Помоги проекту - поделись книгой:
— Привез советских водолазов. Океан омывает Кубу — что только не плавает в нем. Пусть посмотрят на всякий случай, не прицепилась ли мина к днищу.
Перед Гаваной в океане нет якорной стоянки — слишком большая глубина. Поэтому мы дрейфуем вместе с другими судами.
— Землячку догнали, — оживился Назаренко. — Кто знает, кем бы я стал, если бы не красавица «Россия», которую встречала вся Одесса на Крымском причале... В детстве я днями пропадал на берегу и летом становился прокопченным, как таранька. Море тянуло неудержимо: спокойное — синее и зеленое, бурное — серое, в тяжелых валах. Все мои друзья, конечно, хотели стать моряками. Я знал, когда приходит «Россия», и со всех ног мчался ее встречать. Протяжно гудя, надвигалось на причал громадным корпусом судно, и где-то высоко на мостике, весь в белом и золотом, недостижимой мальчишеской мечтой сиял капитан. Я ничего другого в жизни не желал, как стать таким же...
«Руставели» медленно разворачивался, открывая вид на неровный частокол небоскребов Гаваны.
— Левая, малый ход вперед.
— Правая, полный...
Проводится маневр на вход в порт: это узкая горловина, ведущая в удобную гавань, защищенную от ветров и волн скалами. Слева высится белая крепость Моро, мимо которой наш громоздкий теплоход осторожно проскальзывает в бухту. Справа проплывает длиннейший Малекон — знаменитая набережная Гаваны, на которой толпы людей в разноцветных одеждах машут нам яркими платками.
Сейчас на мостике был незнакомый для меня Назаренко. Исчезла обычная приветливость и улыбка, капитан деловит и краток в отрывистых командах: он отвечает за сотни жизней и сложную махину судна.
Навстречу бежит, попыхивая, старомодный водный трамвайчик, похожий на теремок, даже на окошечках — занавески. Вокруг шустрят пароходики и буксиры, а капитан выполняет маневры в узкой бухте.
...Когда «Шота» шел по Балтийскому морю, Назаренко не уходил с мостика — опасался наткнуться на кого-нибудь в знаменитых туманах.
— В проливах сотни судов, а столкновение, особенно с танкером, так страшно своими последствиями, что я исключаю его из практики, — говорит он.
— Александр Николаевич, — спрашиваю его, — вот вы постоянно подчеркиваете ответственность, а как же ваш последний уход из Сиднея, как раз перед нашим плаванием на Кубу?
— Да, капитан полностью отвечает за безопасность людей и судна, но «Шота» с пассажирами не может сутками выжидать штиля. Поэтому объясним и оправдан наш выход, как это было в заливе Порт-Джэксон, — отвечал Назаренко.
...Выход из сиднейской гавани закрывала высокая волна, почти на уровне мостика. Судно начало «дышать» уже в заливе. Но самым опасным была скала в узком месте горловины.
— Давайте я вам приведу несколько деталей нашего выхода, и вы поймете, что с умной, умелой командой невозможного нет, — капитан даже чертит схему залива и движения судна в нем. — Трудность заключалась в том, что у «Шоты» не было разгона, инерции хода. Обороты винта гасились об удары волн. Хода вперед нет, а бортом развернуться нельзя — волна в 20 метров высотой. Самое страшное, что нас стало тихо сносить к скале в горловине бухты. Главный механик ничего не видит — сидит внизу.
Тут надо полагаться на свой глаз. Чувствовать море, видеть, когда ветровая волна гасит зыбь, а когда они совпадают — тогда уж берегись. Вот так; изучая силу волны, приноравливаясь к ее ударам, мы постепенно двигались вперед. Секунды были дороги.
Мы вышли не в лоб, а слегка подвернули нос, поставили корпус удобнее к волне. Каждый раз — новое. Да, запомнился после этого Порт-Джэксон. Но риск был минимален, главное — опыт и расчет, умение найти нужный маневр...
Теплоход приближается к причалу Гаванского порта.
— Прямо руль.
— Правая, назад.
— Левая, самый малый вперед.
— Корма, что там корма?
— Стоп, машина...
Идет швартовка, одна из многих у капитана Назаренко. «Шота Руставели» пришел на Кубу.
...В облачную весну 42-го
…На Центральном аэродроме наш самолет с облупившейся краской, залатанный кусками неокрашенного дюраля, поставили в самый дальний, неприметный угол. Полковник Равич, комендант аэродрома, наш старый знакомый, с тоской осмотрел машину и вяло улыбнулся: — Понял вашу тактику. Не окрашиваете свою «лайбу» умышленно, чтобы я скорее выгнал с аэродрома. На этот раз номер не пройдет. Бензина не дам, а пришлю маляров.
— Но нам необходимо срочно улетать! — с неподдельным возмущением возразил наш командир Георгий Орлов.
— Знаю. А на что похожа машина? Стыд! Из ленинградских операций (1 См. «Вокруг света», № 5, 1979.) приходили — куда приличнее выглядели. Где это вас так расшелушило?
Летали мы на Северном фронте, базировались без обслуживания, было, естественно, не до нас: все внимание технарей поглощали истребители и торпедоносцы.
Вернувшись однажды в Архангельск с очередной проводки судов, мы получили приказ Ивана Дмитриевича Папанина срочно вылететь в Москву...
— Ну вот, ребята, — сказал комендант, видя, как мы в смущении топчемся на месте, — денька два отдохните, пока омолодим вашу машину.
Спорить было бесполезно, да и, честно говоря, каждый из нас давно мечтал попариться в баньке, отоспаться, а потом побродить по настороженно притихшим улицам Москвы... Но, увы... Не успели мы зачехлить моторы, как к самолету подъехал бензозаправщик.
— Приказано срочно заправить. Сколько возьмете горючего? — И, не дожидаясь ответа, ефрейтор стал разматывать шланг.
— Сколько горючего? Не зная задания, не могу ответить, — заявил бортмеханик Кекушев. — Вот что, подкинь-ка моих отцов-командиров на КП, там выяснится.
Через пять минут мы были на вышке командного пункта.
— Экипаж полярной авиации? Вам надлежит немедленно перебазироваться в Монино, где получите задание. Вот депеша! — Дежурный майор как-то странно, с сожалением посмотрел на нас и доверительно добавил:
— Ничего, ребята, задание не заберет много времени. Думаю, вернетесь быстро. А сейчас заправляйте полные баки. Вот карта, ознакомьтесь с условиями перелета.
Сложно и витиевато, многократно удлиняясь, шел путь к аэродрому, до которого по прямой было всего сорок километров. Это было необходимой мерой предосторожности против вражеских самолетов-разведчиков, пытавшихся проникнуть в столицу. Пока мы изучали карту и сдавали дежурному штурману зачет по знанию коридоров выхода, машина была заправлена, боекомплект тяжелого башенного пулемета пополнен. Через два часа мы сели в Монине.
Задание было кратким. В тылу первой линии врага, в точке, обозначенной ромбом из четырех костров, выбросить десантную группу из пяти человек. Линию фронта пересечь скрытно. Вылет в 22.00.
В темную апрельскую ночь
— Зачем девчонку-то тянете с собой?
Взрыв заразительного смеха, казалось, заглушил рев моторов.
— Это она-то девчонка? Ну, парень, твое счастье, что ты не родился фрицем. А если уж ты такой жалостливый, давай лезь в свой курятник, к своей трещотке и охраняй девчонку, — сказал старший группы.
Глаза девушки озорно вспыхнули, и она дружески, как-то тепло рассмеялась, погасив все попытки к обострению разговора. Сергей, поднявшись во весь свой огромный рост, неловко достал из кармана замусоленных кожаных брюк красное яблоко, обтер о рукав и, окончательно смутившись, протянул его девушке.
Яркая вспышка зеленого сигнала вызова не позволила мне увидеть ответную реакцию девушки.
— Когда линия фронта? — спросил Орлов.
— По расчету через двадцать семь минут.
— Садись на правое кресло. Смотри, погода портится...
— До точки сброса еще один час десять минут хода. Возможно, на месте погода будет лучше.
Орлов молча согласился, но я видел, как внимательно и озабоченно всматривался он в проносящиеся ниже нас клочья рваной облачности... Погода явно не соответствовала прогнозу.
На подходе к линии фронта мы начали набирать высоту и на отметке пятьсот метров вошли в сплошную облачность. Сразу началось обледенение. В машине запахло алкоголем, а по фюзеляжу застучали куски льда, смываемого спиртом с лопастей винтов.
— Подходим... — Не успел я договорить, как чуть левее, мимо нас стремительно пронеслась гирлянда рассыпавшихся огненно-красных шаров, окрашивая облачность багровым светом.
— Бьют по шуму моторов. Давай правее и ниже, — заметил я.
Уходя от огня, мы стали менять курсы и высоту до тех пор, пока неожиданно не погрузились в черный мрак ночи.
— Проскочили... Кекушев, осмотри самолет, нет ли пробоин, — спокойно проговорил Орлов и, передав мне управление, закурил, но, сделав несколько быстрых затяжек, погасил папиросу и вернулся на свое место. — Не нравится мне погода. Боюсь, не будет ее и в районе выброса.
В пилотскую вошел Николай.
По его озабоченному лицу я понял: что-то случилось.
— Опасных пробоин нет, но запасной бензобак пуст. Очевидно, снизу пробило...
— А как ребята? — спросил Орлов спокойно, будто ничего не произошло,
— Заправляются тушенкой... А девушка ворчит. Парашют ей порвало осколком. Сергей отдал свой. Не брала. Но старший что-то рявкнул по-немецки, та взяла и поцеловала Сергея. Покраснел парень и молнией исчез в своей башне...
— Коля, потом, на земле, распишешь, — перебил я его, — лучше скажи, сколько у нас горючего в основных баках?
Он быстро пересчитал показания бензочасов и заглянул в свою записную книжку.
— Три часа можете лететь смело.
— А в твоей «заначке», Коля? — вмешался Орлов. — Только честно.
— В заначке? — Кекушев смущенно закрутил головой. — Ну, еще на тридцать минут. Только на примус останется, чаек согреть.
Минутная стрелка бортового хронометра подошла к расчетному времени разворота. Мы шли в облаках на высоте девятьсот метров.
При подсвете электрофонарем через обледенелое лобовое стекло пилотской кабины было видно, как косые струи снега секли небо и бугристыми слоями нарастал лед на выступающих частях самолета.
— Будет хуже, уйдем на высоту, — ответил Орлов на мой молчаливый вопрос.
— А пока, — сказал я ему, — поворот влево! Курс девяносто пять. Снижение два метра в секунду. Через двадцать минут цель.
Орлов кивнул и, уменьшив обороты моторов, пошел вниз. Стрелка высотомера прыгала между высотами 350—400 метров, но земли не было видно. От усилившегося обледенения самолет начал вибрировать мелкой дрожью. Осторожно продолжаем снижаться. Высота триста... двести восемьдесят... Стрелки высотомеров медленно, словно нехотя, ползут вниз. Нервы напряжены. Ведь где-то тут, почти на линии нашего пути, в облаках затаилась высота с отметкой 250,4 метра. В эти минуты мы не думали, что под нами враг. Сейчас для нас куда опаснее эта высотка. Мы и так уже нарушили все правила безопасности полета, но нам нужна земля, земля, чтобы убедиться, можем ли выполнить задание...
На высоте двести пятьдесят стрелка подрагивает, но земли нет.
Орлов глазами показывает на высотомер.
— Сколько идти до цели?
— Шесть минут... Старший группы говорит, что для них минимальная высота — не ниже двухсот метров. Дойдем до цели и, если облачность не кончится, возьмем курс домой.
— Там погода не лучше, — проворчал Орлов.
Не меняя высоты, мы подошли к расчетной точке. Серая, плотная масса облачности окутывает самолет. Вызвали в пилотскую старшего группы, разъяснили ему сложившуюся обстановку. Он сказал, что на крайний случай есть запасная цель, к северо-западу от Вязьмы. Пересчитав наличие горючего, мы взяли курс на новую точку без всякой надежды, что там погода будет лучше.
Рельеф по трассе нового курса был спокойнее. На высоте ста пятидесяти метров сквозь облачность кое-где проглядывала земля, но стоило подняться немного, как снежные заряды молочной пеленой закрывали ее. Наконец мы решили подойти к месту выброса и, если обнаружим условный сигнал — уже не в виде ромба, а «письмо» из пяти костров, — набрать высоту двести пятьдесят метров и по расчету, сквозь облака, сбросить десант. Но над предполагаемой целью даже с высоты ста сорока метров земли не было видно.
— Все! Хватит экспериментировать. Пошли домой, — заявил Орлов. — Горючего осталось только-только.
— Курс 100 градусов. Пройдем через первую цель, — предложил я,— осмотримся, может быть, за это время там улучшилась видимость.
Орлов только согласно кивнул.
Теперь старший группы стоял в проходе между нами и сам наблюдал за обстановкой. Погода ухудшалась. Все чаще приходилось менять обороты и шаг винтов, чтобы помочь спиртовому антиобледенителю сбросить лед с лопастей. Дикий вой от перемены углов атаки лопастей и грохот льда, бьющего по фюзеляжу, резали слух, словно ржавая бормашина зубного врача.
— Женщина на борту всегда приносит неудачи, — ни к кому не обращаясь, промолвил Кекушев.
— Наша девушка, наоборот, всегда приносила нам удачи, — ответил старший.
— Район цели номер один, — врезался я в диалог,
— Все! Никакого просвета. Пошли на базу, — категорически заявил Орлов.
Даю новый курс, и мы набираем высоту в надежде, что с падением температуры воздуха обледенение прекратится. Линию фронта мы должны будем теперь пересекать севернее на тридцать километров, чтобы не попасть под огонь фрицев, которые засекли самолет еще два часа назад.
— Горючего осталось часа на два плюс Колина «заначка», — заметил Орлов, что-то прикидывая.
— Командир, побольше, чем на тридцать минут, — пряча глаза, сказал Кекушев.
— Это я понял еще при взлете с базы. Еле оторвался от полосы.
На высоте 1800 метров обледенение прекратилось. Мы шли в прослойке облаков и, меняя курс, приближались к линии фронта. Вошел Сергей и доложил, что связь с базой установлена, погода у них пока держится, но начала портиться. Решение не выбрасывать десант считают правильным. Приказывают людьми не рисковать, немедленно возвращаться. Запасным аэродромом на случай закрытия дают Рязань.
Неожиданно нижние слои облаков под самолетом загорелись молочным светом и кругом замелькали струи огненных шаров, часть из которых вспыхивала колючими лучами разрывов.
— Вот черт! Никак нащупали, — крикнул Орлов и резко бросил машину на снижение. И вдруг ослепительный всплеск огня полоснул перед носом самолета и в кабине резко запахло бензином и чем-то еще острым и ядовитым. — Горим? Вот тебе, Коля, и твоя «заначка», — с какой-то отрешенностью сказал Орлов, внимательно наблюдая за приборами моторной группы.
— Очагов пожара нет! Из-под крыльев так и садит горючее. Если не вспыхнет от выхлопного огня моторов, минут через пять горючее вытечет, — с нарочитым спокойствием доложил Кекушев.
— До линии фронта тридцать километров. Возьми курс сто десять.— предложил я. — Это кратчайшее расстояние. И не иди ниже пятисот метров. Оставь гарантийную высоту на случай, если загоримся и придется прыгать.
Выскочив из-под огня, мы готовились к наихудшему — покинуть самолет, но где-то в глубине таилась надежда дотянуть до своей территории. Сергей сообщил по радио на базу наши координаты. Я включил радиокомпас, чтобы уточнить курс. Стрелка прибора вместо того, чтобы остановиться на линии направления нашего самолета и приводной радиостанции базы, начала непрерывно крутиться по всему прибору.
— Что такое? Почему не показывает отсчета направления на радиостанцию? — спросил Орлов.
— Похоже, перебита антенна.
Поделиться книгой: