Помоги проекту - поделись книгой:
К вечеру на пустыре, неподалеку от здания Национального театра, вспыхнул костерок. К нему идет с котелком воды мальчишка, а старик у огня разворачивает на колышках целлофановую накидку, готовит ночлег. Чуть подальше, свернувшись калачиком у валуна, забылся во сне еще один человек. Над его головой — раскрытый зонтик, воткнутый ручкой в землю. Видимо, зарабатывал на хлеб тем, что, промокнув насквозь, проводил под своим зонтом случайных прохожих, неосмотрительно покинувших дом с пустыми руками.
Правда и голуби
Питер Адакери несколько лет назад закончил Московский полиграфический техникум. Сейчас работает в типографии, собирается продолжить учебу в Советском Союзе — в институте. А пока старается совершенствоваться в русском языке. Так мы с ним и познакомились.
Но мне в Лагосе пришлось встретиться не только с друзьями.
Нет, он вовсе не был врагом, этот пожилой человек в длинной рубахе, со шрамом на щеке. Он пока искал тропинку к правде.
— Счастливый Питер,— позавидовал он.— Во всем верит вам. Мне бы тоже этого хотелось, но трудно себя заставить. Я вижу, что русские к нам относятся уважительно. Ну а вдруг это только с виду? Вы ведь — белые. А белому человеку трудно верить. Так нас жизнь научила. Вот видите шрам на моем лице? Он от руки белого человека. Я подошел к американскому посольству и спросил: «Скажите мне правду, что вам надо в Нигерии?» Служащий, не знаю, кто он был, молча ударил меня по лицу железной рукояткой зонтика. Это был его ответ. Это была его правда. Вот и ношу ее на лице. Хотя вот, хожу сюда и убеждаюсь, что не все белые одинаковы. Но ведь не зря летают над землей черные и белые голуби.
— То есть?
— Вам это будет неинтересно. Это наша легенда.
— Наоборот, очень интересно.
— Что ж, слушайте... Когда-то черный парень полюбил белую девушку. Она его тоже. Во время встречи их выследили. Парня бросили за решетку. Но для любви нет преград. Он разогнул прутья и ушел к девушке. Его снова поймали. Заковали в цепи. Парень разбил оковы, но решетку на этот раз осилить не мог: прутья были толстые. Тогда он превратился в черного голубя и снова проник к любимой. И она стала птицей. Белой. До тех пор они не сбросят с себя оперения, пока все люди не поймут, что они одинаковы, что они могут любить друг друга независимо от цвета кожи.
Я уже слышал о голубях от членов нигерийского Общества выпускников советских вузов. Был случай, когда одна здешняя правая газета лживо рассказала об учебе африканцев в СССР. Нужно было найти достойный ответ.
Выход подсказала легенда.
...Когда колонизаторы поработили местные племена, люди, мечтавшие о свободе, решили поднять народ на борьбу. Они понимали, что единственный путь — объединение народа и для этого попытались использовать традиционный способ дальней связи — тамтамы. День и ночь то тут, то там раздавалась призывная барабанная дробь. Но колонизаторы, поняв, в чем дело, изучили язык тамтамов и тоже стали ими пользоваться. Борцы стали искать новые пути. Так появилась «летающая газета» — голуби. Патриоты использовали белых птиц. Тут были две причины: на внутренней стороне крыльев можно было писать, и еще колонизаторы белых голубей охраняли, а черным не давали пощады.
— Вот и мы решили использовать «чужих голубей»,— рассказывали нигерийские товарищи,— буржуазную прессу. Для этого в лагосской газете «Дейли таймс» закупили целую страницу и начали давать там правдивые материалы об СССР. Опубликовали несколько статей, целевых полос о системе вузовской подготовки; делились своими впечатлениями об учебе в советских институтах, помещали портреты советских преподавателей, приводили убедительные цифры, факты, разоблачали клевету...
Мы уходили из порта Лагоса поздно. Прощались с Нигерией, многочисленные проблемы которой еще предстояло решать живущим в ней людям. Мы оставляли на берегу друзей. Я вспоминал слова одного из них:
— Хорошо бы было, чтобы солнце у нас светило всем одинаково.
Крик чайки
Будь то среди скал Памира или льдов северных островов, в степи или тайге — всюду у орнитолога первая забота — найти укромное место для наблюдений. Который уж раз я здесь, на берегу Азовского моря, среди островов Молочного лимана, а трудности с местом все те же.
Но вот, кажется, порядок... Немедленно приникаю к смотровому окошечку, задрапированному капроновым лоскутом. И тут же замечаю длинный клюв кулика-травника. Стоя на кочке, тот порывисто кланяется и что-то тревожно кричит.
Наблюдателя в палатке он не видит, но о его присутствии догадывается. Родительское беспокойство не мешает, однако, двум очаровательным куличкам-слеткам беспечно снимать с травинок зазевавшихся мошек. Эта семья постоянно держится возле палатки. Здесь, видимо, ее «родовая» кормовая территория — и им никуда не деться... Подлетел второй родитель. Он только что прогнал «чужеземного» кулика и теперь залился характерной короткой трелью.
Перевожу взгляд на второй план, туда, где скандальная семейка речных крачек «терроризирует» соседей — черноголовых чаек. Сердитой, стрекочущей фурией крачка зависает над их гнездом. В ответ те лишь слегка втягивают аспидно-черные головы или иногда молчаливо и нервно вздергивают клювы вверх. Странные эти черноголовые чайки. В отличие от ближайших родственников — речных, буроголовых и других — они очень спокойны и сравнительно молчаливы. Хотя селятся черноголовые довольно плотной колонией, они редко скандалят с соседями. Еще реже дерутся. Лишь вялый выпад-кивок в сторону чужака да стонущий, с жалобинкой, крик «э-эва» подтверждают суверенитет семейной пары.
Смирные, казалось бы, эти птицы, да в «тихом омуте черти водятся»... Коллеги рассказывали: стоит потревожить колонию во время насиживания кладки — чайки нередко разбивают свои яйца. С точки зрения биологии смысл подобной реакции трудно объяснить. Но виноваты ли чайки, что в дом вторгается пришелец и ведет себя вне правил, принятых в их мире?
Непосвященному человеку, наблюдающему за жизнью колонии чайковых, поведение птиц может показаться хаотичным. Какофония криков, погони в воздухе, какие-то передразнивающие друг друга позы, стычки, беспричинные групповые взлеты... Для меня же эти звуки — великолепная симфония.
На поверку всякая колония чайковых — хорошо организованное сообщество. И если в брачный сезон в ее жизнь не вмешиваются наземные хищники, потери в потомстве небольшие. Попытки проникновения крылатых агрессоров в большую колонию чаек редко бывают успешными — те получают дружный отпор.
...В закупоренной палатке по-азовски жарко и душно. Лицо норовят облепить назойливые мошки. Откинуть бы полог, устроить спасительный сквознячок. Но тогда птицы мигом обнаружат человека, забеспокоятся. Нарушится нормальный ход их жизни, а значит, моих наблюдений. Они тогда потеряют научную ценность. Ладно, потерпим до обеда.
Но вот и полдень. Заученным движением выдергиваю микрофонный штекер из гнезда магнитофона, захлопываю записную книжку, рассовываю по футлярам бинокль, магнитофон, фотоаппарат с «телевиком». И, согнувшись в три погибели, выползаю из палатки, вызывая панический взлет птиц. С этой минуты чувствуешь себя неуютно. Пригнувшись и не глядя птицам «в глаза», семенишь поскорее за пределы колонии, сопровождаемый эскортом тревожно причитающих чаек и воплями речной крачки, бесстрашно взмывающей прямо над головой. Того и гляди долбанет клювом-рапирой!
Золотое время для зоолога — полевой сезон. Если выдается удачным — весь год до следующего поля чувствуешь себя... богатеем. Еще бы! Набранный материал обеспечивает всю последующую научную работу.
В гидрологическом заказнике «Молочный лиман» Азовского моря нас интересовали прежде всего особенности поведения черноголовой чайки и пестроносой крачки, их общественная жизнь. Она привлекает зоологов с самого возникновения этологии и экологии поведения как самостоятельных наук. Немец Ф. Гёте, голландец Н. Тинберген и наш соотечественник Г. Скребицкий еще в тридцатые годы основательно принялись за изучение образа жизни этих интереснейших птиц.
...Со всех сторон несутся крики, стоны — гвалт невообразимый. Казалось бы, ничего не разберешь. Но в каждом крике — свой смысл. Голоса чаек, повторюсь, разнообразны и непохожи. Однако есть сигнал, поразительно сходный у разных видов. Стоит хищнику приблизиться к колонии, как чайка, первая заметившая опасность, издает отрывистые, ритмичные звуки «ка-ка-ка». Шум в колонии тут же прекращается... Сигнал этот зоологи назвали криком предупреждения об опасности. Только он собирает чаек, настораживает их.
Казалось бы, голосовая реакция птицы исполнена похвального стремления — предупредить сородичей об опасности. Но не все так просто, все не так, как... у людей. А как? Почему? Здесь еще многим исследователям придется правильно заполнить ключевые клеточки поведенческого кроссворда из жизни птиц. Подумать есть над чем.
Дело в том, что с наибольшей эффективностью колония чаек держит оборону, по крайней мере, от воздушного агрессора, когда плотно сидит на гнездах. Птицы не нападают на объявившегося врага, поэтому сигнал тревоги у них вовсе не звук военной трубы, созывающей рать. Колония очень чувствительна к вмешательству в их общежитие. В такие минуты может резко увеличиться гибель птенцов от агрессивного поведения самих же чаек и крачек. Суматоха может нанести даже больший вред, чем иной хищник. И чтобы не довести птиц до подобной беды, природа снабдила чаек специальным... настраивающим криком. Что-то вроде призыва: «Прежде всего — спокойствие».
А каков его механизм?
В попытке заполнить и эту пустующую клеточку орнитологического кроссворда я многие годы снова и снова приезжаю на свидание с чайками...
Медленно бреду по мелководью лимана к острову птиц. Сегодня очень ветрено и вряд ли выйдет запись на магнитофон. Но я все-таки несу на себе все необходимое для работы. Совершаю ежедневный, ставший привычным переход «с водными процедурами» по колено.
До острова еще метров двести. Скопление птиц на его зеленом фоне видится большим белым пятном. От колонии навстречу летит морской голубок — очень красивая белоснежная чайка с розоватой грудкой. Разумеется, на лету птица издает тот самый крик предупреждения об опасности. Через минуту этот голос взбудоражит, поднимет всю колонию на крыло, а мое появление учинит невероятную суматоху. Наперед вижу, как птенцы крачек покидают родительские гнезда и удирают в заросли тростника, а те, что замешкались,— распластались, припали к земле, стараясь стать незаметными. Как птенцы морского голубка спешат к воде, где соберутся в табунки и под прикрытием горланящих взрослых уплывут подальше от ставшего вдруг опасным места. После того как снова водворится спокойствие, почти наверняка не все птенцы вернутся в родные пенаты...
Дно становится вязким, стопа по щиколотку утопает в сапропель, с трудом высвобождаю ее, чтобы сделать следующий шаг. Ох, как не нравятся мне эти последние полсотни метров перед островом. Не из-за того, что можно оступиться и искупаться, а из-за опасения намочить магнитофон, микрофон и фотоаппарат. А на этот раз в руках еще и «палас» — добрый пук сухой травы — увы, неистребима потребность городского человека в комфорте!
Еще несколько неверных шагов, и под аккомпанемент истошных птичьих воплей я ступаю на остров. Как не остерегался, а воды черпанул. Успела ли она просочиться сквозь футляры? Скорее в палатку. Там выясняется, что микрофон и магнитофон надо срочно сушить. Настроение испорчено, но наблюдения в этот день все же провел.
На мелководье пасутся кулики — травник и шилоклювка. Есть у них интересная особенность. Если опасность грозит птенцам, родители стараются отвлечь хищника на себя, прикидываясь подранком — отводят. Шилоклювки это делают очень умело: пригибаются болезненно к земле, волочат распущенное крыло, потом срываются с места и с криками тревоги описывают вокруг нарушителя спокойствия круги. Вот тут-то их и записывай! Многие явления в природе быстропроходящи, упустил какую-то интересную ситуацию — все! Когда еще посчастливится?
Был такой эпизод. Шагая — в какой раз! — вдоль пустынного побережья Азовского моря в пределах заказника, я приметил пару куликов-сорок. Они устроили одинокое гнездо в рискованном месте — в нескольких метрах от уреза воды. Я не сомневался — обреченная кладка, ее либо разорят бродячие серебристые чайки, либо смоет бурной волной.
Но нет, все обошлось. В один прекрасный день одно из трех яиц оказалось наклюнуто, и в отверстии замаячил белый клювик готового вылупиться птенца. Родители, до этого дня при моем приближении молчаливо отлетавшие прочь — обычная манера страховки куликов,— вдруг стали крикливыми и назойливыми. День клонился к вечеру, и я поторопился вернуться за магнитофоном и фотоаппаратом, ругая себя, что изменил правилу и в маршрут вышел налегке.
Но мне удалось записать на ленту и крики родителей, и писк птенца в яйце. Уже в кромешной темноте ушел я восвояси! А когда на следующий день рано утром вернулся на место, чтобы взять новое «интервью» у птенцов, гнездовая лунка была пуста. Даже скорлупы не оказалось. За ночь родители увели птенцов в безопасное место.
Но не всякое наблюдение проходит так гладко. Взять хотя бы случай с серой цаплей. В лимане этих голенастых сравнительно много — летовавшие птицы кормились на мелководьях. Посмотришь днем в бинокль — шеренга цапель выстроилась в протоке, соединяющей лиман с морем. Здесь птицы «бычкуют» — ловят рыбу-бычка.
Цапля на охоте — живая скульптура: стоит, не шелохнется, смотрит вниз, словно гипнотизирует рыбу. Вдруг резко погружает в воду длинный клюв, затем снова замирает в задумчивой позе. В сумерки цапли стараются держаться поближе к прибрежным тростникам, в темноте совершают короткие перелеты. И нередко оглашают окрестности отрывистыми, сиплыми звуками, словно бранятся на лету. Вот эти «расстроенные» фаготы мне и хотелось запечатлеть на магнитофонной ленте.
Но цапля очень осторожная и хитрая птица. Стоит ей заподозрить неладное, сразу торопится улететь. И хотя я потратил не одну ночь, охотясь за ее голосом, так и не удалось сделать добротную чистую запись. Цапля, видимо, обладает хорошим ночным зрением — всякий раз птицы немедленно обнаруживали чересчур заинтересованного наблюдателя.
Да, надо будет серьезно обдумать — как же в конце концов подступиться к ним...
Помимо почти ежедневных чисто научных «сидений» в палатке и без нее на чаячьих островах, была другая забота: запись голосов животных для коллекции зоологической фонотеки МГУ. Бывая в экспедициях в разных уголках страны, я стараюсь не упустить возможности пополнить наше собрание. Даже, казалось бы, пустячное чириканье воробья или трель домового сверчка, пение зяблика когда-нибудь пригодится. По опыту знаю.
Вот такой пример. Еще в 1970 году в Крыму случайно записал голос ночной совки-сплюшки неподалеку от жилья. Помню, транслировали футбольный матч с чемпионата мира. Записывая голос сплюшки — чистое совпадение по времени,— я все боялся, как бы в этот момент не забили гола, тогда бы реакция болельщиков попросту уничтожила бы запись. Гола не забили, запись получилась, и впоследствии ее использовали не только для грампластинки, но и в кинофильме «Степь». Она звучала по радио и даже подверглась анализу голландским коллегой в специальном научном исследовании, посвященном голосу сплюшек различных географических регионов. Это только один маленький пример из множества. Потому всякая коллекция и хороша прежде всего широким выбором образцов.
Вот и теперь, улучив тихую пору, отправлялся я в тростники, поближе к лиману. Там пели жаворонки, камышевки. Песни у них витиеватые, длинные, с разнообразными коленами. Не им чета зеленая трясогузка — попищит без затей, и на том спасибо. Благо, что доверчива, подпускает близко...
Такова летняя жизнь орнитолога. Бродишь окрест, слушаешь. Магнитофон на ремне сбоку — в полной боевой готовности, в руке микрофон, прикрытый ветрозащитным экраном. Память немедленно фиксирует любой звук и прикрепляет к ним мысленные бирки: тот звук знакомый, другой — тоже. А вот это что-то новое...
И опять начинаются выяснения, суть разведка на дальних подступах, охота во имя познания тайн мира животных.
Тайна майской ночи
В течение последних десяти лет в был уверен, что никогда больше не вернусь к этой папке своего архива, где собраны материалы о «Деле Бормана». К тому имелись веские основания: западногерманская прокуратура в 1973 году зафиксировала, что бывший рейхслейтер СС, бывший заместитель Гитлера по партии покончил с собой в осажденном Берлине в ночь на 2 мая 1945 года, приняв цианистый калий.
Но вот в США вышла книга журналиста Пола Мэннинга «Мартин Борман — бежавший нацист». И я снова раскрыл папку «Дело Бормана».
...Нюрнберг, 1946 год. Два ряда скамеек, на которых сидят нацистские военные преступники — Г. Геринг, В. Кейтель, Э. Кальтенбруннер, А. Йодль, А. Шпеер, Я. Шахт, другие высшие деятели фашистской Германии. Законное место Бормана пустует, но он — подсудимый. Свидетелями и защитой предпринимаются энергичные попытки доказать, что Бормана нет в живых. Допрашивается начальник имперского гаража и личный шофер фюрера Эрих Кемпка. По требованию адвоката он пересказывает многократно повторенную до этого историю прорыва группы эсэсовцев из огненного кольца, сжимавшегося вокруг центра Берлина. В этой группе якобы находился и Борман. Кемпка сообщает:
— По-моему, на той стороне, по которой шел Мартин Борман, возникло пламя. Я сам взрывом был отброшен в сторону и потерял сознание. Когда я вновь пришел в себя, не мог ничего видеть, так меня ослепило пламя...
Продолжая допрос свидетеля, адвокат стремится получить более твердое показание о смерти Бормана. Он задает Кемпке вопрос:
— Этот взрыв был таким сильным, что, по вашим наблюдениям, Мартин Борман погиб от него?
Ответ:
— Да, я совершенно определенно полагаю, что из-за силы этого взрыва он лишился жизни.
Тут уж судьи Международного трибунала, обычно воздерживающиеся от допросов свидетелей, считают нужным вмешаться:
— Как далеко вы находились от Бормана?
Кемпка:
— Примерно в трех метрах.
Председательствующий:
— Затем снаряд попал в танк?
Кемпка:
— Нет, мне кажется, что не снаряд, а фаустпатрон, выброшенный из окна, попал в танк.
Председательствующий:
— Затем вы видели вспышку и потеряли сознание?
Кемпка:
— Затем я внезапно увидел пламя и через долю секунды заметил, как рейхслейтер Борман и статс-секретарь Науман были отброшены от танка. Я сам в тот момент отлетел в сторону и потерял сознание. Когда пришел в себя, я не мог ничего видеть. Стал пробираться ползком и полз до тех пор, пока не наткнулся головой на противотанковое заграждение.
В ходе последующих допросов показания бывшего шофера стали еще более неопределенными и расплывчатыми. Вконец запутавшись в объяснениях, он вдруг неожиданно заявил:
— Я не видел Бормана непосредственно у танка...
Если при оценке показаний Кемпки учесть, что дело происходило между двумя и тремя часами ночи, в кромешной мгле, можно представить себе, насколько серьезно следует воспринимать его ответы. Характерно, что наблюдавший допрос участник Нюрнбергского процесса, будущий автор целого ряда книг о тех днях, член президиума Советского комитета защиты мира А. И. Полторак рассказывал, что на всех, кто присутствовал при допросе Эриха Кемпки, он производил впечатление жалкого враля.
Но так или иначе, в октябре 1946 года, несмотря на все старания защиты, Международный трибунал заочно приговорил Бормана к смертной казни через повешение.
Процесс полностью вскрыл чудовищные преступления, в которых был повинен Борман. Оставалась, однако, полной загадкой его дальнейшая судьба. В моем досье насчитывается около тридцати «достоверных» сообщений об обнаружении «серого кардинала».
Первым о «находке» фашистского преступника сообщило радио Монтевидео. Оно утверждало, что Борман скрывается в провинции Мисьонес, в северо-восточной части Аргентины. Полиция обшарила всю провинцию, однако поиски не дали результатов. В 1948 году проживавший в Чили немецкий эмигрант Хейсляйн, знавший Бормана лично, сообщил, что видел преступника. Дело, по его словам, было так. Однажды Хейсляйн отправился к своему другу — тоже немецкому эмигранту, имение которого находилось почти у самой границы Чили с Аргентиной. Совершая вдвоем послеобеденную прогулку, они неожиданно встретили на дороге трех всадников в пончо и широкополых шляпах. Присмотревшись к одному из них, Хейсляйн вскрикнул от удивления: это был Борман. «Хейсляйн,— пробормотал Борман и, круто осадив лошадь, приказал своим спутникам: — Назад, галопом!» Всадники помчались к аргентинской границе и скрылись из виду...
В 1960 году был схвачен Карл Эйхман, один из крупных чиновников имперского управления безопасности. На предварительном следствии Эйхман заявил, что Борман жив. Во время судебного процесса Эйхман получал обширную корреспонденцию. В одной открытке было всего лишь одно слово: «Мужайся». И подпись: «Мартин». Главный обвинитель на суде утверждал, что письмо написано рукой Бормана,— к такому выводу пришли эксперты после тщательного графологического анализа.
Вскоре после окончания суда над Эйхманом хлынул такой поток сообщений о Бормане, что прокуратура во Франкфурте-на-Майне была вынуждена начать дело «О бегстве военного преступника М. Бормана». Одним из первых материалов следствия стало сообщение, что Борман использовал тот же маршрут для бегства в Южную Америку, что и Эйхман,— через Австрию и Италию.
Ответственный за расследование прокурор земли Г весен доктор Фриц Бауэр собрал досье из восьми объемистых папок, включавших более 1300 документов, имеющих отношение к судьбе Бормана. Опрос сотен свидетелей, сопоставление десятков показаний позволили Бауэру заявить на пресс-конференции, организованной им в апреле 1961 года, что Мартин Борман жив. Тем не менее найти Бормана или напасть на его след на основании данных, собранных Бауэром, не удалось.
Размышляя над собранными материалами, я все время сталкивался с одним любопытным обстоятельством. Стоило появиться на свет сколько-нибудь серьезному и доказательному свидетельству в пользу того, что Борману удалось выбраться в ту майскую ночь из столицы агонизирующего рейха, как моментально рождались авторитетные опровержения, а то и незавуалированные предостережения владельцам документов против дальнейшего расследования и публикации. Такого же мнения, кстати, придерживается и П. Мэннинг.
Взять хотя бы весьма правдоподобные материалы, собранные журналистами западногерманского журнала «Квик». В печати промелькнуло сообщение, что группе репортеров удалось разыскать Бормана в Латинской Америке. Более того, журналисты подготовили серию статей о послевоенной деятельности Бормана, масштабах его операций в Латинской Америке, тесных связях с промышленниками и финансистами ФРГ, с боннскими политиками.
Статьи не увидели свет. Издателей «Квика» предупредили, что публикация будет противоречить «национальным интересам» ФРГ и повлечет за собой закрытие журнала, а возможно, и тюремное заключение издателей и репортеров. Предупреждение, по-видимому, исходило от спецслужб Западной Германии.
Серьезные сомнения в гибели Бормана оставляет исследование обширного досье, собранного английским журналистом и писателем Л. Фараго. По контракту с лондонской «Дейли экспресс» он в сопровождении сотрудника газеты в начале 70-х годов отправился за океан. В течение нескольких месяцев охотники за Борманом колесили по странам Латинской Америки. В их руки попали различные документы, донесения агентов, показания доверенных лиц, свидетельствующие о том, что семидесятитрехлетний Мартин Борман, он же Рикардо Бауэр, он же Августин фон Ланге, живет и здравствует в Южной Америке. «Дейли экспресс» публикует серию статей, вызвавших новый прилив интереса к таинственному преступнику. Но... появилось опровержение, показывающее предусмотрительность тех, кто не хотел, чтобы правда выплыла на поверхность. Оказалось, что в период сбора материалов Фараго получил среди настоящих документов и фотографий и ряд фальшивых. После публикации статей подделка была доказана, что, конечно же, скомпрометировало и все остальные свидетельства, да и самого автора.
Вскоре я натолкнулся на сообщение полиции Западного Берлина, согласно которому при прокладке кабеля на Инвалиденштрассе было найдено два скелета. Останки лежали недалеко от того места, где уже однажды искали Бормана и врача Гитлера Л. Штумпфеггера. Сразу же после обнаружения останков судебно-медицинские эксперты приступили к их идентификации. С одним скелетом никаких трудностей не было. Поступившие из Франкфурта-на-Майне снимки зубов Людвига Штумпфеггера полностью соответствовали строению челюсти и прикусу человека, которому принадлежал обследованный череп. Вывод полиции — труп личного врача Гитлера найден. Куда сложнее обстояло дело с предполагаемым скелетом Бормана. Дело в том, что в архиве рейхсканцелярии снимков зубов ближайшего подручного фюрера не оказалось. Сохранился лишь рисунок, сделанный уже после окончания войны дантистом Гитлера и Бормана профессором Блашке. Заметим, что строение зубов Мартина Бормана зубной врач восстанавливал по памяти. Тем не менее рисунок и описание зубов совпали с челюстью второго черепа. Смущало одно: на нижней челюсти скелета имеется мост, который Блашке изобразил... на верхней челюсти Бормана. Между тем появились новые доказательства. В зубах обоих скелетов были обнаружены осколки стекла. Эта находка дала медицинским экспертам и полиции основание предположить, что заместитель фюрера подвел черту под своей кровавой биографией с помощью ампулы с цианистым калием. И наконец, последний аргумент: правая надбровная дуга скелета была деформирована. Как известно, в результате тяжелой автомобильной катастрофы на лбу Бормана был глубокий шрам...
И тогда крупнейший иллюстрированный еженедельник ФРГ «Штерн», который не раз за послевоенные годы возвращался к делу рейхслейтера, предложил следующую версию. В обширном материале, озаглавленном «Борман мертв», «Штерн» восстановил события начала мая 1945 года.
Итак, первый день месяца. Место действия — бункер имперской канцелярии. Время — 16 часов 30 минут. Горстка оставшихся в живых приближенных фюрера, покончившего с собой накануне, в тягостном раздумье.
Борман надевает поверх генеральской формы СС темное кожаное пальто. Обитатели бункера, разбившись на несколько групп, в 22 часа отправляются в путь в направлении района Фридрихштрассе. Около моста Вайдендаммбрюкке участники прорыва попадают под перекрестный шквальный огонь. Борман и еще несколько нацистов пытаются пройти кольцо огня под прикрытием одного из «тигров».
Мост позади. И тут землю сотрясает оглушительный взрыв. Тот самый, о котором позднее сообщал Эрих Кемпка. Но и после этого Бормана видели живым. Руководитель гитлерюгенда Аксман показал, что некоторое время спустя после взрыва встретил Бормана живым и невредимым в бомбоубежище вместе с врачом Штумпфеггером, государственным секретарем по пропаганде доктором Науманом, адъютантом Геббельса Швагерманом и адъютантом Аксмана Вельтцином. Все они, по словам Аксмана, обсуждали создавшееся положение. Борман принял решение прорываться к преемнику Гитлера на посту рейхсканцлера гросс-адмиралу Деницу. В районе Лертерского вокзала беглецы наскочили на патруль. Однако их приняли за обыкновенных ополченцев фольксштурма (к тому времени все участники прорыва успели переодеться или уничтожить знаки различия). Солдаты настроены весьма дружелюбно и даже предлагают своим пленникам сигареты. И тут Борман и Штумпфеггер, по версии «Штерна», вдруг отделяются от группы и быстрыми шагами уходят прочь по Инвалиденштрассе, невзирая на окрики солдат. Внезапно из полуразрушенных зданий по беглецам открывают огонь. Они останавливаются и, вместо того чтобы вернуться назад, «раскусывают ампулы с ядом». Что касается остальных пленных участников прорыва, то их всех отпустили под утро. Аксман и его адъютант оказались на Инвалиденштрассе. Там они и увидели два трупа — Бормана и Штумпфеггера. (Аксман — репортерам «Штерна»: «Ошибка исключена, их лица можно было отчетливо распознать. Они лежали на спине, слегка раскинув руки и ноги».)
Свою публикацию «Штерн» заканчивает так: «Дело можно закрыть навсегда с пометкой: Мартин Борман умер 2 мая 1945 года». Поспешность, с которой проведено расследование, противоречия, которыми изобиловало это последнее дело, убеждают, что кто-то был весьма заинтересован в сокрытии всех следов Бормана. И отнюдь не случайно «Дейли экспресс» вскоре после этих событий написала: «Это — вечная индульгенция Борману».
Теперь о книге Пола Мэннинга, побудившей меня вернуться к делу бывшего рейхслейтера. Он весьма убедительно доказывает, что Борман сумел благополучно бежать из осажденного Берлина в ночь с 1 на 2 мая 1945 года. Американскому журналисту удалось разыскать подручного Бормана, который поведал, что скрывал его в течение десяти дней после побега, а затем работал на него в Южной Америке, куда Борман попал в 1947 году с помощью разведслужб и госдепартамента США. Американские покровители подыскали безопасное убежище не только рейхслейтеру, но и многим другим нацистам, на чьей совести гибель миллионов людей.
В Латинской Америке Борман создал тайную финансовую империю, основа которой была заложена нацистами еще в 20—30-х годах. Вскоре после первой мировой войны на границе Аргентины и Парагвая поселились выходцы из Германии во главе с неким Адольфом Швельмом. Здесь постепенно складывалась обширная немецкая колония. В этих краях Швельм прожил около сорока лет, нажив не только солидное богатство, но и репутацию отъявленного реакционера. К началу 30-х годов колония Швельма разрослась, стала довольно важным фактором в политической и экономической жизни Аргентины. Окрепли и ее связи с военно-промышленным комплексом Германии, где к власти подбирались нацисты. Сотни колонистов к тому времени сумели распространить свои «деловые интересы» и на соседние страны — Бразилию, Парагвай, Чили. При этом связи «дочерних» колоний с владениями патриарха южноамериканских немцев продолжали укрепляться.
Как известно, в стратегические планы Гитлера входила и экспансия на южноамериканские территории. Доверенные лица фюрера создали здесь разветвленную шпионскую сеть (есть ряд свидетельств, что главным агентом фюрера был сам Швельм). Ее задачей, помимо сбора развединформации, была подготовка политической и экономической базы для захвата южноамериканского материка.
В 1936 году по заданию Гитлера была начата операция под кодовым названием «Пять ключей». Пять особо доверенных агентов получили по 20 миллионов долларов и были направлены в ряд стран Латинской Америки. Им предписывалось: ассимилироваться, установить связи с местными фашистскими организациями и приступить к созданию национал-социалистских групп, которые в «день икс» должны были оказать любую необходимую помощь рейху в Южной Америке. Так на континенте был создан филиал фашистской НСДАП — заграничная организация национал-социалистской партии. Ее руководителем в Берлине стал видный нацист Эрнст Вильгельм Боле. Но Южной Америке не суждено было стать нацистской колонией, а затем трамплином для прыжка на север — в США и Канаду. Ей довелось сыграть другую роль.
В предвидении неминуемой расплаты окружение Гитлера заметалось в поисках выхода. Из Берлина в Южную Америку, в опорные пункты нацизма, хлынул поток депеш с указаниями и инструкциями по приему фашистских главарей. Шеф гитлеровской службы безопасности Э. Кальтенбруннер передал специальной группе СС секретные фонды, важнейшие архивные документы и значительную часть драгоценностей, награбленных во время войны.
В первые послевоенные недели у побережья Аргентины появились подводные лодки. Одна из субмарин под номером 1—313, построенная в последние месяцы войны в Швеции, покинула берега агонизирующего рейха в начале мая 1945 года. Через сорок дней она вошла в устье Рио-Негро — на берегах этой реки гитлеровцы загодя купили земли. На подлодке в Аргентину прибыла первая партия беженцев из числа фашистской элиты. Позже не менее тысячи гитлеровцев нашли себе прибежище за океаном. Здесь прятались Эйхман, изобретатель душегубки Рауфф, врач-садист Менгеле, наконец, палач Лиона Барбье.
Режимы, существовавшие в то время в ряде стран континента, позволяли им и многим другим жить, не беспокоясь за свою судьбу. Так что с определенной долей уверенности можно предположить, что военный преступник Мартин Борман в принципе мог долгие годы скрываться в Латинской Америке. Кстати, в этой связи уместно вспомнить последнюю телеграмму, направленную Борманом из рейхсканцелярии: «С предложенной передислокацией в «заокеанский юг» согласен. Борман».
Поделиться книгой: