Помоги проекту - поделись книгой:
Создается впечатление, что именно причастность спецслужб США и высших чинов госдепартамента, разветвленные связи межнациональных корпораций, в которые были вложены капиталы нацистов, и обусловили «заговор молчания», который окружает судьбу рейхслейтера.
Пол Мэннинг раскопал любопытнейшие детали. Так, на фотографии, подсунутой Л. Фараго, в действительности был изображен некий аргентинский учитель.
Как предполагают, организатором этой акции был Генрих Мюллер — бывший шеф гестапо. Он направил своего агента в бюро «Нью-Йорк таймс» в Буэнос-Айресе, «вывел» корреспондентов на этого учителя и «доказал», что весь рассказ Фараго «фальсификация». Столь ловкий и мастерский ход вполне в характере опытного дезинформатора. Находка в Берлине двух скелетов также дело рук Мюллера, стремившегося навсегда избавить Бормана от внимания общественности.
«Заговор молчания» — Мэннинг так и назвал сначала свою книгу. Все вроде шло хорошо: на ее издание сразу нашлось много охотников. Подписывались контракты, выдавались в счет будущих прибылей гонорары. И вдруг без всяких объяснений контракты разрывались. Словно сами вступив в сговор, книжные издательства США одно за другим наотрез отказывались от «Заговора молчания». Многолетний труд П. Мэннинга попал в «черный список» и в ФРГ, и в Великобритании.
В конце концов книга все же увидела свет. Нашлось небольшое издательство, которое решилось ее опубликовать. Те американские газеты, которые ее рецензировали, поместили самые лестные отзывы. Книжное обозрение «Уэсткоуст ривью оф букс» дало книге высшую оценку, заявив, что она «открывает глаза читателю». Газета «Атлантик-сити пресс» указала: «Читатель убеждается, что вся правда о последних днях второй мировой войны еще не рассказана. Книга Мэннинга поднимает много вопросов, в том числе вопрос о том, сколько высокопоставленных нацистов по-прежнему живет в роскоши в разных уголках мира, включая Америку».
Но все это — провинциальные газеты. «Киты» окружили книгу таким же заговором молчания, как и крупнейшие издательства. Она не попала в списки «бестселлеров». Широким читательским массам США, да и не только США, но и всего Запада, она неизвестна.
И еще одна деталь. Люди Бормана, пишет П. Мэннинг, достали книгу еще в рукописи и познакомили с ней... самого «партайгеноссе». Борман, отметив, что автор собрал «обстоятельный материал», дал свой отзыв: «Книга хорошая. Но ни славы, ни денег она не принесет». И действительно, ни славы, ни денег на своем упорстве П. Мэннинг не заработал.
В последнее время вскрылись новые факты, с убийственной достоверностью доказавшие многолетнюю (со времен второй мировой войны!) практику укрывательства спецслужбами США фашистских преступников.
Еще в разгар борьбы с гитлеровской Германией, 27 июля 1943 года, на совещании, созванном военным министерством и госдепартаментом, представитель Пентагона полковник Винлокк заявил: «На нас возложена задача подготовить из немцев кадры, которые могли бы быть использованы для укрепления престижа Америки. Национал-социалисты могут быть и будут полезней и удобней разных антифашистов и вообще демократов... Нам нужны многочисленные и близкие нам по духу и убеждению кадры». Сказано ясно, конкретно и предельно цинично. После второй мировой войны американская разведка провела крупную операцию по тайному вывозу из Западной Европы сотен гитлеровских военных преступников. Эта операция, о которой сообщила газета «Вашингтон пост» летом 1983 года со ссылкой на документы министерства юстиции США, носила кодовое название «Рэт-лайн» («Крысиный путь»).
В годы «холодной войны» бывших гитлеровцев и их пособников под видом «перемещенных лиц» доставляли в Соединенные Штаты — авось пригодятся для борьбы против коммунизма. И нацистские военные преступники действительно пригодились американской реакции: их подключили к активной антисоветской деятельности. Американские власти использовали и используют их в качестве «пропагандистов»— сотрудников радиостанций «Свободная Европа» и «Свобода». Среди них, например, Виллис Хазнерс, который в годы войны уничтожил сотни мирных людей и награжден за это гитлеровскими железными крестами. В махинациях спецслужб США, громко называемых «борьбой за освобождение порабощенных народов Советского Союза», активное участие принимает бывший капитан латышской вспомогательной полиции безопасности, созданной гитлеровцами, эсэсовец Майковскис.
Несколько лет назад Ф. Эйлберг, в ту пору член палаты представителей от штата Пенсильвания, направил в Пентагон запрос относительно сорока восьми подозреваемых нацистских преступников, в том числе Ясюка, бывшего «мэра» белорусского города Клецка, который участвовал в расстрелах мирных жителей. Из Пентагона был получен ответ, что имени Ясюка в армейских досье нет. В действительности досье Ясюка находилось в Пентагоне с грифом «содержит секретные данные, рассмотрению конгресса не подлежит». А в 1978 году на основании проведенного расследования контрольно-ревизионное управление конгресса опубликовало доклад, в котором указывалось, что ЦРУ использовало больше двадцати нацистских преступников в качестве «источников информации», а девять из них были платными сотрудниками ЦРУ.
Итак, «заговор молчания», который окружает тайну той майской ночи, и новые данные об организации бегства видных нацистов могут служить доказательством того, что и Борману с его капиталами нашлось теплое местечко за океаном. Это предположение прозвучало, кстати, на прошедшей в прошлом году в Москве пресс-конференции для советских и иностранных журналистов, на которой речь шла о нацистских преступниках и их американских покровителях.
Дело в конце концов не в отдельных борманах, эйхманах, ясюках: Нюрнбергский вердикт остается в силе, и приговоры нацистам никто не посмеет отменить.
Важно другое. Реально живущие и здравствующие фашистские преступники, местонахождение которых отлично известно, гуляют на свободе.
Решительно осуждая двурушническую политику укрывательства гитлеровских палачей, осуществляемую прежде всего высокими инстанциями США, честные люди требуют торжества справедливости, суровой и неотвратимой кары для фашистских преступников.
Как одеть лошадь?
Первую лошадь в своей жизни я увидел очень давно, однажды утром, когда солнце только появилось над лесом и, багровое, зависло ненадолго над железнодорожным мостом. Тогда мы, городские мальчишки, бежали лугом к реке. Все было для нас в диковину: и стога сена, и огороды, и длинные журавли-колодцы... и лошадь.
Она стояла над самым откосом, грустно склонив голову, и щипала траву. Фыркала большими ноздрями, лениво хлопала себя хвостом по бокам. На ней не было алой попоны или золотого седла, как у лошадей в кино. Но она была настоящая. Живая. Первая лошадь в моей жизни...
Я вспомнил эту картинку из детства, когда подходил к зданию Опытного завода конно-спортивного инвентаря. Завод этот находится в Москве, недалеко от Белорусского вокзала. Это единственное в своем роде предприятие: кроме него, конским снаряжением никто, похоже, больше не занимается. Согласитесь, экзотично уже то, что в наше машинное время по-прежнему нужны шоры, седла, подпруги...
Впрочем, не по-прежнему, конечно, но нужны. Кто станет сегодня седлать коня, чтобы до работы добраться? Правда, сейчас про лошадь вспоминают все чаще и чаще. Оказывается, сельский быт без нее невозможен. И в спорте она нужна.
А в кино? Да в каждом втором фильме!.. Вот и шьют на Опытном заводе конское платье. И обувь. Шьют, используя новейшие достижения техники — прессы, сложные станки и механизмы. Но меня не интересовали цех гальванопластики и автоматизированные линии. Хотелось увидеть, как живет в наши дни ремесло старых мастеров — седельщиков, хомутчиков, шорников.
Знакомство с заводом началось со склада. Повсюду — стопы огромных пластов кожи. Аккуратно сложенные, до потолка. Всех видов выделки — сыромятной, чуть сыроватой и грубой, бугристой, шершавой, как наждачная бумага, и гладкой, будто полированной. В два-три пальца толщиной и тончайшие — с волосок. Кожи, кожи... Даже воздух здесь пропитан терпким запахом кожи.
Со склада листы увозили в закройный цех. Здесь, в сущности, и начинается путь простого куска сыромятины к изящному седлу или уздечке. В цехе — станок. Закройщики сказали:
— Седла, к примеру, тачать — работа, конечно, не ювелирная, но и топорной ее не назовешь. Она рук требует. У нас — другое. Кроить кожи вручную — дело сложное. И долгое. Вот и пользуемся станком...
Я смотрел, как большой кожаный лист растянули и положили на стан. Пропустили через вал с колесиками. Каждое такое колесо — а их штук двадцать,— врезаясь в лист, кроит его на ремешки, аккуратно и быстро. Срез ровный, как бритвой прошлись.
— Такие машины да древним кожемякам — хлопот бы не знали...— Закройщик отложил нарезанные ремни в сторону и пошел за новым листом.
Из закройного цеха заготовки передают тем, кто делает крылья для седел — ленчики. И здесь сразу натыкаешься на кипы войлока и поролона.
— Эти материалы идут на изготовление потников. Ведь седло, если положить его сразу на спину лошади, не постелив предварительно потника, может стереть ее в кровь. Потник для лошади, все равно что майка и носки для человека. Без этого не обойтись,— объясняли мне мастера.
В этом же цехе делают скребки и щетки — предметы конского туалета. Щетки грубые, трехслойные, если уж очень запачкается конь, то мягкая щетка грязь не возьмет.
Но главная забота тех, кто работает в этом цехе,— седельные крылья. Без ленчиков не получится седла. Делают их из фанеры — мягкой, податливой, но которая не крошится и не расслаивается. Материал подбирают надежный, чтобы не подвести ни наездника, ни лошадь. Когда я увидел штабеля крыльев, мне показалось, что я попал на фабрику музыкальных инструментов — так похож ленчик на лиру. Натяни струны и играй...
В другом цехе, у хомутчиков, не слышно стука закройного станка. Тихо, как в операционной. И у каждого на столе — множество инструментов: иглы-«цыганки», шило, ножи.
Владимир Антонович Шиманский как раз начинал делать хомут. Две полые фанерные дуги он набил сеном. Потом каждую в отдельности начал обшивать кожей. Стежок к стежку — медленно, кропотливо, тщательно — чтоб не порвалась нитка, не лопнул шов, не разъехались в разные стороны дуги. Хомут, похожий на большие черные клещи, отставлен в сторону. Можно приниматься за следующий.
Я смотрел на мастера, склонившегося над деревом и кожей, и все время хотел спросить — как он пришел на завод? Почему избрал именно эту профессию?
Владимир Антонович, словно почувствовав мой интерес, начал рассказывать сам:
— Когда-то, в тридцатые годы, в Москве построили шорно-экипажную фабрику. Дали ей имя Буденного. Стали шить там конскую одежду — седла, уздечки, ногавки, шоры, хомуты. Пришел туда мой дед... Он ремесло свое знал и любил, был настоящим мастером. Вслед за ним на фабрику пришла моя мать, дядя. А потом и я, когда мне шестнадцать стукнуло. Так и работаю хомутчиком уже двадцать лет...
«Он был настоящим мастером»,— сказал Шиманский. При этих словах я подумал, что в руках деда Владимира Шиманского жило, наверное, умение его предков. Ведь мастеров, работающих на лошадь, во все времена на Руси было немало. Ремесло это очень древнее, и главные элементы конской одежды — седло, подпруга, узда — появились скорее всего тогда, когда человек начал использовать лошадь в хозяйстве и в военном деле.
В России в начале XVII века были созданы конюшенные слободы — поселения шорников, седельников, хомутчиков. В 1496 году в Москве открывается Конюшенный приказ (в конце XVI века он был учрежден официально). Во главе приказа стоял конюший боярин с помощником — ясельничим. В ведении конюшего боярина находились царские конюшни, конское снаряжение, целый штат служащих — конюхи, стременные, стряпчие. В XV веке под Москвой был построен первый конный завод — Хорошевский, и при нем — мастерские по изготовлению конского снаряжения. С тех пор строительство таких заводов началось по всей стране...
— Вообще-то приходится не только хомуты делать,— прервал мой мысленный экскурс в историю Владимир Антонович. Он нагнулся, достал из-под стола два ремешка и начал вязать какой-то замысловатый узел. Поглядел на меня, улыбнулся.
— Вот,— кивнул он на ремни,— начинаю троечную упряжь. Заказ ВДНХ.
Владимир Антонович подсел поближе к столу и, как заправская кружевница, стал плести ремешки, соединяя их сложным узором.
Последний, и, пожалуй, самый большой, цех завода — седельный. Здесь же находится и конская обувная фабрика. Да, именно обувная фабрика. И делают там не подковы (подкова — это не обувь, она коню в облегчение, чтобы копыта не испортить), а ногавки — конские ботинки.
— У лошадей как у людей,— рассказывает мне Полина Ивановна Воробьева — ветеран завода,— одних ботинок тридцать два наименования. И все разные. Для верховых лошадей — одни, для скаковых — другие, для тех, кто на бегах качалки возит,— третьи.
Полина Ивановна — лошадиный сапожник. На столе у нее швейная машина с толстой иглой, в мокрых полотняных мешочках — пряжки, вшитые в кожаные ремешки.
— Мешок мокрый, чтобы кожа на сгибах не лопалась,— поясняет она и тут же берет ремешок, сгибает его, пропускает в петлю другой и соединяет их.
— Вот и готов запряжник. Необходимая вещь для ногавки. Как подошва...
Она отложила запряжник и пододвинула к себе деревянную колоду с круглой небольшой ложбинкой посередине. Из-под стола достала кругляшок влажной сыромятины, положила на ложбинку.
— Сейчас я скупор делаю. Вообще он скальпером называется. А мы привыкли — скупор и скупор. Это чашечка такая для сустава — предохраняет ноги рысаков от ушибов.
Она подвигает к себе болванку, берет увесистый молоток и — стук! стук! — выдалбливает из кожи выемку. Кожа поддается медленно, нехотя. Раз сто, наверное, приходится опустить молоток, прежде чем из вытяжки (так называется эта заготовка) получится скупор-скальпер.
Перед тем как уйти с завода, я решил заглянуть к директору — попрощаться и поблагодарить.
В его приемной сидел мастер, которого я видел в одном из цехов. Он задумчиво разминал папиросу, потом повернулся ко мне:
— Не получилось что-то с кнутами. Заказчик доволен, а мне не нравится. Придется снова пробовать. Что такое, казалось бы, кнут, а не поверите — сплести его умение нужно. Да что умение — это почти искусство!
Я поверил. Ведь я только что видел, сколько труда и вкуса нужно приложить мастерам, чтобы одеть лошадь.
Чикагский вариант. Флетчер Нибел, Чарлз Бейли
Марк Дэвидсон оглядел себя в зеркале, поправил галстук и сел в кресло под торшером. Едва он достал из чемоданчика бумаги и пробежал их глазами, как послышался тихий стук.
— Ты, как всегда, точен, Гэс,— сказал Дэвидсон, впуская гостя. Было 3 часа 47 минут утра.
— Никаких рукопожатий, Марк,— заявил тот, видя протянутую руку.— Я — человек слова.
Они были почти ровесниками, и оба занимали высокие посты. Дэвидсон, президент «Юнивесл фордж», зарабатывал сто тысяч в год, Мэгуайр получал шестьдесят тысяч в виде зарплаты от профсоюза ракетостроителей и по своему усмотрению распоряжался кассой и пенсионным фондом организации. Как-то раз ему довелось крепко повздорить с Дэвидсоном после двадцатисеминедельной забастовки сотрудников фирмы «Юнифордж», требовавших повышения зарплаты. Дэвидсон был вынужден пойти на уступки из страха потерять выгодные контракты. Однако профсоюз не устраивали размеры надбавки, которую выплатила фирма, и Мэгуайр, объявив Дэвидсона сквалыгой, поклялся не подавать ему руки до тех пор, пока не истечет срок трудового договора. Слово свое он держал.
Они уселись друг против друга и принялись потягивать сок, глядя на мирно спавший за окнами Чикаго. Наконец Дэвидсон расправил листки, которые держал в руках, и сказал:
— Гэс, судя по пресс-конференции, Манчестер зарится на наш хлеб с маслом.
— Точнее, на мой хлеб и твое масло, Марк.
— Если честно, то я не на шутку струхнул,— продолжал Дэвидсон.— Никак не ожидал услышать от Чарли что-либо подобное. А ты?
— Тоже. Еще недавно я склонялся на его сторону. Но Чарли — человек президента, и, может быть, гроза идет из Белого дома.
— Ничего не понимаю,— посетовал Дэвидсон.— Не могу поверить, что Стюарт готов заморозить строительство баллистических ракет. Будь так, он не заключил бы контракт на «Дафну».
— Здесь нет никакой тайны, Марк,— пожав плечами, проговорил Мэгуайр.— Мне лично кажется, что Манчестер — один из тех правдолюбов, у которых что на уме, то и на языке. Такие люди могут быть опасны.
— Опасны — это верно.— Дэвидсон ткнул пальцем в газету.— Вон коммунисты уже превозносят его до небес!
— И это выйдет ему боком на съезде.
— Как бы нам повернее раздуть дело с заметкой?
— Пожары вроде этого разгораются сами по себе,— ответил Мэгуайр.— Надо только раструбить об этом на случай, если кто-то еще не в курсе.
— Взгляды Манчестера опасны не только из-за отношения к нему коммунистов,— задумчиво сказал Дэвидсон.— Этот человек может нанести вред нашей обороне.
— И в особенности фирме «Юнифордж»,— ядовито вставил Мэгуайр.
— Не без этого,— ответил президент фирмы, пытливо глядя на собеседника.— Меня, естественно, заботят личные интересы. Как, впрочем, и тебя. Кто он такой, этот Чарли Манчестер, чтобы ставить все с ног на голову!
— Я тебя понимаю.— Мэгуайр улыбнулся.— Думаю, сейчас нет смысла касаться морального аспекта: для нас обоих это не имеет никакого значения. Я уже обдумывал, что можно сделать, да и ты, верно, тоже ломал над этим голову?
— Манчестера надо побить.— Мэгуайр уже не улыбался.— Еще вчера это казалось гиблым делом, но теперь у нас есть шанс, если только мы не наделаем ошибок. Причем от тебя зависит гораздо больше, чем от меня. Здесь тридцать три моих делегата, и все они проголосуют за Робертса, но этого мало, Марк. Самое большее, что я смогу наскрести,— это полсотни голосов. На республиканском съезде пятьдесят делегатов — почти ничего, сам знаешь.
— Стало быть, обрабатывать делегатов придется мне?
Мэгуайр кивнул.
— Твоя правда, Гэс,— согласился ракетный магнат.— От профсоюзов на республиканском съезде толку что от козла молока. Другое дело — большой бизнес. Бьюсь об заклад, что один только проект «Дафна» сулит деньги трем, если не четырем сотням делегатов. Так или иначе, но многие хотели погреть руки на этом!
— Прибавь сюда еще держателей акций и банкиров,— напомнил Мэгуайр.
— Я уже думал об этом по дороге сюда,— сказал Дэвидсон, доставая из кармана конверт.— Вот данные об одном делегате от Нью-Джерси. Он симпатизирует Манчестеру, но это его дело. До поры до времени. Я о другом. Этот парень — партнер одной солидной адвокатской конторы. А главный ее клиент — «Оглби и Сэмпсон» — гигант электроники. Сейчас это предприятие занято производством одной детальки для инерционной системы наведения ракет. Фирма — наш поставщик. Что, если кто-нибудь из моих ребят попросит Джерри Сэмпсона поднажать на адвокатскую контору, где работает этот самый делегат?
— Именно так я и думал строить дело,— согласился Мэгуайр.— Разиня Манчестер даже и не поймет, откуда обрушился удар.
— Есть тут одно «но»...
— Знаю: нам понадобится целая армия, если мы хотим успеть до четверга обработать по этой методе всех делегатов. Даже до среды... Надо нажать на эту компанию хотя бы за сутки до голосования.
— Возможно, удастся облегчить задачу,— произнес Дэвидсон.
— Каким образом?
— Робертс звонил мне в Лос-Анджелес.
— Вот даже как. Чего он хотел?
— Сперва все ходил вокруг да около, спрашивал, как я расцениваю высказывания Манчестера о ракетах. Потом прочел мне свое заявление для прессы. Впечатляет...
— Да, я видел его в вечерней газете.
— Ну вот, а под конец он сказал, что если кто из друзей — а он, похоже, числит и меня среди них, о чем я до его звонка ни сном ни духом не ведал,— захочет ему помочь, то у людей Робертса найдутся отличные досье на делегатов. «Доскональные», как он выразился.
Мэгуайр и бровью не повел.
— Ни одна организация, ведущая кампанию, не обходится без картотеки с данными о выборщиках,— равнодушно сказал он.— От этих «досье» чаще всего никакого толку: там содержатся обычные сведения о месте жительства, коллегах по кампании и о том, на чьей стороне был делегат при первичном голосовании.
— И все-таки, я думаю, не мешает взглянуть на эти материалы,— возразил Дэвидсон.— Глядишь, и своими силами что-нибудь нащупаем. Строго между нами, Гэс: надо подергать этих людей за верную ниточку.
— Согласен.— Мэгуайр встал и потянулся.— Начали.
— Номер первый: Генри Килгор, Коннектикут.
— Сроду не слыхал. Валяй дальше.
— Номер второй: миссис Эдвард Флаэрти...
— Стоп! Я знаю ее мужа. Владелец агентства грузовых перевозок. Учился с ним в Колумбийском университете.
Поделиться книгой: