Помоги проекту - поделись книгой:
«На Западе жил бог грома, на Востоке — бог света, который появлялся каждое утро над горами. На Севере стоял вигвам бога ночи и холода, а на Юге правил бог тепла и жизни. Боги жили в согласии, не мешали друг другу, и каждый из них знал свою очередь.
Потом пришли белые. У них был всего один бог, зато очень много ружей и пороху. Четыре наших бога не знали, что будет делать этот один и что теперь делать им. И мир изменился, утратил порядок. Из прерий исчезли бизоны, из лесов — олени, а в реках сошли с ума рыбы.
И как наши боги не знали, чего хотят белые, не знали и мы. А белые хотели, чтобы нас не было. Мы приносили жертвы четырем богам, и раньше они принимали их по очереди. А тут, видно, перессорились и перестали нам помогать».
Эту притчу рассказывали индейцы в штате Монтана. Но как объяснить четырем всемогущим богам, что надо бросить ссоры и заняться делом? Легче это объяснить людям.
Когда первые белые появились в Америке, индейцы, естественно, не чувствовали своей общности. Каждое племя жило и боролось в одиночку. И войну с пришельцами они тоже, естественно, вели так же, как войны между племенами: томагавк и лук против ружей и пушек; неписаный, но точный военный кодекс прерии против воинских уставов английских и французских солдат. И одно племя шло против другого племени — исконных врагов и конкурентов в охоте на бизонов — вместе с белыми, не давая себе отчета в том, что следующая очередь — их.
Теперь пришло сознание общности. Поздно, но пришло.
Женевских мальчишек разочаровали бутафорские томагавки. Но других томагавков теперь индейцам и не надо: это ведь просто принадлежность национального костюма. Время томагавков прошло, место их в переизданиях нестареющих книг Фенимора Купера и Карла Мая.
Из Женевы делегаты торопились домой. Время было дорого: представители всех индейских племен собирались в Калифорнии, чтобы пройти маршем по стране до Вашингтона. Три тысячи миль, чтобы поставить вигвамы в самом сердце Америки.
Их собственной страны...
Приют для тишины
Внизу остались долины, сине-желтые от цветов, и белоствольные леса; круче становятся склоны, поросшие кедрачом; низкие облака задевают за темный гребень пихт. Мы взбираемся на перевал Буйбинский. На высоте около двух тысяч метров наш крытый брезентом грузовик с белой надписью на борту «Охрана природы» сворачивает чуть в сторону от дороги и останавливается.
Гущин выпрыгивает из кузова, одергивает штормовку, разминает затекшие от долгого сидения ноги. Теперь я могу как следует разглядеть своего попутчика. Высокий, худой, с русой челкой — он выглядит совсем юношей; только серьезный, внимательный взгляд да обращение к нему шофера по имени-отчеству говорят, что этот биолог-охотовед не с институтской скамьи.
С Николаем Николаевичем меня познакомил директор Саяно-Шушенского заповедника Виталий Петрович Попадьин. Когда я попросила директора помочь добраться до заповедника, он подозвал Гущина и сказал: «Подбрось до Усинского». Шофер в ту минуту уже прогревал мотор...
И вот сейчас, на привале, разговорившись с Николаем Николаевичем, узнаю, что едут они в южные районы, где лесники обнаружили убитых маралов со срезанными пантами. Надо проводить расследование.
— Неблизкие у вас маршруты, — замечаю я.
Николай Николаевич усмехнулся, достал из полевой сумки карту и развернул ее.
— Смотрите. Вот наш заповедник, — карандаш Гущина очертил пятно на левом берегу Енисея, там, где коричневый цвет был особенно интенсивным. — Почти 400 тысяч гектаров...
Рассматриваю карту. Восточная граница заповедника проходит по Енисею, южная — по границе с Тувой, западная—по водоразделу реки Кантегир, северная — от устья реки Голой по Енисею до Большого порога. Ни городов, ни поселков, только вздыбившиеся хребты Западного Саяна и извилистее горные реки.
— Наверно, это один из самых сложных заповедников в стране по отдаленности и труднодоступности?
— Да, — отвечает Гущин. — Но эти, так сказать, минусы оборачиваются неоценимыми плюсами, если говорить о пользе и смысле заповедника. Впрочем, вы в этом убедитесь сами, когда окажетесь там.
Николай Николаевич складывает карту и долго смотрит на сине-зеленые волны тайги, лежащие под нами, словно ищет в этой просторной картине какую-то нужную ему точку, и, наконец заметив легкий дымок на горизонте, обрадованно говорит:
— Танзыбей! Я в этом поселке шесть лет проработал.
— Сразу после института?
— Нет, сначала была Эвенкия.
После перевала все чаще стали встречаться сухие каменистые склоны, осыпи, красно-черные обнажения, отвесно падающие в быструю реку Буйба. За нами все время крадется темная туча с рваными краями; лучи вечернего солнца, прорываясь сквозь нее, заставляют вспыхивать золотом коричневую, широкую от дождей реку. «Буйба — лишь приток реки Ус, а Ус — приток Енисея, — соображаю я. — Каков же тогда Енисей, единственная дорога в заповедник?»
В село Усинское мы въехали уже в сумерки, под моросящим дождем. Узнаю сибирское поселье: заборы под навесом, амбары, стайки, крепкие избы во много венцов. Возле одной из изб шофер притормозил. Мелькнуло лицо в окне, потом на крыльцо вышла молодая женщина. Торопливо вытерла о передник руки, улыбнулась:
— Детей купаю. Да вы проходите, проходите...
Прошла в избу одна я, Гущину еще предстоял долгий путь.
Угощая меня чаем, хозяйка говорила, что как раз собиралась в поездку по заповеднику, к лесникам. Дел там накопилось, дел... Она торопливо перечисляла:
— Надо посмотреть, как строят избушки, как работает охранная служба, везде ли обозначены границы заповедника. Да и на Урбуне пора обосновываться по-настоящему...
Я слушала ее быстрый веселый говорок, глядела на веснушчатое скуластое лицо, и никак не могла свыкнуться с тем, что эта милая молодая женщина — Тамара Алексеевна Плищенко — главный лесничий заповедника.
— Тамара, а с кем детей оставишь?
Тамара прислушалась к сонной тишине в соседней комнате и сказала;
— Бабка поможет. Да и старшая дочка у меня самостоятельная, привыкла к моим разъездам, мы с ней сколько на Алтае прожали... Приехала я туда после института, думала, год-другой отработаю в заповеднике, да не отпустило Телецкое...
Проговорили мы допоздна... Когда Тамара рассказывала о марале, который забрел зимой на Телецкое озеро, я почти засыпала. Но какие-то необычные — тихие, взволнованные — интонации в ее голосе заставили меня вслушаться.
— У берега, там, где торосы, — рассказывала она, — марал шел хорошо. А как вышел на гладкий лед — стал падать. Ноги разъезжаются, не держат, лед, как темное стекло. Встанет — и тут же мордой об лед. Весь в кровь разбился, вороны уже слетелись... — Тамара умолкла, словно заново переживая этот случай. Потом продолжила: — Добрались мы кое-как до марала, на веревке волоком вытащили его. Сколько лет прошло, а глаза его благодарные помню...
За окном еще стояли серые сумерки, когда Тамара разбудила меня:
— Собирайся. Я говорила с летчиками — надежды на вертолет нет. Облачность может продержаться неделю. Поплывем на лодке. — Тамара быстро перебирала какие-то мешочки, пакеты, консервы, складывала все это в объемистый рюкзак. Потом легко закинула его за спину, привычным движением поправила лямки рюкзака, и мы вышли на пустынные еще улицы села.
...На берегу реки Ус, на галечной отмели, рядом с лодкой сидел немолодой мужчина в кепочке, пиджачке и, покуривая, смотрел на быструю воду. Это был лесник Алексей Васильевич Жугин. Тамара говорила, что сплавляться будем с ним, на лодке, сделанной им самим.
— Тамара Алексеевна, однако, на базу сначала? — спросил Жугин, вставая.
— Да, Васильич.
Жугин поплевал на ладони, дернул шнур с веселым «эхма!», и лодка ринулась на быстрину...
Как только мы причалили к берегу, рыжая лайка, взвизгнув от радости, бросилась к Жугину.
— Соскучилась, Ветка? — Он потрепал собаку по загривку. Тамара сразу же повела меня по тропинке к домикам. За то недолгое время, что мы стояли на базе заповедника, она успела обойти всех, поговорить с рабочими и записать в блокнот предстоящие дела — крышу покрыть шифером, кончить баню, обстругать косяки...
Я ходила вместе с Плищенко из дома в дом, осматривала пустые, гулкие комнаты, в будущем, вероятно, научные кабинеты, и думала о том, что наконец-то начинает осуществляться идея, которую так рьяно защищали многие.
...В течение двенадцати лет сотрудники Красноярского института леса и древесины имени В. Н. Сукачева СОАН СССР вели исследования этих мест, доказывали необходимость создания комплексного заповедника (одним из аргументов было: Красноярский край включает в себя восемь ландшафтных провинций, и каждой нужен был бы заповедник. Существовал же только один — «Столбы»). В 1974 году комплексная экспедиция Главного управления охотничьего хозяйства и заповедников при Совете Министров РСФСР обследовала Западный Саян. Экспедиция прошла, проехала, проплыла более двух с половиной тысяч километров, в ее составе работали охотоведы, биологи, геоботаники, лесоводы... Их выводы совпадали с выводами красноярцев: необходимость создания заповедника диктуется особой ценностью природных комплексов данного региона, их легкой уязвимостью, резкой интенсификацией использования природных ресурсов и развития промышленности на юге Красноярского края. В 1976 году заповедник был создан.
Еще добрых 70—80 километров отделяют нас от заповедных земель. Лодка петляет и несется по бешеной воде — только мелькают каменистые острова, галечные косы, красные яры — скальные щеки, завалы деревьев, наклоненные над водой стволы. Приближаемся к очередному порогу. Лодка идет в лоб отвесной скале, отвернуть нельзя — сядем на камни, но еще минута — и врежемся в скалу. Жугин спокоен, он знает ту единственную секунду, когда надо, приблизившись к скале почти вплотную, резко повернуть, чтобы войти в струю, которая вынесет на стремнину...
В минуту затишья Жугин поворачивается к нам:
— Раньше-то ходили на веслах, на шестах, — говорит он, — так мозоли пластом нарастали, хоть ножом срезай. Сейчас что... Я теперь все придумываю, как лучше мотор на лодку поставить. Лодку хорошо делать из ели или кедра. Сосна, она какая-то жирная, а воду пропускает. Кедр, тот всегда хорош: просушишь, проолифишь, покрасишь — отлично! Наша-то лодка из ели, однако тоже служит исправно. Ель, хоть и постная, воду не пропустит...
Снова течение подхватывает узкое рыбье тело лодки. Жугин замолкает, всматриваясь в приближающийся поворот. На горизонте вырастает синяя, еще далекая гора. Она выше, мощнее других — чувствуется, где-то там Енисей. Река Ус становится шире, ветер гудит, как в трубе. Вот течение огибает длинную высокую полоску земли и выносит нас на холодный серый простор. Сердце сжимается от ощущения своей малости в этом быстром беге холодных волн. Енисей...
На том берегу Енисея, за цепочкой гор, лежит заповедная земля. Мы поплывем туда завтра, а пока причаливаем к правому высокому берегу, неподалеку от устья реки Ус. Здесь, в сосновом бору, стоит домик лесников. Смолисто пахнут свежие бревна, гудят кроны сосен, мягко пружинит под ногами опавшая сухая хвоя...
Не хочется верить, что этот просторный, наполненный вечерними сумерками бор уйдет под воду. Однако Саянское море, которое разольется по Енисею, затопит и этот бор, и часть, хоть и незначительную, земель заповедных. Потому так торопятся работники заповедника: надо успеть провести учет фауны и флоры, чтобы можно было сравнить жизнь этого региона до и после затопления, учесть, какое влияние окажет море.
...Уже горел костер из смолистых щепок, и Жугин чистил рыбу, бросая в ведро распластанных, промытых добела енисейской водой хариусов, когда послышалось над рекой тарахтенье мотора. Тамара сбежала на берег и, увидев приближающуюся моторку, крикнула:
— Витька!
— Никак он, Макашев, — не поднимая головы, сказал Жугин и, хитровато улыбнувшись, посмотрел на Тамару.
Из лодки вылез высокий парень в тельняшке. Он молча закрепил лодку, поздоровался со всеми и только тогда подошел к Тамаре:
— Дома здоровы? — глухо спросил он.
Тамара что-то быстро и весело защебетала, а он молча слушал, посматривая на нее с улыбкой.
Теперь-то я догадалась, почему Тамара не захотела ждать вертолет.
Потом уже Тамара рассказала, что поженились они на Алтае. Виктор тоже работал в заповеднике; хотя у него есть заводская специальность, да и тракторист он неплохой — все тянет его к лесу, к зверью, в горы. Вот и сейчас работает лесником в этом заповеднике, на кордоне у речки Сарлы. Парень выносливый, лазает по горам, как джим — сибирский козерог, высматривает новые лежки и тропы зверей...
Утром облака ходили низко над водой, каменистые с негустой еловой щетиной горы казались совсем серыми, серой была и река. Наши лодки пересекли стремнину, и Тамара сошла на берег, чтобы проверить, хорошо ли стоит щит с большими красными буквами: «Саяно-Шушеиский государственный заповедник».
Теперь наш путь лежал вверх по Енисею, против течения, к южной границе заповедника.
Виктор жмет по прямой — решительно, отчаянно. Тугая, черная, словно литая, вода, глухие водовороты, пенные кружева. Невольно посматриваешь: далеко ли берег? Впрочем, и близкий берег не спасет, случись что. И такой дорогой лесники ходят каждый день...
— Но, но, не балуй! — доносится с лодки Жугина его строгий голос. То ли к лодке обращается он, то ли к реке.
— В Малых Урах остановимся, — напоминает Тамара.
На берегу засветился огонек костра. Из палатки вышла женщина и, стоя у воды, поджидала, пока мы причалим. Это была жена лесника, сам лесник, как оказалось, ушел в обход участка.
Мы пошли с Тамарой вверх по распадку, вдоль шумного притока Енисея Малые Уры. Прыгая по береговым камням, выбрались на широкую поляну. В яркой зелени травы синели колокольчики, белели шапки тысячелистника, желтели пижма и золотой рогоз. Но вот среди травы мелькнул высокий прямой стебель с лилово-бордовым длинным соцветием.
— Это чемерица черная, — сказала Тамара. — Сибирское растение. Чемерица белая довольно распространена, а вот черная — редкость...
Эх, побродить бы по этим горам! Тамара показала бы рододендрон даурский и венерины башмачки, марьин корень, облепиху, жимолость. А если б повезло, то и радиолу розовую — золотой корень, и левзею сафлоровидную — маралий корень... Здесь, в горах Западного Саяна, смешивается, соприкасается флора и фауна Алтая, Монголии, Саян. Поэтому-то столь многообразен и уникален растительный и животный мир здешних мест.
Над поляной стояла тишина. Посвист птиц, близкий шум реки — от этих звуков тишина казалась только глубже, ощутимее. И было отрадно думать, что никто из людей не нарушит ее и ничья рука не посмеет сорвать мерцающую в траве чемерицу...
Все эти реликты и нереликты, все эти цветы и травы будут жить теперь в тишине и покое, охраняемые лесником, который ходит сейчас где-то поблизости, в этих горах.
Между устьями рек Малые и Большие Уры — путь оказался коротким, но трудным. Лодка идет в лоб крутой волне, то зарываясь в нее, то возносясь на гребень. На береговой галечной отмели еще, издали увидели двух молодых ребят. Они машут руками, что-то кричат.
— Это наши работники, Александр и Валерий, — подсказывает мне Тамара.
Едва лодки причалили, как ребята подали Плищенко бумагу — акт на экспедицию, что стояла на заповедной земле. Тамара внимательно прочитала бумагу и, обращаясь к ребятам, сказала:
— Разберемся. А сейчас — плывем на Урбун.
Пока Александр и Валерий собирают и складывают в лодку вещи, я брожу по голубой галечной косе, которую огибает, река Большие Уры. Просвечивают голубые камни на дне, и оттого вода тоже кажется голубой. Голубые отвесные скалы поднимаются над потоком. В глубине распадка — таинственная синева и неумолчный грохот воды. Что-то там, дальше? Лесники рассказывали, что в Саянских горах водятся медведи и маралы, лоси, кабаны, кабарга, росомаха и соболь, барсук и норка. Встречаются и такие редкие животные, как красный волк, сибирский козерог, снежный барс (они занесены в «Красную книгу»), алтайский улар, длиннохвостый хомячок. А птиц — сколько здесь птиц! Свыше 150 видов... Мне, конечно, не увидеть этих обитателей гор и таежных лесов, лишь чувствую, что здесь идет своя, скрытая от моих глаз жизнь.
Когда мы снова шли вверх по
Енисею и горы по берегам становились все выше, а, каменные осыпи спускались с высоты прямо в кипящую водоворотами реку, мне стало казаться, что сама природа позаботилась о сохранности этих земель: горы — крепостная стена, Енисей — мощный ров... Человек как бы завершил замысел природы.
...В устье реки Урбун уже стояла лодка Жугина.
— Кидай чалку! — весело крикнул Жугин Виктору, явно довольный, что обогнал наш «прогресс». Перетащили на берег вещи, и мужчины занялись устройством лагеря. В нескольких километрах выше по течению Енисея кончался заповедник, и эта южная точка должна была со временем превратиться в надежный сторожевой пост. Пока что здесь не было ничего, .кроме шумливой речки, прыгающей по камням.
На сухом высоком берегу расстилалась жаркая степь — камни, покрытые налетом зелено-оранжевых лишайников, низкая колючая трава, желтые мелкие куртинки очитка, шары перекати-поля. Раскрыв серо-красные крылья, тяжело взлетала саранча. Непрерывное жужжание стояло в воздухе, наполненном запахами сухих трав.
Здесь начинались высокогорные степи. Саяны словно демонстрировали разнообразие ландшафтов: снежные пики и голые скалы, альпийские луга и тундра, хвойная тайга, сосновые боры, лесостепные рощи... И все это на вертикали в две с половиной тысячи метров!
...Александр и Валерий стояли на берегу Урбуна и смотрели вслед отплывающим лодкам. Вот сейчас лодки выберутся из устья Урбуна, войдут в Енисей — и они останутся одни на много километров вокруг. Останутся, чтобы сторожить покой этой земли.
У отвесных скал бился высокий вал. Он поднял нас, Виктор успел с силой оттолкнуться от береговых камней, лодку подхватил другой вал, подбросил над водой — падение, глухой удар, снова высокая волна, вал за валом, ухаб за ухабом — но мы уже далеко от каменистого берега, мы уже на стремнине, и течение с силой несет нас вниз по реке. Вдруг мотор взревывает, лодка круто разворачивается. «Что-то случилось», — мелькает мысль, когда я вижу, как Виктор стремительно бросается к люку на носу. В то же мгновение у руля оказывается Тамара. Маневрируя на кромке обшивки, над самыми волнами, Виктор открывает люк, оборачивается к нам и бросает... буханку хлеба! Еще секунда — он снова сидит за рулем, пряча в бороду довольную улыбку, а Тамара ловко орудует ножом — и вот каждый из нас получает кусок черного хлеба и кружку прозрачной енисейской воды.
Недалеко от Усть-Уса налетела низовка — низовой ветер. Струи дождя и ветра секли лицо с такой силой, что трудно было открыть глаза. Виктор изредка оборачивался к нам и, обтерев лицо, весело подмигивал. А Тамара все показывала мне на далекий правый берег, где за косыми струями ливня я должна была непременно разглядеть новенький сруб.
— Это будущий дом метеостанции, — говорила она. — Рядом мы поставим свой пост.
Вдруг издалека донесся голос Жугина:
— Слева улово!
Как в этой круговерти воды и ветра Жугин сумел не потерять нас из виду да еще разглядеть тихий заливчик с корягами — было необъяснимо.
Мы причалили около устья реки Шигнаты. Здесь, как ни странно,
не было ни дождя, ни ветра. Серые влажные сумерки ползли по широкому лугу. Тамара повела меня по тропинке, краем луга; около прошлогоднего стога остановилась и почему-то шепотом сказала: «Смотри!»
...В темной зелени травы желтели цветы. Сначала я увидела три, пять... десять цветов, но потом! Весь луг, до самого леса, светился тусклым золотом... Тонкий аромат сибирских лилий стоял над лугом, уплывал вместе с сумерками к лесу.
Тропинка тоже вела в лес, и я пошла по ней, влекомая каким-то беспокойным любопытством: не когда нахоженная тропинка была сейчас забыта. Куда же ведет она?
Лес становился все глуше, мрачнее, исчезли березы, тропу преграждал бурелом, уже поросший мхом. Тропинка перемахнула через речку (сохранились даже шаткие остатки мостика), взбежала на увал, пересекла луг с высокой некошеной травой — и тут справа от тропы я заметила полуразвалившиеся домишки. Вспомнился рассказ Тамары о стойбищах скотоводов и охотников, которые пришлось переносить на другой берег Енисея в связи с организацией здесь заповедника. Таких поселений, весьма малочисленных, кстати, было немного — это тоже оказалось убедительным аргументом, когда обсуждался проект заповедника, когда взвешивались все «за» и «против».
Поделиться книгой: