Помоги проекту - поделись книгой:
Звонкая слава
Когда Петр к нам по Белому морю бежал, он Соловков не миновал. Пригляделся — на соловецких колокольнях меди понавешано! Многие пуды.
— Ведь надо, ребята, колокола-то снимать. На пушки перелить! — солдатам советует.
— Што ты, царь-государь! — монахи услыхали, заревели. Почали клобуки обземь метать, недовольные.— Ведь без колоколов нам слава умалится, не слыхать будет нас на синем море!
— А вот поглядим,— Петр россмехнулся.— Сядьте-ко на лодейку, бегите на дальний остров. Посидите там, послушайте.
Монахи, конечно, впоперек слова молвить не посмели. Только знаешь, веселышками в гребях погремывают,— серчают. Убрались за окоём. На Анзере-острове под осинами сели, слушают.
А Петр по бережку побегал для прохлаждения, да и велел звонарю в колокол ударить, а пушкарю из пушки выпалить. Ввечеру монахи из-за окоема вылезли, глядят из-под черных кукелей, бородищами покручивают.
— Ну что, слыхали, отцы святые? — Петр усы раздувает.
— Донеслось, будто кто воюет, из пушки палит...
— А боле-то ничего? То и есть! Благовеста колокольного и на Анзере не знатко, а пальбу русских пушек далеко несет. Время ратное, перельем колокола на пушки. Аж в Стекольном граде (Стекольно, Стекольный град — так поморы называли Стокгольм.) слышна будет звонкая наша слава.
Медный вершник
Осударь и ростом велик был. Его, сказывают, кони возить не могли. Проедет Петр версты три — и хоть пеш беги!
А в Заонежье у крестьянина возрос такой жеребец, что другого-иного, пожалуй, и на свете не было. Копыта с плетеную тарелку — чарушу, сам могутный. А уж смирен, к хозяину ласковый, как дитя! Приходили двое в хорошей одеже, большую цену за коня давали — не продал мужик. Весной отпустил перед самой пахотой в луга, Карюшко-то и потерялся. «Видать, зверь съел! А то, бывает, в болото прогруз конишко!» Погоревал, конешно, а что станешь делать?
Мы, заонежские, и век в Питер на заработки ухожи. Вот и мужик стоит на бережке Невы-реки, видит: человек на коне, как гора на горе! Сразу видно, Великий Петр! И коня узнал.
— Карюшко, Карий! — зовет. И конь к нему подошел, кижанину на плечо голову положил. Он кижский был, с деревни Мигуры, мужик-то.
— Осударь! — он коня за уздечку берет.— При боге и царе белым днем под ясным солнышком я вора поймал! Рассуди!
— Ну! Что у тебя украли? — Петр сердится, гремит, как вешний гром.
— Коня, на котором твоя милость вершником сидит.
— Чем докажешь?
— На копытах моя насечка есть, приметная.
— За обиду прости. Не я украл. Слуги мои по усердию.
— Мне, конешно, пахать, семью кормить. Да и у тебя, осударь, забота: Россию поднимать. Пусть тебе верно служит крестьянский конь.
Не восемьдесят ли золотых дал Петр мужику за коня? Или сто? Да «спасибо» в придачу. Побежал мужик в Заонежье с прибытком, с доброй вестью: отыскался Карий!
А мы и теперь, бывает, как приедем в Ленинград, наперво к памятнику придем. На площадь, где медный Петр вершником на Карюшке, мужицком коне, сидит. Насечки на копыте ищем.
— Наш ведь конь-то, заонежский! — промеж себя говорим.— Должна мета быть.
«Кто старше?»
Он от Соловков-то к Сумпосаду пошел, а от сумлян к нам, в Нюхчу, Великий Петр!
Они Пономареву гору прошли — встали им впоперек морские корги, каменные отмели. К Вардегоре приплавились — торнуло корабль, задело по днищу каменищем. Барин-фельдфебель на зень-палубу пал:
— Пропадем навеки! — вопит, с белым светом прощается.
— Торнет, да пройдет! — кормщик Панов (наш, нюхотский, Антипом звали) у румпеля стоит — как зажжена свеча горит.
Пришли поздорову к Вардегоре, причалили. До Нюхчи еще посуху пятнадцать верст. Поволокли суда волоком. Наши, нюхотские, были — корабли мало не на плечах несли.
В деревне народ собрался, хочет царских речей послушать. «Люблю я, братцы,— Петр провещился,— в русской баньке мыться, вот што!» Он телом был сухой, долгий. Ноги над каменкой греет, велит пару поддавать. Сержант Щепотев веник схватил, Петра по бокам охаживает больно хорошо.
— Теперь ведите меня в ту избу, где старше меня нету!
Запереглядывались мы, нюхчане... прадедушки наши! Ну кто может быть старше царя! Да и повели к Козловым. Уличное прозвище им — Шмаковы, у нас век все с назывками! Лег Петр почивать, а заснуть не может: в зыбке ребеночек плачет.
— Ну! — ворочается гость.— Как же ты, мать, не можешь его унять? — Свечу зажег, золото вынул. Хочет дитя утешить, утишить. А мальчишечка не к золотым рублям, к огню тянется. Ручонку обжег, заревел морским голосом.
— А ведь верно! — Петр повинился.— Мало еще дитя, неразумно. А старше, старше меня: ему приказать не могу, не послушает!
Тут наши старичонки и поняли, какую Петру было избу-то надо! Да ведь у нас все детны: еще Аленка в пеленках, а уж Никитка у титьки.
Петрова ряпушка
Родился я с братом на Ботвиньщине, такая деревенька в Заонежье есть. Вот он — младший брат, я на восемь лет старше!
Люди что говорят? Брат соврать не даст: сказывают, будто Петрозаводск-то не у вас Петр ладил построить. У нас, на Ботвиньщине! Другого такого прекрасного места на всем Онего нет, по всем берегам! Ровная скала, натуральный, знаешь, камень. И улиц с площадями мостить не надо: готовые лежат.
У нас на бережке, высокое место есть — Веха. На нем старая сосна стоит, Петра помнит: ей, может, триста лет. Ту Веху — кряжичек за двадцать верст видно.
— Эдако место, а я, идучи шведа бить, просмотрел в задумчивости! — Петр потом все, бывало, обижался.— Вот бы где мне город-то поставить, эх!
Мы тоже, конечно, пригорюнимся... дедушки наши. Нам куда бы как ловко в Петрозаводск-то ездить. А тут на-ко: греби, упирайся. Ладно, теперь «Кометы» на крылышках полетели.
— Моя вина, мой и ответ! — Петр сказывает.— Я вам, заонежанам, за то ряпушку приманю. Под самую вашу Толвую.
Он такой был: что задумает, все сделает. Осударь под Мягостров наш, близехонько, рыбку-ряпушку привадил. Там ее век не вычерпаешь. Единолично ловили, потом — колхозом рыбацким. Теперь артель от рыбозавода... Любим мы ее, правду сказать, ряпушку эту! Лосося не надо. А про то, как Петр ее к нашему берегу привел, слышано в Толвуе от дедушки Дедкова. Дедушка Николай старый солдат, ему не врать стать!
Да у нас многие про Петра помнят, как он шел на кораблях с Белого моря на Ладогу Карлу-короля бить, какое про город мечтание имел. А Веху проглядел. Вот это нельзя похвалить!
Журчит в горах арык
На отдаленных высокогорьях Киргизии земледелие, особенно в прежние времена, было делом нелегким.
...Крутой косогор, сплошь покрытый нагромождениями камней. За ним покоится пригодная для пахоты земля. Но там нет воды. Как провести арык через эти груды камней?
Люди — вручную, конечно,— перебирали, передвигали и укладывали камни. Самым надежным инструментом при этом — не ломается! — были рога горных козлов. Потом делали углубление, таскали глину, землю: ведь камни и песок — как решето, на них вода не удержится. Ссыпали землю на дно арыка, разравнивали, растаптывали и только потом пускали воду.
Но такой с большим трудом проложенный арык был ненадежен и недолговечен. За короткое время вода где-то смывала землю, проедала дыру и уходила под камни. Тогда люди снова приносили глину и заделывали дыру. Но вода просачивалась в другом месте. И так без конца...
Жители высокогорья — киргизы — искали более надежные материалы, чтобы удержать воду. На дно и по стенкам канала стелили камыш, кустарниковые растения, сено, солому. И уже на них сыпали землю. Бывало, стелили даже кошмы, паласы. Но все равно вода находила лазейку.
Наконец земледельцы нашли дешевый и надежный материал. Им оказался обыкновенный конский навоз. Он, как известно, состоит из мельчайших частиц сена. Мягкий, легкий и в то же время очень плотный, конский навоз в воде не разлагается, и вода через него не проходит.
Проложив через нагромождения камней русло будущего арыка, уплотнив и укрепив его берега, строители аккуратно и равномерно стелили на дно и по бокам канала слой навоза толщиной примерно в три-четыре сантиметра. Потом приносили чистую глину, то есть без каких-либо примесей, которые могли бы раствориться в воде. Чистая глина, вобрав в себя воду, в объеме не уменьшается и становится как тесто. Снова аккуратно и ровно сыпали люди глину пяти-шестисантиметровым слоем поверх навоза, разравнивали ее.
После этого привозили специально отобранный гравий. И те же умелые люди брали каждый камешек в руки и придавливали его к глине. Камешек к камешку, плотно, без зазоров — так, как мостят мостовую.
Но вот арык наконец готов. Пускают малую воду. Сразу наполнить арык нельзя, может нарушиться трехслойная укладка. А малая вода, медленно протекая по дну канала, пропитывала глину, гравий, и под их тяжестью навоз как бы припечатывался ко дну арыка. Воду в арыках прибавляли постепенно.
Арык работает. Бежит по нему горная бурная живая вода. В весенне-летний паводок она приносит с собой немало ила. Ил постепенно оседает и, словно бетон, укрепляет дно и стенки канала. Но раз в два-три года приходится чистить арык: слой ила становится слишком толстым. Эта работа тоже под стать ювелирной.
В некоторых районах высокогорной Киргизии до сих пор существуют старинные арыки. И представьте себе — живут, работают, гонят чистую воду. Вот что значит мастерство!
Шум приливной волны
Из дневника географа
Шестые сутки наш корабль держит курс на северо-восток. Позади Владивосток, Сахалин и почти все Охотское море. Экспедиция идет в Пенжинскую губу. Резкий сентябрьский ветер треплет на верхних палубах брезентовые чехлы...
В недрах корабля, в каютах и лабораториях не кончается напряженная подготовительная работа. Гидрологи, географы и геологи, инженеры уточняют программы, собирают и опробуют приборы. Мы идем изучать приливы.
Приливы, эти ежесуточные колебания уровня моря, в различных районах Мирового океана имеют различный размах и ритмичность. Потому что, кроме главной причины, вызывающей приливы,— притяжения Солнца и Луны, действуют и другие факторы, и влияние их не везде и не всегда постоянно. Как известно, наибольшая амплитуда приливных колебаний наблюдается в Канаде, в заливе Фанди,— до 16 метров. В наших морях высокие приливы на Белом море — до 9 метров, но еще выше в Пенжинской губе Охотского моря — до 13 метров! Здесь во время отлива море отступает на 5—8 километров.
Каждые сутки высокая приливная волна устремляется в Пенжинскую губу, чтобы затем вновь откатиться в море. И так изо дня в день, из года в год, тысячелетия без устали и отдыха. Заманчиво использовать эту колоссальную и неиссякаемую энергию. С 1968 года у нас в стране действует Кислогубская приливная электростанция близ Мурманска; со временем наступит очередь Пенжинской ПЭС, которая может стать самой мощной приливной электростанцией в мире...
Наша экспедиция Тихоокеанского океанологического института ДВНЦ и ленинградского отделения Гидропроекта проведет предварительное геологическое и гидрологическое обследование дна и побережья губы в местах, удобных для строительства приливной станции. Предстоит также провести измерения приливных колебаний, сравнить их с расчетными. Для этого на побережье организуют два гидрологических поста, и они в течение двух недель будут вести наблюдения. Необходимо ответить и на конкретный вопрос: есть ли в этом районе хороший строительный материал. При возведении ПЭС он потребуется в первую очередь.
На исходе шестого дня плавания показалась земля. Полуостров Тайгонос. Слегка волнистое плато высоким уступом обрывалось в море... У метеостанции «Тайгонос» высаживается первый гидропост. Спускаем на воду моторный бот, грузим снаряжение. Прощаемся с тремя нашими товарищами — «зимовщиками», как мы их в шутку называем.
Ночью бот возвратился, и мы идем дальше на север к полуострову Елистратова. Утро встречает нас тишиной: корабль стоит на якоре в самом узком месте губы. Здесь останется вторая группа наблюдателей — пять человек, среди них и я.
После завтрака все вышли на загрузку бота. Вещей много: палатки, печка, приборы, продукты и все, что может потребоваться для жизни на безлюдном берегу. По плану мы должны работать две недели, но запасов берем на месяц. Осень, может заштормить, и будем тогда, в прямом смысле слова, ждать у моря погоды...
Переваливаясь с волны на волну, бот ходко идет вперед. Расстояние скрадывает пелена мелкого дождя. Наш корабль уже еле виден. Впереди встает стена береговых обрывов. Скоро они поднялись вокруг нас полукольцом: бот вошел в залив. Прямо по курсу участок низкого берега, там и будем высаживаться. Подошли к берегу на полкабельтова, дальше опасно. Идет отлив, тяжелый бот может лечь на камни и пропороть днище. Бросили якорь, спустили резиновую лодочку, привязали к ней конец фала. Частыми взмахами коротких весел гоню лодочку к берегу. Чиркнув о дно, она останавливается, и мы живо выскакиваем, чтобы не накрыло волной. Привязав за лодку второй фал, отпускаем ее, и она, ныряя в волнах, быстро тянется к боту.
Мы на необитаемом берегу! Широкий наклонный пляж, темный мокрый песок, обрывки водорослей, пена — все это мимоходом отмечает глаз, а руки автоматически потравливают конец фала, привязанного за «резинку». Ее подтянули к боту, быстро загрузили, и мы начинаем тянуть назад. За час перетаскали весь груз и... наших товарищей.
Только тогда ощутили, что нас окружает тишина. Складки береговых обрывов, кусты стланика, дальние сопки — все, казалось, следило за каждым нашим шагом...
День прошел в напряженной работе; дождь то усиливался, то затихал. До наступления темноты успели поставить палатки — одну жилую, другую продуктовую,— перенесли и разложили все по местам. В жилой палатке сколотили из досок, найденных на берегу, нары, поставили печку.
Геннадий Бессан, начальник второго гидрологического поста, и Николай Федорович Никитенко, геолог, забили первые рейки гидрологического створа. Вечером собрались все вместе к ужину, который приготовила наш повар Наташа. Много говорили, шутили, были оживлены и довольны — высадка и устройство лагеря, что ни говори, прошли успешно, завтра начинаем работу. Ночью усилился ветер, палатка гудит и хлопает, стучит по брезенту дождь, но у нас тепло и сухо.
Самое время достать полевой дневник...
13 сентября. Утром закончили оборудование гидрологического створа — забили в грунт длинный ряд реек на расстоянии 20—30 метров друг от друга. Пересекая пляж от его верхней точки, рейки спускаются по склону в море. Сейчас высота прилива небольшая, всего метра три, но с каждым днем она будет увеличиваться, море все дальше будет уходить от берега, и вслед за ним мы будем продолжать створ. Основную работу на створе ведет Бессан, это его дело — наблюдать, обрабатывать материалы; механик Николай Клинов и я по очереди будем подменять его на дежурствах. Забота же Николая Федоровича — геологическое обследование и описание побережья. Ему я также должен помогать в маршрутах.
Осмотрел окрестности. Наш лагерь защищен от моря береговым валом, рядом — ручей, дальше пологий склон сопки, покрытый мхом и кедровым стлаником. Напротив лагеря, в обрыве у ручья, обнажены пласты угля. Пробовали топить им печку — горит хорошо, но запах дров лучше, и дров на берегу много. В полукилометре, за изгибом ручья,— небольшая лагуна. Вода в ней с запахом сероводорода, на вкус слегка минерализована. На косе, отделяющей лагуну от моря, два ряда вкопанных комлями кверху стволов плавника, а вокруг много старых костей оленя. Видимо, это какое-то давнее ритуальное место — вот тебе и необитаемая земля!
Прошедшей ночью в прилив к самой верхней рейке створа море выбросило погибшую белуху — маленького кита. У нее кафельно-белая кожа, гладкая и упругая. Кое-где на боках и на хвосте идут параллельные борозды — следы медвежьих когтей. Видно, белуху уже прибивало где-то к берегу. Теперь можно ожидать визита медведей к нам. Я отрубил у белухи остаток хвостового плавника, привязал проволоку и протащил его по пляжу около километра к северу. Здесь начинаются скалы, вплотную подступающие к берегу. Хвост повесил так, чтобы его нельзя было достать снизу. Интересно, найдут ли его медведи и как снимут?
Прошел по берегу к северным скалам. Начавшийся прилив скрывает выступающие сглаженные лбы скал, возле них ныряет нерпа. Птицы уже улетели, олени откочевали в глубь материка. Судя по оставленным следам, медведей и оленей летом бывает здесь довольно много. Кроме них, есть зайцы, пищухи, бурундуки, какие-то копытные — козы или бараны. Из птиц — вороны с приятным мелодичным курлыкающим криком, трясогузки, кедровки, сороки. Много птиц — чаек, куликов, бакланов, нырков.
Ночью через залив в лунном свете видна темная полоса гористого камчатского берега, над ним светлая полоска неба. А вблизи — глухой шум прибоя и ни одного огонька вокруг...
14 сентября. Николай Федорович и я работаем на ближних маршрутах. Поиски строительного камня пока безуспешны. Камень есть, кругом скалы, но они выветрены, в трещинах, крошатся руками.
Сегодня увидели первого медведя. После завтрака Геннадий пошел брать очередной отсчет и вдруг вернулся с криком: «Ребята, медведь!» Мы бросились на пляж. Медведь шел в нашу сторону, до него было метров сто. Высокий темно-коричневой окраски зверь шел спокойно, опустив голову. Увидев бегущих галдящих людей, он остановился, оглядел нас и, развернувшись, ушел в кусты, на сопку.
Продолжая обследовать район, я прошел по берегу в сторону полуострова Средний, на север. В километре от лагеря к морю вплотную подступают скалы. Вертикальной стеной, высотой около ста метров, скалы тянутся, постепенно снижаясь, до перешейка, соединяющего полуостров Средний с нашим берегом. Пляж галечно-гравийный, в прилив почти весь скрывается под водой. Обрыв во многих местах подрезан волно-прибойными нишами. Конгломераты, брекчии, песчаники, из которых сложен обрыв,— рыхлые, неустойчивые, часто случаются обвалы. В дождь под обрывом ходить опасно: низвергаются водопады, летят камни. Нет, здесь нам не найти подходящий строительный материал...
Вернулся на стоянку поздно. В нашем лагере были гости, рыбаки из поселка Манилы. Зашли к нам на сейнере по пути домой. Рыбаки знают, что в Пенжинской губе намечается строительство крупной электростанции, с вниманием слушают нас и расспрашивают о нашей работе. У них не вызывает удивления, что ПЭС предполагают строить в этих диких и безлюдных местах. Они говорят о богатстве недр этого района, о мягком климате на побережье и о том, что здесь есть условия для развития сельского хозяйства. Будущее своего края они тесно связывают с приливной электростанцией.
15 сентября. Сегодня я на дежурстве. Поднялся в четыре утра. Темно, шумит прибой, завывает ветер. Моя задача — каждый час брать отсчет уровня моря по рейке. Ночью прилив, так что ходить далеко не пришлось. Вообще-то отсчет брать несложно — стоишь по колено в воде, светишь фонариком на ближайшую рейку и в бинокль смотришь отсчет по ней с точностью до сантиметра. Но сегодня ветрено, и вести наблюдения мешают волны, приходится выжидать, чтобы определить среднее положение уровня. После этого надо еще измерить температуру воды и воздуха, определить направление ветра и его скорость. Данные записываю в журнал. За несколько часов работы продрог основательно и бегу в лагерь. А в палатке тепло, ровным светом горит керосинка, все спят. Отдаленно, будто совсем из другого мира, доносится бормотание приемника. Над головой хлопает брезент палатки...
Утром на гидрологический пост выходит Геннадий, а я решил обследовать побережье, на этот раз на юг от лагеря, в сторону мыса Елистратова. Мыс, как и полуостров, назван в честь геодезиста Елистратова, который в 1787 году произвел первую топосъемку Пенжинской губы, объехав побережье зимой на собаках. Так сказано в лоции Охотского моря.
Примерно в километре от лагеря снова начинались скалы, и я шел к ним по пляжу, который с каждым часом становился шире — был отлив. Обрывы высокие и мрачные, все разбиты трещинами, осыпающиеся. Неужели сюда при избытке электроэнергии качественный строительный материал придется завозить издалека?!
16 сентября. С четырех утра я опять на дежурстве. Ночью похолодало, и впервые захотелось вернуться на корабль. В девять часов взял последний отсчет, сдал дежурство и пошел на соседнюю сопку, на ягодник. Там, я знаю, есть пятачок голубичника. Вокруг полыхает яркими красками осенняя тундра, огнем горят низкие кусты рябины с гроздьями красных ягод, ярко-желтые ивы, бархатисто-зеленые кусты кедрового стланика, мох бордовый, желтый, зеленый, коричневый. Поднялся на вершину сопки. Через залив, на Камчатке, просматривается Пенжинский хребет, а за спиной, на материке,— такой же заснеженный хребет...
17 сентября. Ночью медведь съел подвешенный мною остаток хвоста белухи. Он не прыгал за ним под скалой, как я рассчитывал. По следам видно, что он обошел скалу, влез на нее там же, где и я, и снял приманку. Серьезный и сообразительный зверь!
Амплитуда прилива увеличивается день ото дня. Максимум прилива приходится на вторую половину ночи, а отлива — на вторую половину дня. Тогда дно сильно обнажается, и в неожиданных местах выступают из воды камни, залив неузнаваемо меняется. На гравийно-галечном дне водорослей нет, они, видимо, не выдерживают постоянного осушения, особенно зимой, когда дно перепахивают льдины. Теперь днем для снятия отсчетов приходится ходить далеко: море откатывает почти на полкилометра. А ведь теперешняя амплитуда прилива «всего» 6 метров, что же будет, когда она возрастет до 11 метров!
18 сентября. Выходим с Николаем Федоровичем в двухдневный маршрут. В шесть утра мы уже на тропе. Прошли вдоль берега, через перешеек спустились в Северную бухту. Недалеко от спуска выбрали место для лагеря — кусты ольхового стланика, ручеек, есть плавник на дрова. Решили здесь оставить часть вещей, а вечером вернуться и заночевать. День посвятили обследованию полуострова Средний. Он очень живописен: скалы обрываются прямо в море, волны разбиваются о них, взлетают высокие фонтаны брызг. Вода, пена, камни...
Полуостров при ширине в один километр на два километра выступает в море и лишь узким перешейком соединяется с материком. Перешеек сложен молодыми породами — это сланцы, песчаники и пески, а сам полуостров — базальтовый массив. Вообще-то базальты — один из лучших строительных материалов, однако этот массив подвергался сжатию и расколам: он разбит сетью трещин — широкими, в сотни метров, и тонкими, с волос. Местами скалы похожи на груды плотно связанных тонких табличек, пляж прямо-таки усыпан этими табличками. Когда идешь по ним, они звенят словно каленая сталь. Этот камень можно использовать разве что на щебенку.
Поделиться книгой: