Помоги проекту - поделись книгой:
Родившиеся в ходе движения за избавление архипелага от военной базы демократические традиции остались. И не просто живут в памяти местного населения, но и оказывают влияние на его борьбу за свои социально-экономические интересы. Живой человек с его земными заботами продолжает осваивать некоторые острова на свои собственный лад.
Сан-Кристобаль специализирован на земледелии, там хорошо прижились бананы, сахарный тростник, кофе, кокосовая и финиковая пальмы, бамбук, кукуруза, папайя, чиримойя, черешня, камоте, арбуз, даже ананас. Гуаябо настолько хорошо акклиматизировался и так быстро растет, что превратился почти во вредителя; в последние годы на острове высаживают бальсу и хинное дерево.
Санта-Крус более благоприятен для животноводства: тут есть отличные пастбища, на которых пасется крупный рогатый и другой домашний скот. Столь же благодатны условия и на Исабеле — там крупный рогатый скот, находящийся в полудиком состоянии, расплодился настолько, что местным жителям пришлось организовывать отстрел коров.
Собственные природные ресурсы архипелага достаточно велики, хотя все еще изучены недостаточно.
Холодное течение Гумбольдта приносит к архипелагу массу пищевой рыбы, и островные воды кишат рыболовными судами. Часты непрошеные гости — сюда являются из Калифорнии целые американские флотилии и ведут хищнический лов рыбы. Рыболовный же флот самого Эквадора невелик и маломощен.
Несколько лет назад эквадорская печать привела результаты исследований, проведенных Национальным управлением по проблемам океана и атмосферы США совместно со специалистами ООН. Они пришли к выводу, который, как по боевой тревоге, поднял на ноги транснациональные корпорации, рвущиеся к эксплуатации ресурсов океанского дна и его недр. Всего в 240 милях к востоку от Галапагосов, между архипелагом и материком, морское дно сложено породами, содержащими железо, марганец, никель, медь. Их оценка, по предварительным и самым скромным подсчетам, заставляет весьма серьезно думать о методах эксплуатации — дело того стоит. Этот сюрприз еще больше подогрел интерес транснациональных корпораций к подводной геологии.
Длительное время считалось, что животный мир Галапагосских островов и окружающего их водного пространства как бы застыл во времени. Пример — черные игуаны, черепахи-галапаго и прочее. Но комплексные исследования архипелага продолжаются, и в одной из впадин океанского дна на глубине более 2500 метров было обнаружено несметное скопление живых существ. Больше всего поразителен не только сам факт обитания рыб на такой глубине — ведь обычно на больших глубинах обитателей моря немного, как считают, из-за отсутствия света и солнечной радиации. А тут вдруг целый «аквариум»! Ученые замерили температуру воды. Оказалось, что она достигает в таинственной впадине +18°С. Именно там проходит разлом земной коры и горячая лава подогревает дно океана.
В 1977 году вблизи архипелага с глубины 2400 метров американские ученые выловили несколько необычно крупных червей. «Посылка» из бездны содержала желтых медуз, белых червей, несколько видов рыб, крабов, креветок, моллюсков. Эти живые существа обитали в непосредственной близости от подводных горячих источников.
Тогда-то и были высказаны две гипотезы. Первая — обитатели океанских глубин питались неизвестными бактериями, которые развиваются, преобразуя сернистый водород и углекислый газ, выходящие из трещин формирующегося океанского дна. Вторая — такого рода фауна не нуждается в свете, как источнике энергии,— его заменяет геотермальная энергия, исходящая из глубин земли.
Через год геологи, обследуя океанское дно со специальной подводной лодки, обнаружили в том же месте и сняли на цветную пленку рыб, крабов и креветок аномальной величины. Было решено провести биологические исследования.
Экспедиция состоялась во второй половине февраля 1979 года. В непосредственной близости от источников, где вода температурой в +12,2°С фильтруется из расщелин океанского дна и смешивается с водой океана температурой не выше + 2,2°С, прикрепили к скалам гибкую трубку диаметром в 2,5 сантиметра. Через некоторое время трубку сняли. В ней оказался червь розового цвета длиной 2,55 метра. Сей представитель беспозвоночных, обосновавшийся в ловушке, не укладывался в рамки ни одной из известных биологических групп. У него не было ни глаз, ни рта. Питается он скорее всего, извлекая кислород из воды поверхностью тела.
Позже я прочел в колумбийском журнале «Кромос»: «Донные слои воды близ Галапагосских островов содержат сульфиды водорода и по всем законам, вследствие ядовитости этих соединений, должны быть необитаемыми. Между тем там кипит жизнь. Ученые выдвинули гипотезу, согласно которой сульфиды водорода усваиваются каким-то неизвестным видом бактерий. Последние, в свою очередь, служат пищей для других обитателей глубин. Если это действительно так, то открыто уникальное явление: природная «цепь жизни» обусловлена энергией, первоисточником которой служит не Солнце, а внутреннее тепло Земли».
Это всего лишь два сюрприза, которые Галапагосы преподнесли за последнее десятилетие.
...Вечером перед отъездом из Пуэрто-Айоры я сидел на террасе отеля и смотрел на пеликанов. Похожие на доисторических птеродактилей, слетались неуклюжие с виду птицы на кормежку и, шумно хлопая крыльями, суетились вокруг лодки, в которой стоял рыбак, бросавший им куски акульего мяса.
«Что ему до пеликанов, которые с успехом могут прокормиться сами? — подумал я.— А может, человек начинает не просто сосуществовать со своими братьями меньшими, но и заботиться о них?..»
Рыбак кончил кормить пеликанов, привязал лодку к причалу и ушел. Птицы угомонились и отлетели на мысок. Там они и застыли, словно изваянные из черного камня. Вечер угасал. Разлившийся по небу оранжевый закат быстро менял краски.
Фиолетовые сумерки усыпили поселок. Но вот на другом берегу бухты Академии в домиках Дарвиновского центра зажглись огни. Меня охватило странное ощущение, что все увиденное на Галапагосах — гигантские черепахи и «бескрылые» бакланы, «черные драконы» и надутые, как праздничные шары, фрегаты, вулканы, грозящие вот-вот взорваться огнем и пеплом, и тихие бухты, завоеванные мантрами,— все это только мираж, только померещилось мне.
Господин Калиостро, живущий на Дворцовой набережной...
« Отбывает за границу господин граф Калиостро, гишпанский полковник, живущий на Дворцовой набережной в доме генерал-поручика Миллера».
Эта короткая заметка попалась мне на глаза случайно, когда я листал в Библиотеке имени В. И. Ленина подшивку «Санктпетербургских ведомостей» за 1779 год, в номере от 1 октября в разделе «Извещения». И сразу вспомнился полуфантастический рассказ Алексея Толстого «Граф Калиостро», которым я когда-то зачитывался. Писатель сделал своего героя всемогущим магом и волшебником, способным неожиданно появляться и так же внезапно исчезать. Но почти таким и воспринимали на Западе этого человека его современники: то была, пожалуй, одна из самых загадочных личностей XVIII века. Кто был на самом деле Александр (Алессандро) Калиостро, который в Испании представлялся доном Тисчио, во Франции графом Фениксом, маркизом д"Анно или графом Гаратом, с исчерпывающей точностью на этот вопрос ответить невозможно. Жизнь его состояла из необыкновенных приключений и тайн, многие из которых умерли вместе с ним.
«Граф Калиостро с обширными познаниями и странный по поведению человек. Он весьма острого ума, с глазами, проникающими в глубину души. Никто не знает, откуда он. Его уважают власть имущие, а некоторые ненавидят. Боготворят бедные и простые люди, ибо с тех, кого лечит, денег он не берет.
Говорят также, что из 15 000 больных, которых он пользовал, самые неистовые враги не могут его более упрекнуть как только тремя умершими...» — так писали о Калиостро, который в июле 1779 года прибыл в столицу Российской империи. Ему было тогда 36 лет. Но объявился он не как маг и волшебник, а как врачеватель — и только.
В Петербурге той поры проживало довольно много врачей-иностранцев, и каждый приезд их обычно сопровождался откровенной рекламной шумихой. Калиостро, напротив, вел себя весьма скромно. Совершая прогулки по городу, он с нескрываемым интересом присматривался к русским, к их обычаям и традициям.
Первыми стали навещать графа певцы итальянской оперы Джованни Локателли с просьбой вылечить от простуды, хрипоты, недомогания... В ожидании приема их развлекала разговорами жена графа — красавица Лоренца. И здесь как бы между прочим она неназойливо упоминала о дружбе Калиостро с графом Сен-Жерменом, который открыл ему секрет «эликсира молодости». О том, что ее муж исцелял больных в Испании, был представлен герцогу Альбе, в Лиссабоне излечил от недуга банкира Ансельмо Крюса, в Голландии герцога Брауншвейгского. О том, что Калиостро лечил видных особ в Англии, Франции, Курляндии никому еще не известными способами... Когда обращали внимание на ее необыкновенно свежий цвет лица, Лоренца, явно смущаясь, «признавалась», что ей якобы уже больше 70 лет, чем очень заинтриговала многих петербургских дам.
Потом к врачу Калиостро потянулись русские пациенты. Сохранилось описание «приемного дня» Калиостро, сделанное известным английским историком и путешественником Вильямом Коксом, которое вполне можно отнести и к его врачебной деятельности в России.
«...Если бы вы могли видеть, как мог видеть я, как он переходит от одного больного к другому, внимательно осматривая ужасные раны и тут же их врачуя, давая лекарства, успокаивая и вселяя надежду... Но одних лекарств бывает недовольно, а нужна еще приличная пища для приобретения силы, тогда щедрота чувствительного графа изливается на них; кажется, что сокровища его неисчерпаемы. Полагая (проповедуя), что более счастия в том, чтобы давать, нежели брать, изъявляет он радость своею добротой».
А вскоре он совершенно потряс Петербург искусством своего врачевания. Однажды у князя Гавриила Петровича Гагарина опасно заболел единственный сын Павел. Врачи признали его безнадежным, и родители обратились к Калиостро. Тот осмотрел ребенка и согласился, что случай крайне тяжелый. Но брался его вылечить при условии, если больной будет отвезен к нему домой и предоставлен в его полное распоряжение. Родители были вынуждены согласиться. Ежедневно справляясь о здоровье сына, они в течение двух недель получали от Калиостро один и тот же короткий ответ: «Ему лучше».
Наконец граф объявил, что опасность миновала и родители могут забрать сына. Гагарин был бесконечно счастлив и предложил Калиостро тысячу золотых империалов, от которых тот категорически отказался, заявив, по своему обыкновению, что лечит бесплатно.
Но кто-то из недоброжелателей пустил слух, что ребенок был подменен, а настоящий сын князя все же умер. (В некоторых источниках сообщалось даже, что мальчика подменили девочкой (?!). Между тем Павел Гагарин благополучно дослужился до генеральского чина.)
Особенно яростно нападал на Калиостро лейб-медик императрицы Роджерсон, заявивший во всеуслышанье, что «эмпирик (врач без диплома) и ученик школы Гермеса не устоит перед выпускником медицинского факультета Эдинбурга». И тогда Калиостро предложил ему оригинальную дуэль: поскольку дело касалось превосходства противников по части медицины, то пусть каждый из них приготовит яд в виде пилюли и даст противнику, чтобы проглотить их при свидетелях. А затем воспользоваться собственным противоядием. Тот, у кого противоядие окажется лучше, будет считаться победителем. Но придворный врач от такого состязания отказался.
Затем произошел один случай, который послужил поводом для знакомства Калиостро с всесильным князем Потемкиным и одновременно способствовавший его выдворению из России. Князю, занимавшемуся тогда реорганизацией армии, доложили, что на складах, где хранилось несколько тысяч мундиров для русской армии, вдруг бесследно исчезли пуговицы, которые в те времена отливали из олова. Это сейчас химики знают, что при морозах в определенных условиях оловянные изделия могут рассыпаться в прах — то есть подвергнуться так называемой «оловянной чуме». Тогда же это было весьма загадочным явлением.
Потемкин попросил у Калиостро совета: как сделать так, чтобы «чудес с русскими пуговицами более не происходило»? И Калиостро предложил Потемкину изготовлять пуговицы из сплава по рецепту: 1 часть цинка и две части меди, то есть делать их латунными. Этот рецепт, в общем-то, известный еще с XVI века, был предложен железоделательным заводам. И на мундирах солдат русской армии засияли начищенные кирпичным порошком «пуговицы Калиостро».
Граф становится популярной фигурой, его наперебой приглашают во многие русские дома, и только иностранцы весьма сдержанны с ним и даже враждебны. Они продолжают распространять о нем всевозможные небылицы. Вот тогда-то Александр Калиостро и продемонстрировал свои «магические опыты». Почти документально они были описаны в книге, изданной в Московской Сенатской типографии и называвшейся «Калиостр, познанный в Варшаве, или достоверное описание магических и химических его действий в сем столичном городе в 1780 году». Появилась она всего через несколько месяцев после отъезда Калиостро из Петербурга и, по всей вероятности, в книге представлены именно те опыты, которые делал граф в столице.
Для начала Калиостро перед довольно многочисленными зрителями загипнотизировал восьмилетнюю девочку, использовав как один из методов внушение. После «сего магического действия», который в наше время мы называем «сеансом гипноза», отец девочки и воспитательница стали расспрашивать ее подробно о том, что она чувствовала. Но та «точно уверила их, что ничего не помнит». Теперь-то научно доказано, что после пробуждения гипнотизируемый ничего не должен помнить, так как в основе гипноза (по Павлову) лежит процесс торможения в форме частичного коркового сна.
Калиостро очень гордился своим умением «магнетизировать» и, по его утверждению, в этой области был первооткрывателем, оспаривая свое первенство у венского врача Франца Месмера. Но Калиостро в отличие от Месмера никогда не связывал гипноз с влиянием планет и считал, что большую роль при этом играет внушение — зрительное, слуховое воздействие...— и, следовательно, был ближе к истине. Он довольно успешно лечил гипнозом некоторые нервные заболевания и принимал роды с применением гипноза (что делается в некоторых случаях и в наше время). Однако, если в гипнотические способности графа зрители не очень верили, то они охотно уверовали его «опыту химическому» — в то, что Калиостро умеет получать настоящее серебро и золото. В записи от 12 июня автор упоминает, что Калиостро употреблял особую воду, в которой он успешно покрывал золотом железо. Подробности отсутствуют, но несколько позже, а именно в 1800 году, Никольсон и Каллейль для этого стали использовать гальванотехнику. А Александр Вольта еще в 1769 году производил свои знаменитые опыты с лейденской банкой. Может быть, и Калиостро знал о разложении вольтовым столбом солей и осаждении металла при помощи электрического тока?
В Петербурге к Калиостро иногда обращались с вопросом, где он приобрел столь необыкновенные и обширные знания. Граф отвечал, что мудрец обязан хранить источники своих знаний в тайне. Однако Калиостро много читал, в том числе и современных ему энциклопедистов: Дидро, Д"Аламбера, Монтескье, Вольтера, Руссо. Он основательно проштудировал медицинские трактаты Ибн Сины, Теофраста Гогенгейма, прозванного Парацельсом, и мечтал быть преемником его славы. Калиостро всегда держал под рукой труды по химии Альберта фон Больштедта, известного под именем Альберта Великого; положившего вместе с Генингом Брандтом начало открытию химических элементов. Кстати, его «Малая книга об алхимии», или «Малый Альберт», не потеряла своего значения по сей день. Она была выпущена издательством «Наука» в 1980 году.
Калиостро владел латынью, итальянским, испанским, французским, немецким языками и «весьма неуверенно» английским. Замечено также, что писал он с орфографическими ошибками, а арабский язык его «был очень невнятен».
Сам Калиостро издал несколько книг, одна из которых, «Таинственные чары, Волшебная книга великих открытий», переиздавалась в России несколько раз. В ней довольно подробно описаны обряды и ритуальные приемы египетских жрецов, объясняются действия некоторых лечебных трав, а также гашиша и опиума, которые вызывают галлюцинации, исследуется явление сомнамбулизма (лунатизма)... Есть там и глава о колдунах и знахарях, об их вреде для народа (!). В книге отрицается существование каких бы то ни было духов и чертей.
Но вот 1 октября 1779 года Калиостро поместил объявление в газете о своем отъезде за границу. Как говорят, здесь не обошлось без вмешательства самой императрицы. Ей не понравилось благоволение, которое оказывал князь Потемкин Лоренце, жене гостя.
Карету графа провожала большая толпа его русских почитателей, в числе которых находились и весьма знатные особы. Калиостро заверил присутствующих, что он отправляется в путь с великой надеждой на скорое возвращение в Россию, где он рассчитывает поселиться навсегда...
Позднее в своей книге «История моих путешествий в Россию, Турцию, Италию и к Египетским пирамидам» Калиостро писал:
«Я не мог без восхищения и удивления наблюдать сию столицу обширной Российской империи. Эта вчера родившаяся империя, еще совсем недавно погруженная во мрак невежества, деспотизма и варварства, сегодня гордо вздымается над мерзлыми пространствами и под бронзовым небом, исполнена величия и блеска... своей неустанной деятельностью эта империя превратилась в одну из цветущих мирозданий, вызвавшая к жизни искусства... повсюду возвышаются красивейшие здания,— все свидетельствует о ее величии... Прошло совсем немного времени, а Санкт-Петербург уже соперничает с Лондоном и Парижем, в нем процветают науки и искусства... и европейские нравы еще не испортили столь крепко скроенного народа, который сохранил суровость нравов, свойственных этим сильным душам...»
Калиостро покинул столицу Российской империи в марте 1780 года. Однако обратно, как он обещал и надеялся сам, граф уже не вернулся. Судьба предопределила ему такие испытания, преодолеть которые Калиостро не было дано.
Объехав пол-Европы, граф поселился в Париже. От перенапряжения, истощения физических и духовных сил он мечтал только об отдыхе. Однако его имя оказалось замешанным в афере кардинала де Рогана и графини де Ла Мотт Валуа с бриллиантовым ожерельем. Кардинал и графиня, оказавшись за решеткой, свалили всю вину на Калиостро — «авантюриста, вора и мошенника». 22 августа 1786 года полиция обыскала его дом, выбросив на улицу все бальзамы и целебные травы. Затем вместе с женою Калиостро арестовали... И вот, сидя в Бастилии, граф написал знаменитое «Оправдание графа Калиостро по делу кардинала Рогана о покупке славного склаважа (ожерелья) во Франции, писанное им самим».
«Посетив шесть лет тому назад народ,— говорилось в нем,— славящийся разумом, великодушием и гостеприимством (Россию.— Л. В.), надеялся я обрести себе отечество, которое принимало меня как сына, и я уже наперед видел, какое благо и радость я мог оказать своим новым согражданам, но неожиданный удар судьбы разрушил все мои мечтания. Я вижу себя низвергнутым в преисподню Бастилии!.. Какое я сделал преступление? В чем меня обвиняют? Кто мой доносчик? Есть ли против меня свидетели? — мне ничего не известно. Мне даже не предъявлено обвинения...»
Официальное обвинение ему было предъявлено, вопреки всем юридическим нормам, только через пять месяцев. За это время в Бастилии Калиостро с помощью адвоката написал автобиографию, которая немедленно была напечатана (в том числе и в России.— Л. В.) и вскоре разошлась по всей Европе.
Повесть о своей жизни Калиостро начал словами: «Ни места моего рождения, ни родители мои мне не известны. Раннее детство провел я в городе Медине в Аравии, где меня воспитывали под именем Ахарат... Я жил в чертогах Муфтия Ялагайма и хорошо помню, что ко мне были приставлены наставник и слуги...» И далее следовала совершенно невероятная история, рассчитанная на публику. Впоследствии эта «автобиография» изрядно подорвет к нему доверие даже тех, кто относился к нему с симпатией.
По прошествии девяти месяцев Калиостро был полностью оправдан. Роган лишен сана и осужден. Его компаньонка де Ла Мотт подверглась клеймению на площади.
Что касается графа, то ликующая толпа парижан с возгласами: «Да здравствует Калиостро!» — на руках пронесла его от ворот Бастилии до дверей лома.
Но уже на следующий день Калиостро вручили тайный приказ короля немедленно покинуть Париж, а через три недели пределы Франции. Узнав о таком коварстве Людовика XVI, толпы горожан на улице заявили, что будут защищать Калиостро с оружием в руках. Но граф убедил их, что «делать в Париже революцию в пользу Калиостро не стоит и что скоро они услышат его голос».
Он покинул Францию и прибыл в Лондон. Там в июне 1786 года им было написано обращение к народу Франции, в котором Калиостро выступил против королевской власти и выразил уверенность в том, что в скором времени во Франции начнется революция, народ казнит короля, разрушит Бастилию и «это место станет местом прогулок парижан...». Прочитав это послание, российская императрица не удержалась от гневного восклицания: «Калиостро — негодяй, достойный виселицы!»
В этот трудный для него момент, а именно с начала 1787 года, в «Европейском курьере» стали появляться корреспонденции о «медико-химических глупостях Калиостро». А вскоре их автор, некий Моренд, дознался, что настоящее его имя — Джузеппе Бальзамо, родился он в Палермо 2 июля 1743 года в семье Пьетро Бальзамо и Феличии Пеллегрини. Отец его был мелким торговцем сукном, после смерти которого Джузеппе отдали на воспитание в семинарию, откуда он вскорости бежал. В 13 лет его определили послушником в монастырь, где он научился у брата-аптекаря основам медицины, ботаники и химии.
Потом началась жизнь, полная приключений. Калиостро занимался поиском кладов, побывал в Мессине, Александрии, на Родосе, Мальте, в Египте — и везде под разными именами.
Первыми на разоблачения Моренда отреагировали кредиторы Калиостро, которые потребовали немедленной уплаты всех векселей. Былая популярность Калиостро заметно упала, и он, крайне расстроенный и огорченный, приказал жене собираться в дорогу.
Вскоре он оказался в Вене, однако и там пришелся не ко двору. Графу запретили заниматься врачеванием, и ему пришлось вернуться на родину.
Все время Калиостро не переставала интересовать политическая обстановка в революционной Франции. Он продолжает переписываться с «Обществом друзей конституции», то есть с якобинцами. В одном из писем Калиостро обратился к Национальному собранию с просьбой разрешить ему приехать в революционный Париж. Получить ответ Калиостро не успел: 27 декабря 1789 года он был арестован и передан в руки инквизиции. Его допрашивали с пристрастием по 43 пунктам обвинения с 5 января по 12 ноября 1790 года. Лоренца обвинялась по 7 пунктам.
Затем начался закрытый процесс, длившийся до 4 апреля 1791 года. О нем известно лишь то, что Калиостро неистово защищался, пытаясь опровергнуть обвинения церковников. Но если ему и удалось доказать, что лечил он вполне квалифицированно, то политические обвинения и обвинение в ереси опровергнуть было трудно.
Какой же вынесли Калиостро приговор?
Увы, документы этого судилища — протоколы допросов, свидетельские показания — до сей поры являются тайной Ватикана и хранятся в его подземных архивах.
И все же мне повезло. В одном из французских изданий я обнаружил приговор трибунала святой инквизиции. Он был вынесен 21 апреля 1791 года и в том же году опубликован. Вот выдержки из текста:
«Джузеппе Бальзамо, уличенный во многих совершенных им правонарушениях, предстал перед судом святой церкви и богом. Он приговаривается к мерам наказания, которым подвергают еретиков, догматиков, главарей еретиков, учителей и учеников черной магии, основанной на суевериях.
Привлечение Джузеппе Бальзамо к суду, приговор и наказание соответствуют как папским законам Климента XII и Бенуа XIV, направленным против тех, кто каким-либо способом поощряет или создает общества, так и постановлениям Государственного совета, направленным против виновных в указанных выше преступлениях, совершенных в Риме или других местах папских владений.
Однако в порядке особой милости мера наказания, предусматривающая передачу в светские руки (то есть палачу для совершения смертной казни.— Л. В.), смягчается и заменяется пожизненным заключением в крепости, где осужденный будет находиться под строгой охраной, без надежды на помилование».
Оказывается, Калиостро был опасен для церкви, в первую очередь как мятежник и еретик, а уж потом как «учитель черной магии».
Интересно и условие для прощения грехов Калиостро: стоило ему отречься от своих убеждений, и его немедля освободили бы из-под стражи. Для святых отцов было большой неожиданностью мужество обвиняемого. Говорят, Калиостро, выслушав приговор, не без сарказма заметил, что не припомнит случая, чтобы бог поручал святой церкви мстить за себя...
В то время по Италии ходили слухи, что Калиостро посажен в крепость святого Ангела. Однако церковники тайно переправили его далеко в горы и заточили в мрачную тюрьму Сан Лео. Лоренца тоже была осуждена и отвезена в монастырь Санта Аполлонии.
Гёте считал Калиостро великим врачом, человеком больших дарований. Путешествуя по Италии, он отыскал мать Калиостро и его родную сестру, которая с детьми жила в большой нищете. До самой смерти Гёте помогал им, аккуратно высылая небольшие денежные суммы.
Примечателен сам факт популярности во Франции Калиостро, приведенный в миниатюре писателя Валентина Пикуля «Калиостро — друг бедных»:
«Молодой Бонапарт-Наполеон вступил в Рим; на знаменах его армии в ту пору еще пылали священные заветы свободы, равенства и братства... Удивительно, что офицеры и солдаты Франции сразу же ринулись к тюрьме святого Ангела, где был заточен Калиостро, и потребовали его выдачи. Темницы были отворены революцией — на яркий свет выходили измученные пытками узники инквизиции, но Калиостро среди них не было...»
Почему его там не оказалось, мы уже знаем.
Калиостро умер 26 августа 1795 года, пережив свою жену лишь на несколько месяцев. Многие предполагают, что он был отравлен.
За дымкой веков
«Липранди тебе кланяется, живет по-прежнему здесь довольно открыто и, как другой Калиостро, бог знает, откуда берет деньги»,— писал в октябре 1826 года Пушкину его кишиневский корреспондент.
Это оброненное вскользь упоминание о Калиостро отражает ту репутацию, которая издавна прочно закрепилась за ним. Авантюристические наклонности, безусловно, явственно проступают в его деятельности. Но Калиостро никак нельзя отказать в неординарности. Он обладал живым умом, громадной силой воли и необычайным гипнотическим даром. Был разносторонне образованным человеком, знал несколько языков, хорошо разбирался в вопросах медицины и психологии, имел обширные познания в области естественных наук (по собственным его словам, всю мудрость свою он почерпнул «в траве, в слове, в камне»).
Путешествие в Россию Калиостро предпринял, как полагают, по совету знаменитого графа Сен-Жермена (ранее посетившего нашу страну и участвовавшего в том дворцовом перевороте, который привел в 1762 году на русский престол Екатерину II). Бальзамо во многих отношениях был последователем Сен-Жермена и почтительно именовал его «сыном природы и отцом истины».
Известно, что Калиостро (или граф Феникс — таков был избранный им на сей раз псевдоним) возлагал чрезвычайно большие надежды на поездку в Россию. Будучи в Курляндии, где он задержался по дороге и где «произвел о себе великое мнение», граф неоднократно намекал на то, что, быть может, именно в Петербурге суждено предстать ему во всем блеске и величии, а также объяснить миру загадочность своего существования.
Прибыв в Петербург и обнаружив, что слава его здесь не столь велика, как он рассчитывал, Калиостро решил по обыкновению для начала попытаться воздействовать не столько на умы, сколько на воображение обитателей русской столицы.
Невольно вспоминаются строки Анны Ахматовой:
Это старый чудит Калиостро —
Сам изящнейший сатана...
Впрочем, тогда Калиостро был хотя и тучен, но совсем не стар. Судьбой ему отпускалось еще пятнадцать лет жизни.
Ко времени приезда графа Феникса в Петербург в настроениях Екатерины II, ранее увлекавшейся идеями Вольтера и французских просветителей, наметился уже радикальный перелом, приведший впоследствии к расправе над Радищевым и Новиковым. Появление в этих условиях такой личности, как «иллюминат» Калиостро, не могло понравиться ей.
И грянул гром «с надменной высоты»: графу Калиостро и его жене было предложено покинуть русскую столицу. Некоторые источники уверяют, что раздосадованный граф, склонный к театральным эффектам, и тут преподнес сюрприз. Полиция будто бы донесла, что он выехал из всех петербургских застав одновременно и везде оставил свою подпись. А потому неизвестно было, куда же направился Калиостро.
Таким предстает перед нами за дымкой веков — на фоне достоверных фактов, похожих порою на вымысел, и легенд, имеющих иногда под собою реальную основу,— граф Калиостро.
Солнце и тени Гранады
В эти края постоянно стремится много народа. Едут любознательные иностранные туристы, спешат посмотреть на достопримечательности Гранады сами испанцы, живущие вдали от этих мест. На протяжении веков о славном городе сложено множество легенд. Молва, например, утверждает, что в XI—XIV веках Гранада была одним из красивейших городов мира. «Здесь столько чудес, сколько зернышек в плоде граната»,— писал древний поэт. Кстати, название города произошло от этого растения: когда-то в его окрестностях гранатовые деревья росли в невиданном изобилии. Менялись династии арабских владык, приходили и уходили короли и султаны. Но каждый правитель считал своим долгом еще больше украсить столицу, построить в ней нечто свое на удивление всему свету.
Вечным памятником мавританскому зодчеству остается поразительная по своему великолепию крепость-дворец Альгамбра и примыкающие к ней сады и фонтаны Хенералифе. Громкая разноязычная речь слышится сегодня в прохладных, некогда тишайших дворцовых покоях, в роскошных залах Послов, Двух сестер, Суда, возле наглухо закрытой двери какого-то таинственного помещения...
Апрельским днем в тридцатиградусную жару на одной из узких садовых дорожек крепости я столкнулся с поэтом Рафаэлем Альберти, седым, красивым, полным энергии.
— Наконец-то я выполнил обещание, которое давным-давно дал Федерико Гарсии Лорке,— побывал в Гранаде,— говорит он.— Федерико трогательно любил свою родную гранадскую землю. Он постоянно звал меня к себе в гости, упрекал: мол, как же так, ты, андалусиец, ни разу не был в Альгамбре? А я все ссылался на занятость, все обещал ему... Потом фашисты уготовили для моего друга пулю, для меня же — больше трех десятилетий изгнания. Теперь, пусть с запозданием, я сдержал свое слово. Я — в Гранаде, но прежде, конечно, побывал в Фуэнтевакеросе...
На родине Лорки
Фуэнтевакерос — поселок в пятнадцати километрах от Гранады.
Первый раз я оказался там ранней весной 1979 года. В этом краю все селения похожи друг на друга. Тесно прижатые один к одному белые домики. На узких улочках сидят старики в черном, возле них в красной пыли тихо копошатся дети. В полдень жизнь замирает, словно в сказочном королевстве. Зато вечерами стар и млад высыпают на Главную — и единственную — площадь, чтобы после напряженной работы в поле выпить с соседом стаканчик вина в таверне, услышать последние новости. От площади уходит улочка, в самом начале которой, справа, стоит с виду непримечательный домик. В нем родился мальчик, которому суждено было стать гордостью испанской поэзии. Несколько лет местный муниципалитет ведет борьбу за приобретение дома и превращение его в музей. И вроде бы никто не против. Все, и в Мадриде, и в Гранаде, согласны. Только денег не отпускают.
В 1979-м на площади, почти напротив дома Федерико, жила приветливая старушка Кармен Рамо. Мы сидели с ней в маленьком дворике, и она вспоминала далекое-далекое, почти нереальное:
Поделиться книгой: