Помоги проекту - поделись книгой:
«Вельд» — широко распространенное в южноафриканской географии слово. Так называют засушливые плато, покрытые ксерофитными злаками и кустарниками. Однако свазилендские вельды не соответствуют этому классическому определению.
Самый западный, Высокий Вельд, представляет собой отроги величественных Драконовых гор, покрытых вечнозелеными лесами из сосны и акаций. Леса, правда, в последнее время сильно потеснили, поскольку эти прохладные горные районы, избежавшие земельных захватов белых, активно осваивают свази. Здесь же расположена столица королевства — небольшой зеленый городок Мбабане. Вокруг него и далее, вокруг реки Большая Усуту, созданы самые крупные в Африке лесные насаждения. Однако эксплуатируют их промышленники из ЮАР, которым принадлежит крупнейшее предприятие Свазиленда — целлюлозная фабрика в Бунья.
Другой город Высокого Вельда — Хавлок — получил известность как центр четвертого в мире месторождения асбеста. Его добывают в год около 40 тысяч тонн и по одной из самых длинных в мире канатных дорог отправляют в Южно-Африканскую Республику. Скоро с географической карты Высокого Вельда исчезнет целая гора Нгвенья. Она сложена богатыми железными рудами, и компании ЮАР целиком срезают ее. Не пройдет и пяти-шести лет, как запасы Нгвеньи иссякнут, а на ее месте останется обезображенный экскаваторами «бедлэнд» — «плохая земля». Такая же участь ожидает крупные месторождения угля, баритов, каолина. Для вывоза подземных богатств уже дан зеленый свет: от горнорудных районов Свазиленда к южноафриканскому порту Ричардс-Бей прокладывается железная дорога. Страна практически полностью зависит от своего расистского соседа. Ведь семьдесят процентов капиталовложений в экономику королевства поступили из Южной Африки. И две трети земель Свазиленда принадлежат иностранцам.
Средний Вельд... Некогда высокотравные саванны покрывали здешние волнистые равнины, на которых а-ма-нгване пасли свои стада. Сейчас саванна распахана, и Средний Вельд превратился в главный земледельческий район Свазиленда, где выращивают сахарный тростник, ананасы, табак, цитрусовые и бананы. Крупные капиталистические фермы белых и хозяйства кулаков-свази серьезно потеснили крестьян-общинников. Более того, королевство сегодня — единственное независимое государство Африки, где сохранилась расовая сегрегация в землевладении и землепользовании. Именно вдоль дорог Среднего Вельда чаще, чем где бы то ни было, попадались мне на глаза «блуждающие хижины». Здесь же расположен городок Манзани, знаменитый своим гаражом автобусов — самым большим в Южной Африке. Как раз отсюда, из ставшего для свази безземельным Среднего Вельда, за границу уезжает все больше отходников.
Третий, Низкий Вельд и уступ Лебомбо — царство «сладких трав» и бесчисленных рек — сейчас превращаются в главные районы производства риса и хлопчатника. Поговаривают, что ряд хозяйств здесь будет контролировать государство. А пока немалые площади под эти доходные культуры осваивают плантаторы из ЮАР, которые распахивают принадлежавшие им же ранее животноводческие ранчо. «Плантационная лихорадка» поставила под угрозу уничтожения уникальную природу этого тропического района и вынудила правительство Свазиленда выступить с заявлением об «обеспокоенности все увеличивающимся числом компаний, которые продолжают действовать в стране без малейшего уважения к ее законам».
Однако предприниматели из ЮАР сделали вид, что заявление их не касается. В 1977 году, когда Низкий Вельд поразила небывалая для этих влажных мест засуха, когда на корню сгорело более трех четвертей урожая и более половины крестьян этого района столкнулись с угрозой голода, белые фермеры за бесценок скупили у них последние клочки земли. «Засуха уходит через год, а белые баасы остаются на года», — с горечью говорят теперь жители Низкого Вельда...
Несмотря на обилие минеральных ресурсов и сельскохозяйственного сырья, в Свазиленде практически нет обрабатывающих предприятий. Зато бизнесмены из Иоганнесбурга и Кейптауна вкладывают деньги в казино и гостиницы, игорные дома и рестораны, словно грибы растущие в живописных долинах и по горным склонам страны а-ма-нгване. Развитие «индустрии туризма» дает определенные доходы королевской казне и обеспечивает работой часть населения. Но в то же время накрепко привязывает Свазиленд к ЮАР, способствует еще более глубокому проникновению в страну идеологии расизма. «От денег южноафриканских вкладчиков и южноафриканских туристов зависит процветание Свазиленда, — не стесняясь, утверждает официальная пропаганда ЮАР. — Танцуйте перед объективами белых, рядитесь им на утеху в шкуры и перья, и вы будете иметь деньги...»
...Итак, вернемся в Лобамбу. Там в разгаре четвертый, главный день инчвалы. Накал страстей переносится за изгородь нхламбело. На просторной площади, окружающей королевский крааль, собрались тысячи, десятки тысяч а-ма-нгване. Женщины в красных накидках, мужчины в черно-красных юбках с белыми меховыми гетрами на ногах... Темно-коричневые тела, смазанные жиром, поблескивают на солнце... Воины в праздничных боевых доспехах: их тела покрывают леопардовые шкуры, в волосы воткнуты разноцветные перья, в руках — копья и огромные щиты, обтянутые пестрыми воловьими шкурами.
Вновь оживают тамтамы. На этот раз звуки их монотонны. Маримбы, вторя им, выводят заунывную мелодию. Воины, склонив головы, выставив щиты, медленно приближаются к изгороди нхламбело.
— Они просят короля выйти за пределы нхламбело, как бы вернуться к своему народу, — объясняет мне Дламини. — Ингвеньяма подождет, поупрямится немного и согласится.
Так оно и было. С полчаса просили воины со щитами. Потом ухнули тамтамы, ворота крааля открылись, и появился Собхуза II в наряде из серебристого меха.
Все, кто лишь мгновение тому назад был танцором или певцом, превратились в зрителей. Король танцевал свой танец, исполнять который может только ингвеньяма.
Затем, взобравшись на небольшой помост, Собхуза застыл, вытянув руки на север.
— Оттуда, с севера, пришли предки а-ма-нгване, — напоминает мне Дламини. — Видите, верховный тиньянга вкладывает ему в руки священную луселву. Это выращенная на самых северных землях свази тыква, первый плод нового урожая.
Ингвеньяма пробовал тыкву долго, смачно причмокивая, явно испытывая терпение зрителей. Потом вдруг запустил ею в толпу и вновь пустился в пляс.
Многие присутствующие на площади ждали этого момента не из простого любопытства. В крестьянских семьях редко хватает еды от урожая до урожая, и поэтому, соблюдая табу инчвалы, крестьяне жили последние недели впроголодь. Как только луселва упала в толпу, присутствующие начали покидать площадь перед королевским краалем. Они спешили домой — отведать плодов нового урожая.
Пятый день инчвалы называется «ситила» — «когда работать нельзя». Плотно поев на ночь, люди проснулись поздно. Даже в Мбабане, столице Свазиленда, улицы были пусты. Лишь подвыпившие белые южноафриканцы бродили вокруг гостиниц и ресторанов, пытаясь воспроизвести замысловатые па увиденных накануне плясок.
Зато на следующий день все мужское население долины Эзульвени встало с восходом солнца и отправилось на окрестные холмы. Часа через два тропинки, ведущие к Лобамбе, заполнили люди со связками хвороста за спиной. Его сложили в королевском краале, в том самом месте, где, облепленная мириадами мух, лежала черная бычья шкура.
Сам ингвеньяма поднес факел к хворосту. В костре должна сгореть не только шкура, но и олицетворяемые ею неприятности уходящего года, а вместе с ними и старый год.
И опять били тамтамы, выли маримбы и танцевали вокруг пляшущего пламени люди. Кое-кто бросал в огонь кусочек черного меха, щепку: сжигал собственные неприятности.
Королева-мать в сопровождении веселых королев и принцесс затянула монотонную песню, прося небо о дожде.
— С Новым годом, — прервав мои наблюдения за церемонией вызывания дождя, сказал Дламини. — Инчвала закончена. На землю а-ма-нгване пришел новый год.
Завершение инчвалы означало, что мне надо покидать землю а-ма-нгване. Виза, выданная свазилендскими властями, обуславливала, что я могу находиться в стране только во время инчвалы и должен покинуть ее пределы сразу же после окончания торжеств. Кто-то решил, что в Свазиленде я могу видеть только танцы на высшем уровне...
Далекие закаты Океании
Всю ночь меня качало на волнах. Проснувшись, я не выдержал этого назойливого баюканья гигантского гамака и, с трудом поймав ногами ступеньки, спустился с верхней койки. Сосед по каюте лежал внизу пластом, обхватив руками матрац, словно спасательный плот. Поднимать его было явно бесполезно, и я стал пробираться запутанными переходами на верхнюю палубу, к бассейну.
Порывы ветра срывали белые барашки с послушно бегущего стада свинцовых волн. Шторм стихал. В воздухе пахло йодом и деревом. Матросы в выцветших робах окатывали водой из шлангов, драили добела палубу. Наступало еще одно утро в Атлантике.
Еще вчера это была бескрайняя и бездонная синь, сверкающая и играющая под солнцем всеми переливами ультрамарина. За кормой, словно привязанные, следовали чайки. Они настырно заглядывали нам в глаза и молниеносно ныряли за подачками. До Европы было расстояние в полет птицы. Однажды за поручни уцепился голубь: на одной из его лапок, судорожно сжимавших металл, блестело кольцо. От частого сердцебиения грудка так сильно вздымалась, что на ней даже разлетался пух. Голубь смертельно устал. Не мигая, он смотрел в объективы фотоаппаратов и даже не сразу мог раскрыть клюв, чтобы сделать несколько глотков воды. Что за путь он прокладывал в океанском просторе, где искал свою родину — кто его знает...
Сегодня вокруг нас простиралась водная ширь, приплюснутая серым небом. Пустынный горизонт был затуманен дымкой. Лишь редкий луч пробивал облака, взрываясь в волнах ярким снопом брызг. Ни одно судно не маячило вдали.
От качки в бассейне ходили волны. Вода была плотная, злая: соль прямо-таки выедала глаза. Я с трудом раскрыл их, кое-как выбрался по лесенке перед баром и увидел, что одно место уже занято. Кто-то ослепительно белый, в фуражке с золотым «крабом», из-под которой залихватски лохматились баки, поглаживал дрожащую на ветру левретку, держа в другой руке дымящуюся чашечку.
— Это что за морской волк? — обратился я к коренастому моряку, которого все почтительно величали «смотрителем бассейна».
— Мастер.
— Кто?!
— Ну, кэп, наш капитан Назаренко. Неужто не знаете?..
Потом, где бы я ни видел капитана — на мостике или в собственной каюте, — он все время отличался парадной подтянутостью, даже щеголеватостью.
До сих пор я его не встречал по той простой причине, что каждый день пребывал в судовой типографии — там выпускалась газета «Дружба». Теплоход «Шота Руставели», приняв на борт в Ленинградском порту делегацию советской молодежи, вез ее в Гавану на XI Всемирный фестиваль. В типографии-то и началось мое знакомство с жизнью капитана Александра Николаевича Назаренко. Мне попали в руки статьи о нем из австралийских и новозеландских газет. Дело в том, что «Шота Руставели», зафрахтованный английской и новозеландской фирмами, буквально «вторгся» в воды южного полушария, поделенные между конкурирующими компаниями. Плавая на самой отдаленной, длинной и сложной пассажирской .линии Англия — Австралия — Новая Зеландия — острова Океании, теплоход проходил океанами, добрым десятком морей и проливов. За это время он швартовался в Сиднее и Нумеа, Сингапуре и Окленде, по восемь месяцев не бывал в своем базовом порту Одессе. Говоря о популярности теплохода. «Санди миррор» писала, что «Шота Руставели» «раскалывает самый крепкий орешек в области конкуренции фирм на море». Одна новозеландская газета описывала, как рядом стояли советский теплоход и американский ракетоносец — «война и мир бок о бок у причала...». А в «Геральде» я прочел, наконец, о самом капитане Назаренко: заметка называлась «Русское мастерство вывело лайнер в море». Предваряли ее по-рекламному крупно набранные строчки: «Любая фирма, желающая продать буксиры, может послать на Тонга своего представителя; тот должен только заявить, что прибыл от капитана Назаренко».
Эту фразу я понял после того, как лучше узнал, что же случилось у островов Тонга.
...Когда «Шота Руставели» швартовался у причала порта Нукуалофа, столицы Королевства Тонга и главного города острова Тонгатапу, казалось, ничто не предвещало беды. Правда, Назаренко с неудовольствием поглядывал на густые заросли кораллов, проступающие в прозрачной воде, когда нос судна замер в 60 метрах от берега. Такие бухты, «красиво обрамленные коралловыми рифами», как пишут путеводители, — ловушка в непогоду.
Сюда вел довольно-таки сложный фарватер, поэтому пробирались по нему весьма долго, несмотря на помощь старшего лоцмана Хилвиса.
И тут из австралийского порта Брисбен метеорологи сообщили о приближающемся мощном циклоне. Порывы ветра внезапно и с яростью ударили по острову. Казалось, что растрепанные пальмы, похожие на испуганных птиц, готовы взлететь с берега.
— Скорость ветра была такой, что судно прижимало к пирсу с силой трех мощных буксиров, — скажет потом Назаренко.
Возможно, буксиры пришли ему на ум потому, что их просто-напросто не было в порту. А как без них оторваться от причала? Подобных случаев начальник порта Нукуалофа и лоцман Хилвис не знали. Они твердо советовали оставаться в бухте, считая, что уйти из нее чистейшее безумие.
«Шота Руставели» был ошвартован правым бортом так, что только треть громадного корпуса судна приткнулась к маленькому Т-образному причалу. Пока циклон двигался между островами Фиджи и Тонга. Ну а если он подойдет близко? Тогда ветер и волны разрушат причал и, возможно, выбросят теплоход на береговые рифы.
— Я опасался именно этого, когда решил рискнуть и отходить, — вспоминает Назаренко. — Лоцман Хилвис официальным тоном заявил: «Капитан, я снимаю с себя всякую ответственность за судно, если вы вздумаете уходить».
Напряженно всматриваясь в бешеные буруны вокруг рифов, Александр Николаевич прикидывал предстоящий маневр. Надо отбить корму от берега, но как оторвать махину в многие тысячи тонн от причала?
Пришлось четыре раза (это в штормовых условиях!) переставлять натянутые как струны носовые концы, которые кренили теплоход на правый борт. Странно, что машинный телеграф не раскалился от потока приказов, летящих на восьмиэтажную глубину к механикам. Люди прекрасно чувствовали серьезность момента, понимали приказы с полуслова.
— Казалось, что рифы торчали у самого носа, — говорил мне капитан «Руставели».
Борьба за отход длилась уже больше часа. Только когда удалось перенести концы с одних кнехтов и буев на другие, корма отошла от причала.
Теперь нужно было немного подать судно назад и сразу же рвануть вперед двадцатью тысячами лошадиных сил — дать передний ход.
— Второй раз в жизни приходится делать такое... — сокрушался, качая головой, главный механик.
Еще не один час авралила команда, выводя теплоход из бухты трудным фарватером в открытое море, но главное было уже позади.
С изумлением глядя на происходящее, немногословный лоцман с Тонга — капитан Сиоэли Фоту, который помогал вести судно меж рифов, с чувством вымолвил: «Ваш капитан — отважный моряк».
Смелый маневр, выполненный при отсутствии буксиров, видели сотни австралийских и новозеландских пассажиров. В судовой книге отзывов они оставили такую запись: «Теплоход делает честь вашему народу и системе социализма».
...Заметка в «Геральде» кончалась следующей фразой: «Русский капитан работал на Черном море без буксиров, не раз попадал в тайфуны на Дальнем Востоке и любил повторять: «В открытом море безопаснее...»
Лоцман Сиоэли Фоту не смог пересесть на катер около Тонга из-за высоких волн. Его высадили на Фиджи, где позже Назаренко встретился с известным на флоте капитаном Дондуа.
Сергей Леванович Дондуа в свое время поразил мастерством и деловой хваткой американских моряков и бизнесменов, когда прибыл к берегам США на «Максиме Горьком». Александр Назаренко был одним из любимых учеников Сергея Левановича, вырастившего целую когорту молодых капитанов.
Непросто постигнуть капитанские секреты. Александру казалось, что даже летчиком стать легче: повторяй синхронно команды за первым пилотом — выучишься. Усвоить стиль Дондуа — сдержанного в обращении, немногословного в командах — казалось невозможным. Если бы не природная собранность и цепкий взгляд, не упускающий ни одного движения на капитанском мостике, Назаренко вряд ли бы усвоил все премудрости судовождения. Хотя сам Сергей Леванович всегда был готов помочь, не задевая самолюбия ученика...
На Фиджи, в порту Сува, «Руставели» и теплоход Дондуа стояли рядом у причалов, и капитанам удалось побеседовать. Назаренко вспомнил, как при заходе в Нумеа его удивило, что там до сих пор отмечают визит русского крейсера под командованием капитана Небогатова в 1893 году. Тогда жители украсили город флагами и гирляндами, а перед командой выступало «хоровое общество канаков, одетых в очень яркие наряды из листьев».
— Да, добрая память о наших моряках у жителей — лучшая награда, — кивнул Дондуа.
И оба капитана принялись перебирать случаи из жизни.
В городе Дили на острове Тимор, на убогом базаре, где худые островитяне совали в руки разные поделки, моряки увидели двух изувеченных полиомиелитом мальчишек. Маленькие калеки продавали картину. Они просили за нее... четыре килограмма риса. Картину моряки не взяли, а вот продукты ребятам оставили...
Миссис Мариан Элизабет Нельсон, которой пришлось срочно сделать сложную операцию на «Шота Руставели», никак не могла поверить, что с нее не возьмут ни пенни. Выходя в Сиднее на берег, она прощалась и плакала...
На капитанский мостик к Назаренко я попал случайно. «Шота Руставели» преодолел уже большую часть Атлантики и шел Саргассовым морем. Под заголовком нашей газеты «Дружба» мы всегда проставляли географические названия мест, где шли, как это и принято обычно на судах. Бермудские острова были рядом, и молодежь, конечно же, мечтала иметь газету со «зловещим» штампом: « Бермудский треугольник».
— Что ж, если так хочется, — пожал плечами Назаренко и подошел к карте Атлантики.
Смотрим курс «Руставели». Так, по правому борту, в 80 милях, оставляем Бермуды, направляемся к проливу Норт-Ист-Провиденс в группе Багамских островов.
— Все-таки идем через центр Бермудского треугольника...
— Последние десять лет я всегда так хожу к Панамскому каналу. И на неожиданности наталкиваться не приходилось... Я слышал много мрачных историй о «треугольнике», знаю хронологию кораблекрушений, слешу за новой информацией. Да, здесь имеются течения, знаменитая впадина, погода, пожалуй, чаще капризничает... Но ведь такое есть и в других местах...
Слушая Александра Николаевича, я с любопытством осматривался вокруг. В юношеских мечтах все мы стояли на высоком мостике, не сгибаясь под крепким ветром и солеными брызгами. Здесь же было закрытое помещение со множеством незнакомых приборов, сигнализацией, схемами, и походило оно скорее на научную лабораторию. Даже вместо привычного штурвала — маленькое рулевое колесо. И вдруг я заметил хорошо знакомую картушку компаса, подошел к прибору.
Назаренко улыбнулся:
— Теперь уж топор не смог бы сбить нас с курса, как у Жюля Верна, — установлен гирокомпас. Вообще, тут все верные помощники, которые из любого бедствия выручат. Вот компенсаторы качки: например, при бортовой волне выдвигаются два крыла и подкрыльники, сильно уменьшая крен. Подруливающее устройство может выполнить роль буксира. А система сигнализации срабатывает в случае аварии: если огонь — то тушится сразу же, если вода — то опасное место мгновенно отсекается. Судно без таких герметических переборок что пустая консервная банка: сразу затонет. Вам все приключения подавай — мы стараемся обходиться без них, но вот об одном случае могу рассказать.
И Назаренко спустился с мостика в свою каюту. Пока нам готовили кофе, капитан рылся в столе.
— Ага, вот эта штука. — Он положил мне на ладонь что-то тяжелое в замшевом футляре.
Тускло сверкнув, из футляра выскользнули золотые часы с выгравированной надписью.
— Именные, от правительства ФРГ «за спасение утопающих»...
...«Шота» держал курс к берегам Панамы. В середине дня в синеве океана глаз вахтенного матроса выхватил бледную вспышку ракеты и слабый дымок. Кто-то терпел бедствие.
— Мы сумели быстро развернуться в сторону сигнала. Пока подходили, врачи подготовили все в лазарете. Слегка штормило. В крупной океанской зыби еле различили маленький плотик и лодчонку. Теплоход отгородил их от ветра, чтобы хоть этим помочь работе спасателей. Через секунды шлюпка заплясала на волне, и матросы в несколько гребков оказались у надувного плотика... С него сняли двух мужчин, еще один лежал ничком на дне пластмассовой лодки. Когда спасенных поднимали на борт судна, стало видно, как они исхудали: кожа да кости. Вот почитайте послание этих трех путешественников, подданных ФРГ, уже с «Шоты», — Назаренко протянул мне листок бумаги.
«Редакция. 2000. Гамбург. 36. Кайзер Вильгельм Дамм.
После Галапагосов наша яхта держала курс на Маркизские острова. Было ясное небо, скорость около пяти узлов. Внезапно почувствовали сильный удар, словно яхта наткнулась на риф. Выбравшись на палубу, заметили двух уплывающих китов. Сразу же услышали бульканье воды: оказывается, после столкновения с животными ниже ватерлинии образовалась большая пробоина. Волны уже захлестывали через борт, судно погружалось в воду. Мы спустили резиновый плот и лодку и торопливо стали кидать туда все, что могло понадобиться в океане: пластиковую бутыль с пресной водой, овсяные хлопья, сухари, три бутылки виски, а также ракетницу и секстант. Одна бутылка виски разбилась, и осколки порезали резину плота — начал выходить воздух. С тонущей яхты пришлось спешно прыгать в воду. Четыре дня мы заделывали дыру в спасательном плоту и по одному спали в полусогнутом положении в лодке. Составили рацион питания на сутки: сто граммов хлопьев, немного воды, два кусочка сухаря...
Одни в океане. Лодчонка идет под парусом и тянет за собой плот. С черепашьей скоростью стараемся плыть к Маркизским островам. Первые дни изматывали высокие волны, ветер, дождь. Лодка однажды опрокинулась, но ничего не утопили. Несли поочередно вахту. Состояние подавленное: мучила жажда, воспалились раны. Добавляли в воду виски, чтобы не чувствовать неприятный привкус соли.
Пересекли зону юго-восточных пассатов — опасность миновала. Появилась другая: преследуют акулы. Одна нагло стала бросаться на плотик — отогнали веслом.
На 24-й день, когда силы были совсем на исходе, из-за паруса выплыл черный силуэт судна. Послание бога. Вверх пошла ракета. Судно поворачивает к нам, делает хороший спасательный маневр, и мы видим название — «Шота Руставели». Мы плачем.
В лазарете нам оказали необходимую помощь, и все были так внимательны, что мы не знаем, как благодарить. Возвращаемся домой».
— Так-то вот. Не каждый способен мериться силой с океаном...
Я выхожу на пустую верхнюю палубу и иду вдоль вереницы закрытых брезентом шлюпок.
Белая россыпь созвездий — четкая, как в планетарии, — так близка, что хочется достать рукой. Тишина нарушается лишь шлепаньем волн о борта металлической громадины, одиноко несущейся в ночи. Мне кажется, что я ощущаю усталость судна, на котором тысячи миль, жара и влага тропиков, морская соль оставили свои знаки, как шрамы на теле бойца. Я разделяю острую тоску по родному берегу с моряками, которые столько раз за месяцы плавания меняют климат и распорядок жизни, но неизменно, в шторм и зной, несут свою вахту.
Переливы огней Гаваны выплеснулись из ночи навстречу «Руставели». Слева по курсу осторожно мигали маяки.
Назаренко появился на мостике, когда первые лучи солнца запрыгали по ряби океана, «зайчиками» отразились от стекол идущего к нам катерка.
— Всегда хочется встречать новую землю с восходом солнца, будто сам ее открываешь, а прощаться при заходе. Вы не видели закаты на островах Океании? Словами просто не передашь: громадный диск солнца медленно заглатывается морем — все оттенки красного, от нежно-розового до багрового. Где бы я ни был, эти закаты стоят перед глазами, мне их не хватает. Есть в моряках что-то цыганское — не можем сидеть на одном месте, на берегу. Даже семья тут не удержит... — Капитан, оборвав фразу, показывает биноклем на катер. — Лоцман уже идет.
На катере мне бросились в глаза выцветшие русые чубы загорелых ребят в тельняшках. Кто же это такие?
Катерок покрутился около кормы, наконец пришвартовался, и на мостик поднялся неторопливый кубинский моряк.
— Алексис Адуа, лоцман, — представился он.
— Старший лоцман, — добавила кубинская переводчица. —
Уже семь лет, а до этого много плавал капитаном.
Алексис Адуа, щелкнув зажигалкой, задымил «короной» и пыхнул ароматным дымком в сторону катера:
Поделиться книгой: