изготовлением сувениров из редкого сырья — зубов морских львов, панцирей морских черепах, черных кораллов — занимаются главным образом поселенцы немецкого происхождения. В Пуэрто-Айоре их дома сосредоточились в отдельном районе. Живут они, как правило, замкнуто, обособленно от местного населения, общаются преимущественно между собой.
«Скончался Энрике Лопес (многие, принимая иностранное подданство, меняли фамилии), урожденный Генрих фон Шлиман, бывший штурмбаннфюрер СС...» Подобные сообщения не раз появлялись на страницах эквадорских, перуанских и боливийских газет.
На обособленность немецких поселенцев местные жители, в свою очередь, отвечают неприязнью. В Пуэрто-Айоре Рольда Сиверса, владельца небольшого отеля, тоже считали «беглым нацистом» и не скрывали враждебного к нему отношения. В то время, когда я посетил Пуэрто-Айору, ему было под восемьдесят.
Я рассказал владельцу отеля Джимми Пересу о визите к подпольному торговцу сувенирами из черных кораллов. Он ничуть не удивился:
— Браконьерским промыслом в Пуэрто-Айоре, к сожалению, занимаются многие. Доходное дело. Еще больше достойно сожаления, что об этом виде пиратства все знают.
Сюрпризы еще впереди
Браконьерские промыслы, а они, разумеется, не ограничиваются изготовлением сувениров для туристов,— не единственное проявление интереса человека к природным ресурсам Галапагосов. Правительство, эквадорские специалисты, международные научные круги едины во мнении: архипелаг должен служить в первую очередь научным целям. Однако сохранить в неприкосновенности уникальную природу в ее изначальном виде, искусственно изолировать Галапагосы от внешнего мира крайне трудно. Любые попытки регламентировать хозяйственную деятельность на островах — земледелие, животноводство, рыболовство, не говоря уже о туризме, который требует соответствующей инфраструктуры,— наталкиваются на сопротивление местного населения, приводят к социальным конфликтам.
Удаленность Галапагосов от материка была главной, но не единственной причиной того, что на протяжении веков они были необитаемы. Природа здесь не так-то легко уступает стремлению человека приспособиться к ней, сосуществовать с ней, осваивать земли. Растительный покров тут или просто не существует, или крайне незначителен. К тому же беспощадная эрозия наносит островам большой урон — ветры выдувают скалы, «сносят» целые холмы. А что уж говорить о таких грозных проявлениях бушующей стихии, как землетрясения, извержения вулканов или вызванные засухой гигантские пожары.
Один из таких пожаров вспыхнул в марте 1985 года на Исабеле. Он уничтожил леса на площади более чем в сто квадратных километров. Леса, бывшие естественной средой обитания редких видов птиц и животных, в том числе черепах-галапаго.
Заселение Галапагосов продвигалось поистине черепашьими темпами, как бы оправдывая старинное название островов. Сегодня здесь живет более пяти тысяч человек, выходцы из 14 стран. На Санта-Крусе и Сан-Кристобале большинство заняты в сельском хозяйстве и объединены в две крупные земледельческие колонии. Некоторые семьи поселились на берегу и живут рыболовством. Да и развитие туризма привело к заметному росту местного населения за счет миграции с материка: число постоянных жителей Пуэрто-Айоры, например, уже перевалило за полторы тысячи человек.
Хозяйственное освоение Галапагосских островов, активное вторжение эквадорцев в первозданную природу архипелага было обусловлено, в частности, вмешательством империализма США во внутренние дела самого Эквадора в годы второй мировой войны. Тогда Пентагон основал на Бальтре военно-воздушную базу, для обслуживания ее туда потянулся миграционный поток с континента. В 1947 году борьба эквадорцев против «присутствия США» на Галапагосах завершилась победой. Американцев заставили удалиться...
Поделиться книгой: