Помоги проекту - поделись книгой:
Такой мудрец нашелся. Собственно говоря, не мудрец, даже не врач, а... поэт. Почему поэт? Да потому, что только он, человек, хорошо знакомый с таинствами человеческой души, смог определить природу болезни и найти нужное лекарство. Поэт сказал, что Гильда больна тоской по далекой северной родине и, чтобы вылечить ее, нужно высадить по всему Ченчиру амендоэйры. Зимой, когда они цветут, сказал поэт, Гильда почувствует себя в Ченчире как дома. Поэт оказался прав цветущие сады покрыли холмы и долины королевства нежным бело-розовым снегом. Гильда выздоровела — и дальше все ясно.
История не сохранила никаких свидетельств достоверности этой легенды. Бесспорно только одно: с VIII по XIII век Алгарве действительно именовалось «Королевство Ченчир». Его столицей, экономическим, политическим и культурным центром был Силвеш, превратившийся сейчас в крошечный провинциальный и тихий городок. О маврах напоминает крепость на холме в центре Силвеша. А о героической эпопее реконкисты — воздвигнутый в крепости памятник королю Санчо Первому, приложившему немало сил для изгнания арабов из Португалии. К концу XIII века страна была освобождена, однако пять веков владычества мавров не прошли бесследно: Алгарве (как и находящаяся к востоку от нее испанская провинция Андалузия) до сих пор хранит в своем облике в речи населения, в привычках, в традициях, в укладе жизни память о Ченчире.
И особенно хорошо это заметно в архитектуре. Символом Алгарве стали «шаминес» — встречающиеся только в этой португальской провинции каминные и печные трубы, украшенные пестрым и красочным орнаментом. А в поселке Ольяо, где узкие улочки и крошечные террасы «асотейас» словно карабкаются друг на друга, создается ощущение, что ты перенесся через Гибралтар в беспокойный и пестрый мир Арабского Востока.
Население этого края живет прежде всего рыболовством. Рыбы здесь ловят много, она идет на продажу в другие провинции страны, на экспорт, на изготовление консервов и, разумеется, служит одним из главных продуктов питания местного населения. Подобно тому, как в какой-нибудь европейской столице булочник или молочник разносит по подъездам своего квартала батоны хлеба или бутылки с молоком, по дорогам Алгарве неторопливо бегут, взвизгивая сиренами, чтобы предупредить хозяек, маленькие грузовички торговцев рыбой. И запах рыбы — жареной, вареной, вяленой — преследует в Алгарве повсюду, соревнуясь с ароматом цветущего миндаля, а то и заглушая его.
Маленькие грузовички очень трудолюбивы; еще до того, как начинают развозить рыбу по домам, они спешат к пристани скупить улов у рыбаков. Цену назначают торговцы — у рыбаков нет возможности долго хранить рыбу, потому что мощный вместительный холодильник не по плечу одиночкам.
А до кооперативов тут еще не дошло. И не только у рыбаков. С какой-нибудь высокой точки — холма или церковной башни — видишь, что вокруг простирается огромное лоскутное одеяло, живописное и яркое. Алгарвиос — так называют себя жители этой провинции — выращивают миндаль, цитрусовые, кукурузу, томаты и прочие овощи, виноград. Климат здесь благоприятный, но земледелие отсталое, хотя до кооперативного хозяйства — соседней провинции Алентежу — рукой подать. А здесь, как сто, двести и триста лет назад, копаются хозяйчики на своих микроскопических наделах. Говорят, что и в этом сказалось наследие Востока — консерватизм и привязанность к традициям. Как все-таки много и легко можно объяснить традициями!..
Здесь самые красивые в Португалии пляжи, самый мягкий климат. И поэтому самый большой доход, особенно в летние месяцы, приносит алгарвиос туризм. С конца апреля до октября сюда беспрерывным потоком спешат со всех концов Португалии, да и из других стран Европы, автобусы и самолеты. Сравнительная дешевизна местных отелей и всего прочего в сфере обслуживания притягивает десятки тысяч немцев и французов, англичан и итальянцев, которым не по карману курорты Ниццы и Сан-Себастьяна, путешествие в Акапулько или на Канарские острова.
Летом приманкой для туристов служат пляжи, а зимой «амендоэйрас эн флор» и традиционный карнавал, проводящийся в феврале в поселке Лоуле. Три дня подряд по его центральному бульвару неторопливо курсируют колесницы с декоративными аллегориями, пародирующими или инсценирующими ситуации и события местной жизни. Наибольшее оживление у зрителей вызывают обычно маски и сценки, критикующие непопулярную политику, рост цен, низкий жизненный уровень.
Но для алгарвиос все же самым привлекательным на этом карнавале остаются народные песни и танцы. Исполняют их самодеятельные артисты. Собираются три-четыре молодца с гитарами, певица и певец — и группа готова. Суровые обветренные лица рыбаков и крестьян становятся мягкими и задумчивыми, когда звучит песня, трактующая вечные, но все не надоедающие темы любви и грусти, измены и верности, где рифмуются всегда «фадо» — «судьба» и «дезэсперадо» — «отчаяние»...
Пожалуй, самый интересный район Алгарве — его западное побережье, точнее говоря, мыс Сан-Висенте, крайняя юго-западная точка Европейского континента. Каждый штурман, хотя бы раз огибавший Европу по пути к Гибралтару или к западным берегам Африки, хорошо знает установленный здесь маяк. Именно об этих некогда суровых и безжизненных утесах философски говорили предки португальцев — древние лузитане: «Здесь кончается земля и начинается море».
Оттесненная на самые дальние задворки Европы, средневековая Португалия оказалась изолированной от европейских центров, от оживленных торговых путей, тесно связывавших еще в раннем средневековье другие княжества, королевства и города континента. В этой ситуации португальцам не оставалось ничего иного, как попытаться выйти в океан на поиски новых земель, новых торговых партнеров. Именно здесь, в крепости Сагреш, расположенной в шести километрах от маяка Сан-Висенте, принц Энрике — Генрих Мореплаватель — в начале XV века основал ставшую впоследствии знаменитой мореходную школу. Она готовила будущих великих мореплавателей — первооткрывателей далеких неведомых земель. Эта школа не сохранилась. Известно лишь, что она находилась на территории крепости, где-то поблизости от гигантского символа «розы ветров».
Первые каравеллы Васко да Гамы и других португальских мореходов отправились в океанские просторы из алгарвийского порта Лагош.
Сейчас он стал тихой рыбачьей гаванью, и о прошлом напоминает лишь тяжелая статуя — монумент принца Энрике, — высящаяся близ порта. Да глазеют в океан с замшелых стен полуразрушенных крепостей позеленевшие пушки...
Диплом для знахаря
У Нганги нет бормашины
Джозефа Нгуа, давнего моего знакомого, курьеpa одной из местных газет, я встретил не в самый счастливый день его жизни. Посеревший, с воспаленными глазами, держась рукой за распухшую щеку, он медленно брел к автобусной остановке.
— Подвезти? — крикнул я, высунувшись из машины.
Благодарная улыбка слабо осветила лицо Джозефа, и в тот же момент сменилась гримасой страдания. Волею судьбы с детства познавший все оттенки зубной боли, я без труда представил себе состояние несчастного Джозефа и проникся к нему глубоким сочувствием. Что-то бормоча и жалобно постанывая, Нгуа доковылял до машины и уселся на заднем сиденье.
— К врачу?
Джозеф утвердительно кивнул головой.
В городе было несколько зубных врачей: двое молодых африканцев, окончивших курс в Европе, энергичный грек Фифис, чьи великолепные металлические пломбы годами служат безотказно, и швейцарец, приехавший по линии Всемирной организации ООН по вопросам здравоохранения; в свободное от основных забот время он пользовал пациентов — преимущественно важных государственных чиновников и их домочадцев. Записываться к ним на прием нужно было по крайней мере недели за две, а счета, которые они потом предъявляли, своей внушительностью могли смутить не то что газетного курьера, но и людей, гораздо более обеспеченных.
Я не знал, к кому из них собрался мой знакомый, и, обернувшись, ждал его слов. Джозеф назвал квартал, расположенный на северо-западной окраине города. Он был печально известен размахом преступности и почти полным отсутствием коммунальных услуг, дешевыми забегаловками и лавочками, торговавшими краденым товаром и контрабандными сигаретами. Однако, насколько мне было известно, в длинном перечне подобных «достопримечательностей» квартала зубоврачебные кабинеты не значились. Объезжая полуголых ребятишек, самозабвенно возившихся на обочинах узких улочек, я вглядывался в нескончаемые ряды одноэтажных глинобитных домов, все больше недоумевая. Наконец Джозеф дотронулся до моего плеча.
— Останови, пожалуйста, здесь, — попросил он. — Нганга не любит, когда к его дому подъезжают белые...
Так вот оно что! Нганга! Теперь все стало ясно. Джозеф намеревался нанести визит традиционному врачевателю, или, говоря другими словами, знахарю.
Отправившись в путешествие в глубь необъятного африканского континента, можно проехать сотни, а то и тысячи километров, и не встретить на своем пути ни одного медицинского пункта, ни одного врача. Между тем уровень заболеваемости (и, соответственно, смертности) в Африке куда выше, чем, скажем, в Европе или Америке, — сказываются тяжелый климат, недостаточное питание населения, отсутствие элементарных санитарных условий.
Не следует, однако, думать, что больные в отдаленных районах Африки полностью предоставлены сами себе и что здесь некому оказывать простейшую медицинскую помощь. Хотя врачей, получивших академическое образование, в африканской глубинке почти нет, в каждой деревне, в какой бы глуши она ни спряталась, непременно есть человек, который с одинаковой (хотя и не всегда оправданной) уверенностью берется за лечение болезней глаз и сердца, ожогов и переломов, расстройств нервной системы и змеиных укусов. При необходимости он может сделать и хирургическую операцию — вплоть до кесарева сечения и трепанации черепа.
Этот человек — традиционный африканский знахарь.
В последнее время во многих странах Африки дискуссия вокруг знахарей приобрела особенно оживленный характер. Она вылилась на страницы серьезных журналов и газет, поднялась до уровня государственных учреждений и правительств.
В чем дело? Казалось бы, африканцев, стремящихся преодолеть путы прошлого, должны волновать другие, гораздо более важные и актуальные проблемы. Однако ларчик открывается просто. Поскольку жгучая проблема нехватки квалифицированных медицинских кадров едва ли может быть полностью решена в ближайшие десятилетия, возникла идея: а нельзя ли хоть как-то облегчить тяжелое положение, внедрив в систему здравоохранения знахарей?
Сейчас трудно сказать, кому первому пришло в голову высказать эту идею, но факт остается фактом — она получила энергичную поддержку со стороны специалистов Всемирной организации здравоохранения и ряда руководителей африканских государств. В 1974 году президент ВОЗ выступил с заявлением, в котором рекомендовал включить знахарей в официальную систему здравоохранения африканских стран.
Директор Регионального бюро ВОЗ для Африки доктор Кепум заявил журналистам: «Восемьдесят процентов африканцев, проживающих к югу от Сахары, зависят от традиционной медицины, и, игнорируя ее, мы совершаем ошибку».
В Нигерии, Гане, Мали уже созданы специальные центры, куда съезжаются знахари со всех окрестных мест. Это своего рода «институты повышения квалификации». В них знахари проходят курс обучения на уровне среднего медицинского персонала, знакомятся с современными лекарствами, учатся делать уколы и — непременное условие — пропагандировать основы личной гигиены. После подготовки знахарям выдают диплом.
Существуют, правда, и скептики, сомневающиеся в пользе подобных начинаний. Ведь примеров невежества лекарей полным-полно.
Так кто же они, африканские знахари, — искусные целители или ловкие обманщики? Люди, знающие секреты народной медицины, или же фокусники, спекулирующие на доверии простых людей?
Эти вопросы я решил при первом же удобном случае задать моему другу Джозефу, который мог поделиться своими личными впечатлениями.
Следи за газелью
Случай вскоре представился, однако в ответ на мой вопрос Джозеф лишь улыбнулся и молча указал пальцем на свою щеку.
С момента нашей последней встречи во внешности Джозефа произошла разительная перемена: щека опала, кожа на лице восстановила свой природный шоколадный оттенок, походка выпрямилась — весь вид его выражал довольство и радость бытия.
— Это что же, знахарь помог? — спросил я Джозефа.
— Конечно, — ответил он. — И взял совсем недорого.
По словам Джозефа, знахарь внимательно осмотрел его и не мешкая приступил к лечению. Сперва он основательно помассировал больную щеку, чем доставил бедному Джозефу несколько пренеприятнейших минут. Затем, бормоча, начал быстро-быстро перебирать руками. Краем глаза ошеломленный Джозеф заметил, что в руках у знахаря откуда ни возьмись стали появляться какие-то катышки, кусочки материи, камешки, которые он с отвращением бросал на пол. В заключение знахарь обмазал десну Джозефа едкой белой пастой и вручил ему флакон с темной жидкостью, предписав полоскать рот три раза в день. На том лечение было закопчено. Дальнейшие сеансы не понадобились, ибо уже на следующий день опухоль рассосалась и боль утихла.
На мой вопрос, что он думает по поводу своего излечения, Джозеф ответил, что, очевидно, все дело тут в снадобье, которым его снабдил знахарь. Кстати, добавил он, как раз неподалеку отсюда находится лавка, где можно приобрести всевозможные снадобья за весьма умеренную цену. Не желал бы я зайти туда?
Минут через двадцать мы уже стояли перед небольшим неказистым строением. Однако, присмотревшись, я заметил, что над входом висело несколько пучков высушенных растений и причудливо изогнутые корневища — такие же, как перед домом нганги.
Мы зашли внутрь. Нас приветствовал высокий старик в длинной белой рубахе. На прилавке лежали кипы листьев, стеблей, корешков. Позади него виднелись мешочки с семенами, склянки с настойками и порошками. Отдельной горкой высилась кучка сушеных ящериц.
— А это что? — спросил я, указывая на предмет, весьма напоминающий черный резиновый шланг.
Оказалось, хвост обезьяны.
Потолкавшись, мы вышли из волшебной лавки, так ничего и не купив. Хозяину, впрочем, некогда было огорчаться этим обстоятельством — он был занят: что-то разъяснял двум молодым женщинам, которые, в отличие от нас, зашли сюда отнюдь не ради любопытства.
В арсенале средств знахарского врачевания снадобья занимают одно из главных мест. Но лечение сопровождается определенными ритуалами и заклинаниями, без которых, как считают, снадобье действовать не будет. Да и само лекарство составляется в соответствии с магическими предписаниями, например, по принципу подобия. Для лечения заболеваний, при которых кожа приобретает пятнистый оттенок, подбирают пятнистые листья; для лечения болезней глаз в снадобье примешивают сушеные глаза хищных птиц. И все-таки основу большинства снадобий составляют лекарственные растения. А большинство знахарей, кроме разве откровенных шарлатанов, — прекрасные знатоки флоры.
Например, нигерийские знахари в случаях психического возбуждения и при повышении артериального давления издавна применяли настойку из корней раувольфии. Ныне из раувольфии изготовляют такие известные лекарства, как раунатин, резерпин, серпазил. Против проказы знахари применяли растительное масло «чаульмогра». Свойства его стали известны в Европе лишь в 30-х годах.
Английский врач Сесилия Дэлли, проработавшая в течение ряда лет в одной из провинциальных больниц Ганы, рассказывает в своей книге, что однажды в их больницу принесли маленького мальчика с явными признаками запущенного столбняка. Несмотря на все старания врачей, состояние малыша все ухудшалось и вскоре стало критическим. Тогда мать мальчика решила забрать ребенка и отнести его к известному в округе знахарю. Через несколько дней Дэлли навестила семью, в полной уверенности, что мальчика уже нет в живых. Но, к огромному удивлению и радости, она обнаружила, что мальчик жив, более того — его состояние значительно улучшилось. Вскоре малыш полностью выздоровел.
Дэлли познакомилась с лекарем — его имя было Офеле. Лишь на третий год их знакомства Офеле, наконец, решил посвятить англичанку в некоторые тайны своего врачебного искусства. Он показывал ей различные растения, объяснял их лечебное назначение, рассказывал, где и в какое время их следует искать, как обрабатывать и в каких пропорциях смешивать... Под его руководством Дэлли удалось самой вылечить несколько случаев столбняка.
Возвратившись в Англию, Дэлли обратилась в одну из фармацевтических фирм, чтобы провести точный химический анализ снадобий Офеле. Однако представители фирмы интереса не проявили: дело особой выгоды не сулило, ибо столбняк в Англии встречается нечасто.
Английский путешественник Ч. Бинс, проживший много лет среди зулусов, рассказывает, что как-то раз, утомленный длинным переходом в южноафриканском вельде, он присел отдохнуть. Неподалеку от него щипала траву газель. Внезапно Бинс увидел, как из травы, словно развернувшаяся пружина, вылетело черное тело змеи. Укушенная в шею газель в страхе подскочила и завертелась, а затем забегала взад и вперед, как бы что-то выискивая. Вот, найдя какое-то растение, животное с жадностью проглотило его и в изнеможении опустилось на землю. По прошествии некоторого времени газель вскочила на ноги и как ни в чем не бывало. затрусила прочь.
Придя в деревню, путешественник рассказал об этом знакомому зулусскому знахарю. Тот улыбнулся. «Бвана, вот так — внимательно наблюдая за природой, мы и обретаем многие наши секреты. И то, что знаем, передаем от отца к сыну...»
Известный знаток африканских знахарей и колдунов Бат-Томпсон писал: «Они исцеляют гипнозом и творят чудеса с помощью самовнушения. Одним лишь своим словом они могут усмирять дикого зверя...»
О таинственной власти африканских знахарей над дикими зверьми сложены легенды.
Я сам встречался с человеком-гиеной.
В город Харар мы приехали к вечеру, и, наконец, после долгих мытарств нам указали на несколько покосившихся тукулей. В одном из них обитал нужный нам колдун.
Тукули находились далеко за чертой города. Вокруг в свете луны неясно проступали густые кустарники, низкорослые деревья. Было прохладно и тихо. Тишину время от времени разрывал всхлипывающий крик. Сперва протяжное: «у-у-у!» на одной ноте, затем внезапное повышение тональности и резкий обрыв — «уп!». Как будто кто-то неожиданно затыкал рот кричавшего. То был вой гиены.
Благополучно добравшись до изгороди, окружавшей тукули, мы остановились. Потом наша группа разделилась. Двое, в том числе наш проводник Мамо Волде, отправились па переговоры с человеком-гиеной, остальные остались перед изгородью. Ждать пришлось недолго. Вскоре человек-гиена появился перед нашими глазами: в грязной рваной шаме, всклокоченный, с блестящими от постоянного жевания наркотических листьев «чада» глазами. Он нес в одной руке висячий фонарь, в другой — жестяное ведро и что-то сердито выговаривал Мамо Волде. Оказалось, между ними возникли разногласия насчет платы за предстоящее представление. Когда вопрос о плате был улажен и мы расселись на валунах, человек-гиена, перевернув жестяное ведро, стал отбивать по донышку медленный ритм, притопывая в такт и время от времени оглашая воздух пронзительными воплями. Прошла минута, другая, и в темных кустах мелькнули зеленоватые глаза, показалась курносая морда с круглыми стоячими ушами. Затем другая, еще одна и еще. Звери медленно выплывали из темноты и обступали нас шуршащим полукругом. Между тем человек-гиена стучал все быстрее, и было заметно, как в рядах зверей усиливалось волнение, масса пятнистых тел колебалась взад-вперед, то тут, то там возникали какие-то завихрения, мелькали тяжелые лапы и оскаленные морды.
Напряжение возрастало... Когда уже казалось, что и человек-гиена и мы вот-вот окажемся втянутыми в водоворот мощных звериных туш, колдун внезапно выкинул вперед правую руку, выкрикнув что-то похожее на протяжное — «а-а-ать!» Шум мгновенно смолк, движение остановилось, все застыло. Пожалуй, это был наиболее драматический момент представления. Не могу сказать, сколько он длился. Затем, стряхнув оцепенение, гиены отбежали в сторону, а знахарь, устало присев на корточки, принялся их кормить, швыряя во все стороны смердящую падаль.
Признаться, зрелище произвело сильное впечатление. Но ведь, если объективно разобраться, ничего особенного и уж тем более сверхъестественного тут не было. В цирке мы сталкиваемой с куда более поразительными примерами дрессировки зверей. Однако необычность ситуации, яркая «игра» колдуна — все это создало специфический эмоциональный настрой, способствовавший более острому, драматизированному переживанию событий...
Знахарь часто окружен атмосферой загадочности, которую он сам искусно поддерживает.
На этом, кстати, построены испытания, с помощью которых в африканских деревнях выявляли воров, убийц и прочих закононарушителей. Испытуемых сажали в ряд, и первому давали в руки хрупкое птичье яйцо. Рядом сидящий брал его в руки и передавал другому... четвертому, пятому... Скорлупа яиц настолько тонка, что ее можно было раздавить слабейшим нажатием. Все брали яйцо с максимальной осторожностью. Но, когда оно попадало в руки преступника, яйцо тут же лопалось. Дело в том, что виновные верили: им не обмануть могущественного знахаря; знали, что они обречены. И, охваченные смертельным ужасом, сильнее обычного сдавливали яйцо...
Но знахарь может не только карать, он может и лечить. Знахарь способен облегчить состояние пациента, страдающего от стресса или невроза. Он до тонкостей разбирается в обычаях и верованиях своих соплеменников и нередко в состоянии определить истинную причину возникшего напряжения. Силой своего огромного авторитета он может избавить пациента от невротических страхов.
Поэтому во многих странах Африки — Сенегале, Нигерии, Гане, Бенине — появились лечебные психиатрические учреждения, в которых наряду с врачами, получившими европейское образование, работают и знахари.
В Дакаре, столице Сенегала, в клинике Фанн вот уже более 15 лет работает группа психиатров, психологов, нейрохирургов, которые под руководством профессора Генри Колломба немало сделали для лечения психических заболеваний.
Еще в начале своей деятельности Колломб и его сотрудники заметили, что африканцы не очень поддавались распространенным в Европе методам лечения, зато стоило традиционному знахарю взяться за дело, как облегчение наступало очень быстро. И профессиональные психиатры установили тесные контакты с марабутами и знахарями: ведь сильная сторона такого лечения — доверие пациента. Понятно, что все обследования больного проводят врачи.
И вместе с местными лекарями вырабатывают общую стратегию. Конечно, далеко не все знахари — знатоки лекарственных растений или тонкие психологи. Есть среди них бездарные, есть и откровенные жулики. Впрочем, так бывает в любой профессии... В последние годы тип традиционного знахаря, сочетающего в себе знания рациональных приемов народного врачевания с самыми нелепыми суевериями, постепенно исчезает. Наиболее способные знахари получают медицинскую квалификацию.
Другие... Им, очевидно, никто не помешает стать профессиональными фокусниками...
Индейцы во Дворце Наций
Февральский день, когда газеты сообщили, что на заседание Международной конференции по защите прав коренного населения Америки приезжает индейская делегация, должен был стать праздником для мальчишек Женевы.
Начитавшиеся Карла Мая (это писатель «про индейцев», популярный во многих странах Европы, так же, как у нас Фенимор Купер) несовершеннолетние женевцы с нетерпением ждали у входа в гостиницу Настоящих Живых Индейцев. Казалось бы, чем можно удивить швейцарцев: люди всех наций и рас гостят в их стране. И самый юный женевец не изумится, увидев шотландца в юбке, сикха в тюрбане и нефтешейха в отделанном золотом «кадиллаке». Но индейцы не путешествуют по Европе.
В Женеве находится Дворец Наций, что в данном случае значит: «народов, имеющих государственность». Но у индейцев государства нет.
И тем не менее коренные обитатели обеих Америк — от Канады до Огненной Земли — договорились о совместной делегации на конференцию, которая должна была защитить их права.
Делегаты вышли в головных уборах из перьев, но боевые их топорики были такими откровенно бутафорскими, что по толпе подростков прошел дружный вздох разочарования. Впрочем, индейцам было не до впечатления, которое они произвели на зевак. Их привели в Женеву гораздо более серьезные соображения.
Делегацией руководил вождь племени сиу Фрэнсис Ичроу.
Прервав свою речь на заседании, вождь сиу произнес:
— Сосчитайте нас и запишите наши имена. На будущий год вы увидите, скольких недостает. С момента, когда белые в Южной Дакоте узнали, что я еду на конференцию в Женеву, в меня стреляли уже два раза.
А делегат колумбийских индейцев добавил:
— Чему тут удивляться? В наших краях белые фермеры-ранчеро испокон века делали сапоги из кожи индейцев.
Выступлений было много. Говорили навахо, сиу, апачи из США, аймара из Боливии. Слово взял индеец-бороро из бразильского штата Мату-Гросу, невысокий коренастый человек в неудобном пиджаке. (Бороро не так уж давно перешли на современную одежду.)
— От нашего племени, некогда многочисленного, осталась сотня инвалидов...
Несколько десятилетий назад знаменитый французский этнограф Леви-Стросс в своей книге «Грустные тропики» привел бороро — совсем других тогда — как пример племени с развитой культурой. У бороро удивительно богатый и гибкий язык, и если бразилец с университетским образованием любую зелень называет словом «верде», то у индейца-бороро существует восемнадцать наименований различных оттенков зеленого цвета.
«Социальная структура бороро, — писал Леви-Стросс, — один из лучших примеров благороднейшего сосуществования людей». Ныне — сосуществования сотни убогих инвалидов...
Нужна была земля для плантаций, и нанятые помещиками бандиты косили бороро из автоматов. Не людей же убивали, а «индиос», дикарей, вредных тварей: люди тут фасоль сажают, а они шляются голые, да еще с пером в носу. Наверное, так — или примерно так — могли бы объяснить свои действия охотники за индейцами на всем Американском континенте — от генерала прошлого века Шеридана до неграмотного бандита-жагунсо в штате Мату-Гросу. И так же одинаково звучат рассказы о трагедии коренных американцев в любой части Нового Света.
Вождь Пауэр из Калифорнии выступал трезво и рассудительно. (Индейцы, кстати, всегда уважали людей, не поддающихся эмоциям и сохраняющих спокойствие, что бы ни творилось вокруг.)
— Мы прекрасно понимаем, что не можем перевернуть историю. Землю, которую мы потеряли, не вернуть. Но мы хотим вернуть хотя бы малую толику нашей утраченной чести. Собрать осколки древней культуры. Только эта надежда помогает нам чувствовать себя людьми. Стрелять мы не будем. Такую войну мы проиграли сто лет назад. Но мы можем обратиться ко всему миру, чтобы люди знали, как мы живем, что мы делаем.
Наверное, в этих словах индейского вождя — адвоката по профессии — содержится объяснение того, зачем индейцы послали своих представителей в Женеву.
Сэр Энтони Хьюз, английский антрополог и знаток индейцев, выступил после вождя Пауэра.
— Мне хочется задать один вопрос. Кто был варварами: завоеватели или побежденные? Мне кажется, что у народа, который мы почти истребили, мы многому еще можем научиться.
Он так и сказал: «народ». Термин в данном случае более чем спорный. Но мы ведь тоже говорим «индейцы», объединяя их всех этим названием. Но как же они различны, и какие — при всем сходстве — разные проблемы у них, у индейцев Северной и Южной Америк!
Самое, очевидно, тяжелое положение у племен Амазонки и Мату-Гросу. Там все еще строчат автоматы, а первобытные лесные люди не знают, что такое «общественное мнение», «защита своих прав». И даже если им не грозит прямое уничтожение, то вторжение двадцатого века истребляет их средства к существованию: исчезают звери и рыба. Южноамериканские индейцы во многом еще напоминают далеких своих предков, которых увидели первые европейцы.
Северные их собратья изменились куда больше. Многие имеют образование, большинство молодежи прошло военную службу, причем чаще всего на флоте. Способности индейцев к морской службе замечены давно. Еще во времена парусного флота они славились полным отсутствием морской болезни. Не так давно отмечено, что они прекрасно разбираются в сложной, тонкой технике. Неудивительно поэтому, что во главе общеиндейского движения стоят североамериканские индейцы.
Поделиться книгой: