Помоги проекту - поделись книгой:
Уже теперь исследователи могли бы наблюдать, как возвращается к естественной жизни земля — луг, река, лес, которых несколько лет не касалась рука человека. Я же ходила от избушки к избушке, рассматривая приметы прошлой, навсегда ушедшей отсюда жизни: вытертые овечьи и собачьи шкуры, деревянный гребень-чесалку для шерсти, бабки — кости для игры, отполированные многими руками...
Утро выдалось тихое. На синем небе отпечатались темные контуры гор, солнечные блики играли на воде — Енисей первый раз показался спокойным, доброжелательным.
— Пойдем чуток самосплавом? — предложил Виктор.
Как тихо, как неожиданно тихо на воде. Но вот в этой тишине начинаешь различать звуки, которых не слышишь, когда работает мотор, — плеск, шепот, шуршанье, словно песок пересыпается под днищем, быстрый говор воды на перекатах. Лодку разворачивает, крутит, но всё-таки она быстро движется вперед. Заприметишь скалу, глядишь — она уже за спиной, река несет нас, и гору остаются позади, а впереди — новые горы, крутые, высокие, покрытые темным лесом...
Миновали устье речки Сарлы и горную, пахнущую снегом, кипящую от водопадов речку Тепсель. Сколько уже пройдено таких речушек... Они несут в Енисей воду, рожденную в горах, чтобы потом, в Минусинской котловине, где много городов и поселков, ею могли пользоваться и наслаждаться люди. Чистый воздух и чистая вода Енисея, может быть, одно из главных богатств этих земель, и потому Саяны, особенно сейчас, сегодня — в связи с развитием Саянского комплекса — должны были стать охраняемой территорией.
...Скоро Большой порог. Мне кажется, что за тарахтеньем мотора мы не услышим гула порога и река внесет нас прямо в пенную круговерть. Виктор и Тамара внимательно следят за берегом, чтобы не пропустить поворот. Лодка Жугина идет рядом, и это успокаивает. Неожиданно на правом берегу горы раздвинулись, и зеленая терраса открылась взгляду. Широкой и как будто неторопливой была в этом месте и река. Избушка на берегу, сонные собаки, лошади на лугу — я на какой-то миг забыла о пороге. Но именно в эту минуту Жугин крикнул Виктору:
— Причаливай!
Как только выключили моторы, донесся сильный, равномерный гул: Большой порог был совсем рядом.
В избушке жил лесник Юрий Александрович Сухомятов. С ним-то и нужно было познакомиться главному лесничему. Юрий оказался человеком спокойным, немногословным и, кажется, быстро нашел общий язык с Плищенко. Да и по годам они, похоже, ровесники. Тамара обрадовалась, когда узнала, что Юрий знаком с этими местами давно и что сейчас он учится в охотоведческом техникуме.
— Работа нам предстоит нелегкая... — начала разговор Тамара.
Я слушала Плищенко и Сухомятова и думала о том, как меняется ныне характер профессии лесника, работника заповедника. Ведь, пожалуй, мало теперь леснику иметь крепкие ноги и зоркий, наблюдательный глаз. Образование, профессиональная подготовка — как обойтись без них сегодня, когда, например, будут изучаться все те изменения, которые происходят в заповеднике под влиянием хозяйственной деятельности на окружающей его незаповедной территории. Заповедники в скором времени — в какой-то степени, конечно, — будут вынуждены выполнять роль станций надзора за изменением среды, зажигая «красный свет» в случае опасности.
Здесь, у Большого порога, я рассталась с Тамарой, Виктором и Алексеем Васильевичем. Они снова уходили вверх по Енисею, а наш путь лежал вдоль северной границы заповедника.
Впереди нас поджидали пороги Дедушкин и Березовый. В памяти остались ослепительный блеск реки, черная стена гор, жесткая сила воды, под напором которой трещали борта и дно лодки, и энергичное, упрямое выражение на спокойном даже в самые опасные минуты лице Сухомятова.
Последний кордон заповедника — а точнее, первый — на реке Голой. Севернее этой реки лежат уже незаповедные горы, вода, тайга...
Владимир Ноздрин, молодой лесник, встречает нас как добрых друзей. На столе появляются лепешки, испеченные в своей печи, зеленый лук, выращенный в своем огороде, хариус, сырой, чуть присоленный, и кувшин енисейской воды. Но рассиживаться некогда. Сухомятов торопится предупредить лесника лесхоза, который охраняет тайгу уже за чертой заповедника: на его участке пожар. «Дым, как из трубы. Виден с Большого порога, — говорит Юрий. — Так что не обессудь, Володя. Поедем».
И снова стремительный бег на гребне волн, бег среди гор, бег в заходящем солнце и в вечерних сумерках до той самой минуты, пока не уперлись в гигантский «забор» из кранов, перегородивших Енисей. Огни кранов освещали бетонную стену плотины Саяно-Шушенской ГЭС.
С директором заповедника я снова встретилась уже в Шушенском, где размещается центральная усадьба заповедника.
Мы сидели в тесном кабинетике Попадьина, и Виталий Петрович рассказывал, какое со временем построят они в Шушенском административно-лабораторное здание, какой создадут музей природы...
— Все будет со временем, — говорит он. — Сейчас же очень важно развернуть научную работу...
Цель создания нашего комплексного заповедника, — продолжал Попадьин, — вполне определенна: сохранение эталонного участка гор Средней Сибири — типичных ландшафтов, естественной структуры почв, гидрологии, генетического фонда растений и животных, отдельных уникальных образований... Наше положение усложняется образованием нового моря — времени на раскачку нет. Поэтому и стараемся опираться на людей, по-молодому выносливых и знающих.
Мне вспомнились лица Тамары и Виктора, двух парней, оставшихся на реке Урбун, Юры Сухомятова и Володи Ноздрина, Николая Николаевича...
— А Гущин вернулся?
— Нет еще. Затянулось его путешествие. Такая уж работа.
«В движенье обретешь...»
В первом веке до нашей эры императором Веспасианом была проведена одна из самых ранних, возможно, даже самая первая в цивилизованном мире перепись населения. И перепись эта открыла довольно внушительные контрасты в продолжительности жизни людей, населявших Древний Рим. В историю этот факт попал благодаря упорному и тщательному собиранию различных интересных сведений того времени римским писателем Плинием Старшим. В своей «Естественной истории» он привел данные о долголетии среди жителей предгорной зоны между рекой По и Тоскано-Эмилианскими Апеннинами. Судя по переписным спискам, в недавно завоеванной Римом «восьмой» провинции — Эмилии находились люди, возраст которых составлял 120—130 и даже 150 лет. В каких условиях жили эти «италийские мафусаилы», чем они занимались, Плиний не сообщает. Однако из иных разделов «Естественной истории» и трудов других римских авторов следует, что в период, предшествующий вторжению Рима в северные области Апеннинского полуострова, они населялись кельтскими племенами, основным занятием которых было пастбищное скотоводство.
Перенесемся теперь во времена менее отдаленные. В 1815 году у северо-западного побережья Африки, в районе 22° северной широты потерпело крушение американское двухмачтовое судно «Комерс». Его капитан Джеймс Райли и члены команды сумели с частью груза достичь суши, но вскоре были пленены кочующими бедуинами. В течение двух месяцев на крайне скудном питании, почти без одежды, моряки следовали за караваном своих властителей по просторам Сахары. Лишь удачный случай и обещание выкупа помогли Райли и одному из его спутников обрести свободу. Вернувшись на родину, Райли описал пережитую им одиссею в книге «Злоключения в Африке». Автора «злоключения» особо поразили две вещи: буквально неистощимая физическая активность и необычная выносливость странствующих африканских скотоводов. «Кажется, — писал Райли, — эти люди не только прекрасно противостоят усталости, недомоганиям и болезням, но и живут значительно дольше обычного — некоторые, возможно, до двухсот лет». Подозревая, что такое мнение вызовет у соотечественников недоверие, Райли отметил, что номады северо-западной Африки умеют читать и писать, делают записи о рождении младенцев и хранят их так же бережно, как свою религиозную святыню — Коран.
Примерно в то же время, в начале прошлого века, произошло присоединение южной части Закавказья к России. В связи с появлением новых владений перед русской администрацией возникла важная задача: изучить местное население, его численность, возрастной состав, культуру, обычаи. Статский советник министерства внутренних дел И. Шопен обследовал территорию нынешней Армении и Нахичеванской АССР. В 1852 году, по итогам своей длительной и скрупулезной работы, он опубликовал монографию. В общей массе разнообразных сведений там нашли отражение и материалы о столетних старцах — христианах и мусульманах. В двух обследованных губерниях и одном округе с населением всего 165 тысяч человек число их оказалось неожиданно большим — 120. Причем старейшему из долгожителей было 140 лет. Почти сплошь эти люди были крестьянами. И. Шопен не уточняет, каким именно сельскохозяйственным трудом они занимались. Но из глав его книги мы узнаем, что более половины исследованных им территорий занимали кочевые скотоводы.
По соседству с Арменией расположена Нагорно-Карабахская автономная область. Согласно оценке Всесоюзной переписи населения 1959 года этот район занимает лидирующее положение по долголетию на Кавказе. И вот что любопытно: около века назад, когда современные старейшины Карабаха делали свои первые шаги по земле, там, особенно в горных местностях, процветало сезонно-кочевое пастушество.
Если, следуя из Нагорного Карабаха, пересечь Азербайджан, можно достичь Талышских гор. О массовом долголетии в этом уголке республики, расположенном у советско-иранской границы, центральная печать начала сообщать совсем недавно, два-три года назад. Но вот об экстремальном долголетии в Талыше писалось еще в 50-х годах. Из имен старейших аксакалов-талышинцев первым на страницы газет попало имя 152-летнего Махмуда Эйвазова.
Для тех, кто никогда не был в Талыше и незнаком с его историей, следует отметить, что в царские времена географическая изолированность, отдаленность от промышленных и культурных центров способствовали сохранению здесь традиций глубокой древности. В почти неизменном виде в Талыше сохранялась и основная, принятая здесь ранее форма хозяйственной деятельности людей — отгонное скотоводство.
Следуя интересующему нас маршруту, перенесемся в живописный уголок Западной Сибири — Алтайские горы. Горный Алтай долгое время находился в тени славы кавказского долголетия. Но известность в конце концов не обошла и его: на геронтологической карте мира он был отмечен как один из выдающихся «эпицентров» долголетия. В 1963 году этот район обследовала научная экспедиция под руководством сотрудника Института цитологии и генетики Сибирского отделения АН СССР Г. Д. Бердышева. Среди данных экспедиции два факта особенно заинтриговывают: основная масса алтайских долгожителей состоит из бывших пастухов и охотников; среди нерусского населения число столетних старцев примерно в три раза выше. На первый взгляд эти сведения «посторонние» для данной темы. Но стоит обратиться к этнографической литературе, как вырисовываются любопытные и немаловажные подробности. Горный Алтай исстари был местом обитания кочевых скотоводческих племен. Другой экономический уклад был принят у русских поселенцев. Обосновавшиеся в этих местах в XVII веке, они добывали средства к жизни земледелием и домашним скотоводством. Кочевничество было для них в диковинку, и, сознавая себя представителями более высокой культуры, они не только не заимствовали основных привычек аборигенов, но, наоборот, способствовали переходу их к оседлому существованию.
А теперь перенесемся на Крайний Север. В ходе Всесоюзной переписи населения 1959 года для науки открылся совершенно удивительный факт, связанный с Якутской АССР. По числу долгожителей она намного опередила большинство районов страны и уступила первое место лишь Кавказу. Странным показался этот факт ученым. Ведь до сих пор остается неясным, почему на неприветливой сибирской равнине, где лето короткое, зима необычайно суровая и питание достается с трудом, биологическая жизнь человека расцвела таким вот необыкновенным, поразительным образом. Природа словно улыбнулась над замечанием, некогда сделанным одним крупным географом: «Нигде во всем мире климат не действует так враждебно, как в Сибири, на растительную и животную жизнь... Из всей же Сибири наиболее суровым климатом обладает Якутская область...»
Но вот что характерно — как выяснили еще первые этнографы, изучавшие быт народов Севера, якуты были типичными кочевниками — не имели постоянного места жительства, не знали земледелия и занимались исключительно оленеводством, Охотой, рыбной ловлей.
Якутией мы и заканчиваем описание «карты долголетия» нашей страны. И в этой самой восточной точке нашего маршрута мы должны остановиться и задуматься: а где еще за границами территории Советского Союза долгожительство не является редкостью и выражено примерно так же, как на Кавказе, Алтае и в Якутии?
Статистика населения, кстати, еще не везде в мире поднятая на должную высоту, регистрирует пока лишь две страны: Народную Республику Болгарию и Социалистическую Федеративную Республику Югославию.
О долголетии в Болгарии еще в начале века писал И. И. Мечников. В 20-х годах нашего века профессор Д. Мишайков попытался выяснить, в какой мере продолжительность жизни болгар зависит от сферы производственной деятельности. И установил — среди пастухов столетних старцев примерно в десять раз больше, чем в других категориях работающих, не исключая и крестьян-земледельцев.
В 1965 году софийским Центром по геронтологии проводилась проверка данных Всеболгарской переписи населения о числе лиц в возрасте 100 лет и старше. После внесения некоторых коррективов было обнаружено, что показатели долголетия в Родопских горах намного выше, чем где бы то ни было в стране. Как увязать между собой эти сведения, опубликованные с большим разрывом во времени? И существуют ли характерные особенности в жизни болгарских долгожителей? Призванные «на выручку» история и этнография, с учетом данных советских исследователей, несколько проясняют картину с болгарскими долгожителями. Родопы — единственный в Болгарии район, который вплоть до начала XX века был местом традиционного кочевого скотоводства. Нечто подобное, только со своей исторической спецификой, наблюдается и в другой стране Балканского полуострова, Югославии.
Итак, подытоживая результаты статистики долголетия, можно сказать — кочевничество и долгожительство оказались каким-то образом взаимосвязаны. А когда наука сталкивается с проблемой, «заполненной» далеко отстоящими друг от друга явлениями, исследователи в первую очередь пытаются выявить то общее, что свойственно этим явлениям.
Какие же общие факторы характерны для жизни скотоводов Алтая и номадов Сахары, оленеводов Якутии и пастухов Кавказа и Балкан? Говоря научными терминами, отсутствие психоэмоциональных перегрузок, практически постоянное пребывание на свежем воздухе, неизнурительный ритм труда. Но ведь не только номады, а вообще все сельскохозяйственное население далекого и недалекого прошлого жило в таких же условиях. И все же, если попытаться найти тайну долгожительства в особенностях экологического содружества скотовода-кочевника с природой, то можно выделить искомый общий фактор. Этот фактор — пища.
Чем же пища кочевника отличается от «меню» оседлого крестьянина? «Классическому» номаду растительную еду «поставляет» дикая флора, а основное его блюдо — богатая белками животная пища, чаще всего только молочная, иногда молочно-мясная. Причем, и это, пожалуй, главное, технологически культура такого номада сохраняется с незапамятных времен.
Кочевые группы сохранили поэтому древние традиции потребления и приготовления пищи, которые совсем или почти уже давно не встречаются в других сообществах: сырое или полусырое мясо с кровью; овощи и зерна злаков, подвергнутые лишь минимальной обработке; технология сохранения пищи впрок тоже естественная — высушивание на солнце, сбраживание, замораживание.
Возможно, что такого рода натурализованное «материальное снабжение» более отвечает биологической организации человека: ведь на протяжении сотен тысяч лет она формировалась именно на натуральном «строительном сырье».
Конечно, прямая взаимосвязь «пища — долголетие» пока гипотетична. Да и вообще, вряд ли возможно каким-либо одним фактором пытаться объяснить такое сложнейшее явление, как долгожительство. Поэтому в особенностях питания сторонники этой гипотезы видят не исчерпывающее объяснение проблемы, но лишь некий «центр тяжести» ее. Хотя бы потому, что сама по себе пища кочевника неотделима от всего его образа жизни.
И здесь обращает на себя внимание следующее.
На основании сообщений, переданных центральными информационными органами разных стран, составлена таблица с именами самых старых представителей мировой «долгожительской элиты». Таблица позволяет сделать два очень важных вывода. Первый подтверждает вышесказанное прямо: рекордсмены долголетия, о профессии которых есть сведения (таковых большинство), как правило, кочующие пастухи или охотники. О других можно сказать, что они, по крайней мере, проживали в странах, сохранивших остатки традиционной кочевнической культуры (Иордания, Ирак, Алжир, Кения). А вот второе на первый взгляд неожиданно: супердолгожителями значительно чаще становятся мужчины. В первой четверти прошлого столетия немецкий исследователь Каспер собрал 88 заметок об умерших в возрасте свыше 100 лет. Женщины доминировали в возрастной группе свыше 120 лет, а затем, после 130 лет, мужчины. По данным И. Шопена, в сороковых годах прошлого столетия в центральной части южного Закавказья проживало 15 человек в возрасте от 110 до 140 лет, среди них 14 мужчин и только одна женщина. В Абхазии в 20-х годах нашего века все верхние ступеньки возрастной лестницы также занимали мужчины.
Как же объяснить столь загадочное преимущество мужчин? Ведь почти во всех странах женщины в среднем живут дольше.
Здесь возможно такое объяснение. Внутри номадческих общин всегда существовало некоторое разграничение хозяйственных функций. Оно влияло на особенности быта членов коллектива, в частности на питание. Разделение труда становится более отчетливым при переходе от кочевой к полукочевой жизни. На этом историческом этапе в социально-хозяйственной структуре кочевников выделилась небольшая, но заметно независимая прослойка профессиональных пастухов, которым соплеменники доверяли часть своего скота для длительных выпасов вдали от стойбища или деревни. И конечно же, «меню» таких пастухов было максимально схоже с пищей «классических» кочевников.
Мне довелось побывать и в Мильской степи, и в Талышских горах, на родине кавказских долгожителей Ш. Гасанова, М. Эйвазова, Ш. Мислимова, М. Агаева. Всю свою жизнь эти люди отдали пастушескому труду. Лето проводили со скотом на высокогорных пастбищах, а зиму в лесах, в средней полосе гор или на равнине. Находясь вдалеке от дома, они готовили свою пищу не совсем так, как их оседлые собратья. Например, почти не применяли огонь в «молочной кулинарии».
«Причину долголетия следует скорее искать в образе жизни населения». Эти слова были сказаны великим физиологом И. И. Мечниковым, основателем геронтологии. Конечно, ни о каком возврате к «пасторальному» образу жизни речи быть не может: ход исторического прогресса неумолим в своей закономерности. Но открыть секрет человеческого долголетия, с тем чтобы вновь «привить» его древу жизни человечества, — одна из важнейших задач современной, науки.
И кто знает, может быть, именно об этом секрете говорит афганская народная мудрость: «В движенье обретешь бессмертие».
Розы для Зухры
Весенней прохладой тянет с хребта Большой Балхан. Утренний воздух свеж и прозрачен. Время свадеб подходит, время шумных праздников.
Издавна повелось, что туркменка-невеста, заботясь об уюте семьи, ткет ковер для будущего дома. Обычай этот появился еще среди огузов, предков современных туркмен. Домом в те далекие времена служила кочевникам юрта. И кто бы усомнился, что лучшее украшение для войлочного жилища — ковер? Не маленький намазлык, который расстилали на земле перед молитвой, и не пестрый энси, которым завешивали вход в юрту. Нет, больше всего ценился красочный, добротный килим, гордость семьи.
Xалычылары — ковровщицы—из поколения в поколение передавали свои секреты. Собственно говоря, их было не так уж много: техника ткачества оставалась примитивной, красили шерсть натуральными красками, полученными из местных растений. Предгорная степь разнообразием трав не балует, а красящих растений и того меньше. Их ковровщицы знали наперечет: корни кермека, кожура граната и цветок софоры давали желтую краску (впрочем, редко употреблявшуюся), зеленая кожица грецкого ореха — коричневую, ягоды крушины — зеленую, листья ревеня и спорыша — синюю. А основную для туркменских ковров красную краску получали из корней марены, широко распространенного травянистого растения со скромными желтоватыми цветками.
Секрет хранился разве что в рисунке, в орнаменте ковра. У каждого племени был свой узор: у пендинских сарыков и у ахальских текинцев, у эрсаринцев и у йомутов. Но каждый род племени, каждая семья вносили свое, неповторимое в устоявшийся стандарт.
С течением времени изменились уклад жизни, привычки и вкусы. Все чаще люди идут в магазин за фабричным товаром. И все-таки домашнее ковроткачество не исчезает. Почему? Причин немало. Вот, например, одна из них. Разве далекая мастерица, пусть очень искусная, отдаст свою душу в незнакомый дом? Чужое тепло не согреет. Чужое старание меньше обрадует. И сравнится ли холодный блеск анилиновых фабричных красок с приглушенной гаммой натуральных красителей, где в каждом оттенке хранится жар палящего южного солнца, слышится шорох степных трав под ленивыми порывами знойного ветра, чувствуется тонкий аромат цветущей степи....
Может быть, где-то живут люди, предпочитающие покупку собственным изделиям, но здесь, у подножия Балхана, таких людей нет. В этом твердо уверена Агагуль, познавшая еще маленькой девочкой азы ковроткачества. В этом уверены и дочери ее. Дважды шумный свадебный пир будил сонную тишину двора. Двух дочерей отдала замуж Агагуль, и обе унесли приданое в свой новый дом — узорчатые мягкие ковры. Сейчас пришел черед младшей дочери, Зухры. Праздник готовить пока рановато, а вот килим — самое время.
И занялась работа. Старшие сестры, оставив свои домашние заботы, пришли помогать Зухре. Да недостаточно оказалось их рук. Нелегкое это дело — справить за три месяца ковер площадью около пятнадцати квадратных метров. Шутка ли? Три с половиной миллиона узлов! Пришлось к соседкам за помощью пойти. Уговор был немногословен. Здесь привыкли к подобным просьбам. Срядились: молоденькая Набат станет по-соседски помогать дочерям Агагуль.
Шерсть, как полагается, готовили заранее: и с весенней стрижки собственных овец собирали, и на базаре подкупали. Загодя красили нитки в радостные, праздничные тона. Откуда у йомутских женщин, да и у всех туркменок, эта любовь к яркости? Возможно, когда-то в древности старая огузка, отдавая дочь в чужую семью, вздумала выткать в приданое сверкающий яркими цветами ковер, чтобы не так грустила дочка в незнакомой юрте, чтобы светлые краски немного скрашивали безрадостную жизнь молодой женщины. Так ли было? Кто теперь скажет...
Да об этом и не думает Агагуль, сооружая раму примитивного ткацкого станка. Раньше две пары вбитых в землю кольев определяли размеры ковра.
А между кольями закрепляли два бруса, на которые и натягивали нитяную основу. Теперь колья можно не вбивать: вместо них рачительные хозяйки подбирают полые металлические трубы, отслужившие свой век на буровых и в изобилии попадающиеся в окрестных степях. Ну а все прочее словно прабабкино осталось: рогулька с петлями, служащая для перестановки ниток, массивный гребень для пробивания утка
Традиционные узоры туркменских ковров геометричны. Чаще всего центральное поле заполняют расположенные в шахматном порядке светлые и темные ромбы или восьмиугольники. Для йомутских ковров характерны неровные зубчатые очертания этих фигур, словно перебирает ножками хищная фаланга или щупальца фантастического животного шевелятся на стене. В центре такого крючковатого ромба нередко помещают контрастирующий с окружающими нитями узор — голь, отголосок домусульманских верований в священных животных, родовых тотемов.
...Ткут узор дочери Агагуль. То темно-вишневые с белым, то алые ромбы вырастают на сочном бруснично-фиолетовом фоне. То здесь, то там к ним добавляются нити глубокого синего цвета. Этот оттенок не встречается у других туркменских племен. Только йомуты, самая западная ветвь народа, так обильно пользуются синью. Кто знает, не соседство ли Каспия внесло эту краску в палитру йомутских ковров?.. Девушки сидят на корточках, наклонившись вперед. Пальцы сосредоточенно перебирают нитки, сплетают их в красивый узор. Время от времени нож тяжело обрубает шерстяную радугу...
По утрам на веранду, где расположились ковровщицы, заглядывает, словно придирчивый учетчик, солнце. Искристыми огнями вспыхивают тогда сказочные насекомые. Луч света будто пробуждает их ото сна. А потом, удовлетворившись увиденным, солнечный зайчик пробегает по ловким женским рукам, лицам девушек. Бурой приглушенной кистью красит осень склоны Балхана, а у подножия пологих безлесных гор распускаются созвездия йомутских ромбов, внутри которых пышным хитросплетением шерстяных нитей проявляется центральный рисунок — цветок голь. Кажется, что розы счастья распускаются на этом ковре для юной Зухры.
Человек каменного века на Шпицбергене?
От Шпицбергена до Северного полюса лишь немногим более тысячи километров. Половина архипелага даже летом закована в лед. Еще в XVII веке преступники, приговоренные к смерти, отказывались в обмен на помилование провести здесь даже одну зимовку. А шестилетнее пребывание русских поморов на Шпицбергене в XVIII веке воспринималось как подвиг: рассказ об этом был записан французским академиком Леруа и переведен на многие языки. И сегодня здесь нет постоянного населения.
Когда же первый человек ступил на острова Шпицбергена? Еще недавно ответ на этот вопрос был таков: в 1596 году этот архипелаг открыл выдающийся путешественник Биллем Баренц, хотя, как выяснилось позднее, русские поморы бывали в этих краях и раньше. Однако никто не осмеливался предположить, что на Шпицбергене жил человек... более ста веков назад!
Сейчас же это рабочая гипотеза. И у истоков этой гипотезы лежала сенсационная находка советского геолога.
Кандидат геолого-минералогических наук М. Соловьева: Это было 14 августа 1966 года. Наш небольшой геологический отряд Шпицбергенской экспедиции (кроме меня, Тихон Васильевич Далматов и Анна Панфилова) работал у поселка Ню-Олесун. Маршрут пролегал на гору Шетелиг. Мои товарищи шли поверху, а я по самому обрыву, и вот примерно посредине склона, на небольшом плоском камне я увидела... наскальное изображение. Будь это где-нибудь на юге, на Кавказе или в Средней Азии, я бы вряд ли надолго задержалась у петроглифа — там их немало. Но Север всегда был мало населен. Следов же доисторического человека на полярных островах никто никогда не находил. А этот грубый рисунок был явно высечен рукой древнего человека.
Работу свою мы, конечно, приостановили и стали внимательно разглядывать петроглиф. Это был небольшой, размером 22X10 сантиметров, контур кита. Древний художник даже изобразил водяной столб, выпускаемый животным во время дыхания. На плоскости, где просматривалось изображение, был еще фрагмент какой-то фигуры. Неужели здесь, почти у полюса, существовала целая наскальная «картинная галерея».
Мы поднялись по склону, осторожно вскрыли дерн и были вознаграждены: нашли угольки и плохо обработанные кремни, остроугольные, со сглаженными краями, — следы стоянки древнего человека.
В тот год мы больше ничего сделать не успели. Кончился срок командировки, и мы уехали в Москву. Я привезла с собой лишь фотографию петроглифа. Всю зиму беспокоилась, найду ли «свой» камень на будущий год... Волнения оказались ненапрасными: ледник за это время продолжил свою разрушительную работу, и когда мы вновь прибыли на Шпицберген, то с трудом отыскали камень с изображением кита. Бесценную находку надо было спасать. Мы аккуратно отделили каменную плоскость с петроглифом от монолита, погрузили его на шлюпку и отправили в поселок Баренцбург, в музей. А точную копию петроглифа увезли в Москву.
Начались исследования, столь тщательные и длительные, что научная публикация о находках в Ню-Олесуне, самой северной в мире — да еще островной — стоянке древнего человека, появилась только десять лет спустя. Утверждению нашего открытия способствовало открытие, сделанное в тех же местах три года спустя западногерманскими археологами Хансеном и Лирлем, следов стоянки человека, жившего четыре тысячи лет до нашей эры.
Как же попал наш далекий доисторический предок на затерянный среди воды и льдов полярный архипелаг? Как выжил там, в стуже полярной ночи, всего лишь в тысяче километров от полюса? И не просто выжил, но еще, как видим, творил, занимаясь «искусством для искусства», потому что киты, которых было тогда немало в прибрежных водах Шпицбергена, никак не могли быть предметом охоты человека, вооруженного лишь примитивными кремневыми орудиями. Ответить на эти вопросы непросто, но уйти от них нельзя.
Я придерживаюсь гипотезы великого полярного исследователя Фритьофа Нансена, который писал в начале XX века, что «дно Баренцева моря, до самого Шпицбергена и Земли Франца-Иосифа на севере, можно считать частью Европейского материка. Когда-то оно было равниной, составлявшей одно целое с сушей...». Новейшие геологические исследования дна моря, а также берегов Скандинавии и Шпицбергена в общих чертах эту гипотезу подтверждают. А если существовал бы сухопутный мост на Шпицберген, то по нему, возможно, теснимый с юга более удачливыми, сильными соседями, древний человек вполне мог добраться до Шпицбергена.
Но как он там выжил? Вряд ли это можно объяснить только тем, что в те времена климат Шпицбергена был более мягким — возможно, он не так уж и отличался от нынешнего. Дело, видимо, в другом.
Пришел древний человек в богатые птицей и зверем прибрежные края, омываемые Гольфстримом. Собиратель и охотник, он вполне мог запастись дичью на долгую полярную ночь, которую под защитой костров проводил в пещерах. Естественных врагов — крупных зверей — на Шпицбергене не было и нет. А от цинги нашего предка спасала свежая кровь убитых животных.
Можно снова спросить себя: но почему художник высек именно кита — ведь древние изображения морских животных относятся к числу редчайших? Рисовал бы морских птиц, к примеру. Видимо, первобытный художник был менее «утилитарным» (в нашем понимании) человеком, чем мы его представляем. Советский археолог А. А. Формозов (который, кстати, знакомился с нашей находкой), анализируя сюжеты художников палеолита и неолита, справедливо заключал, что «искусство каменного века не откликнулось на целый ряд практических запросов той эпохи, вдохновляясь подчас сугубо «бесполезными» темами».
Находка палеолитической стоянки на, приполярном острове заставляет по-новому взглянуть на наших далеких предков, на их умение заселять самые неприступные, далекие края.
Кандидат исторических наук В. Старков: Мария Николаевна открыла петроглиф на 78°55" северной широты, на севере полярного архипелага. Три года спустя, в 1969 году, западногерманские археологи Хансен и Лирль раскопали там же, но южнее Ню-Олесуна, другую стоянку древнего человека. Открытия эти представляют большой интерес, так как севернее 60—65° северной широты известны лишь единичные находки стоянок палеолитического и неолитического человека. К тому же все они расположены на материке.
Главный вывод, который следует из открытий Соловьевой, Хансена и Лирля: за много тысяч лет до наших дней человек жил на Шпицбергене. Все остальные выводы пока гипотетичны.
Начнем с датировки. Когда жил художник из Ню-Олесуна? Ответить на этот вопрос точно пока нельзя. Соловьева обнаружила на месте стоянки угольки от костра и слабо обработанные кремни. Но датировка их современными методами проведена не была. Правда, такую работу провели Хансен и Лирль, но, разумеется, в отношении своих находок — у них получилось 4 тысячи лет до нашей эры. Можно ли эту цифру отнести к находкам Соловьевой только потому, что оба открытия сделаны недалеко друг от друга? Разумеется, нет. А может быть, ню-олесунский художник жил за несколько тысячелетий до человека, стоянку которого раскопали Хансен и Лирль. Обнаруженный петроглиф дает право и на такое предположение. Но, повторяю, пока только предположение.
Изображение морского животного, а тем более кита, — очень редкий сюжет. Соловьева, отмечая его своеобразие и оригинальность исполнения, предлагает открытую культуру называть «ню-олесунской». Мне же хочется нащупать связи этой культуры с теми, что известны на материке. Больше всего сходства у них с так называемой «комса-культурой», открытой не так давно на севере Скандинавии археологом Кнутом Однером. Не оттуда ли «пошел есть» и ню-олесунский художник, и человек Хансена и Лирля?
Обратимся и к важнейшему вопросу: откуда человек пришел на Шпицберген? Хансен и Лирль считают, что «их» человек появлялся на архипелаге, который уже не был связан с материком, только на время охоты.
Мне кажется, что это не так. Зачем древнему человеку было забираться на Шпицберген, да и то только на лето, если на материковом побережье и так были отличные места для охоты? Неужели, как полагают оба археолога, он совершал труднейшее и для наших дней путешествие (а средств для передвижения по ледовитому морю у него, по-видимому, не было) по плавающим льдам, чтобы добраться до Шпицбергена? Участники экспедиции Нобиле не сумели пройти десятки километров по льдинам, отделявшим их от Кингсбея. Или же следует предположить, что человек шел по льдинам зимой, в полярной ночи? Но это уже совершенно невероятно.
Мне кажется, все было иначе: когда еще, как предполагают, Шпицберген был частью материка, человек «комса-культуры» добрался посуху до полярного архипелага и, попав в богатые зверем и рыбой места, там обосновался. Но в таком случае это могло произойти не позже чем 7—10 тысяч лет до нашей эры! И кроме того, видимо, миграцию совершило племя, а то и несколько племен — маленькая группа вскоре бы выродилась. А сходство культур, открытых Соловьевой, Хансеном и Лирлем, заставляет предполагать — человек жил на Шпицбергене несколько тысяч лет!
Однако, после того как Шпицберген стал архипелагом, эти племена потеряли связь с остальным человечеством. Изоляция не способствовала развитию их культуры, и не исключено, что со временем, быть может, из-за похолодания, древние люди в этом полярном краю вымерли.
Конечно, пока это, как говорится, рабочая гипотеза: у нас мало данных. Шпицберген для археолога — целина, по которой проведена пока только первая борозда. Но Институт археологии АН СССР провел в этом году первую из экспедиций на Шпицберген, которые могут со временем стать ежегодными. Ее задача — поиск и исследование памятников и каменного века, и эпохи средневековья.
Поделиться книгой: