Помоги проекту - поделись книгой:
И все же на Западе узнали о работах Цераского и Белопольского. 19 августа 1887 года в городке Юрьевце на Волге наблюдалось редкое астрономическое явление — полное солнечное затмение. Туда прибыла экспедиция Московской обсерватории во главе с А. А. Белопольским. Вместе с ним приехали молодой ассистент П. Штернберг и зарубежные ученые: немецкий астроном Г. Фогель и бельгиец Ж. Нистен.
Несмотря на облачность, наблюдения прошли успешно. А через месяц в бельгийском журнале «Сьель э терр» («Небо и земля») появилась заметка Нистена, в которой сообщалось об измерениях высот серебристых облаков, проведенных Цераским и Белопольским. Но Нистен не уточнил, в каком году были выполнены эти измерения, а Иессе решил, что речь идет об измерениях 1887 года. И в течение многих лет приоритет в измерении высоты серебристых облаков приписывался ему, хотя Цераский и Белопольский сделали это на два года раньше...
Но что собой представляли самые высокие облака земной атмосферы? Какова их природа? Почему их не видели раньше?
Первая гипотеза происхождения серебристых облаков — вулканическая. Ее высказал в 1887 году известный немецкий физик Фридрих Кольрауш (впоследствии — иностранный член Российской академии наук). Он напомнил, что 27 августа 1883 года произошло катастрофическое извержение вулкана Кракатау, при взрыве которого в воздух было выброшено около 35 миллионов тонн мелкораздробленной массы. В течение почти двух лет наблюдались оптические аномалии, связанные с этим извержением: светлые зори, кольцо Бишопа, уменьшение прозрачности атмосферы, поляризационные аномалии. Серебристые облака появились к концу этого срока. Кольрауш полагал, что они состоят не из пыли, а из капелек или кристаллов, которые сконденсировались из водяных паров, выброшенных при извержении и попавших в высокие слои атмосферы с низкой температурой.
Вулканическая гипотеза не выдержала испытания временем. Анализ световых аномалий после крупных извержений в различное время вулканов Мон-Пеле, Катмаи и других, проведенный группой советских ученых во главе с профессором Н. В. Васильевым, показал, что эти два явления не связаны друг с другом.
Над далекой Тунгусской тайгой взорвался, не долетев нескольких километров до земли, грандиозный метеорит. Внимание астрономов в первую же ночь — 30 июня 1908 года — привлекло необычное свечение неба, мешавшее их наблюдениям. Наблюдалось оно по всей Европе, вплоть до Англии. Но никто из астрономов не догадывался о причине свечения неба.
Тогда же, начиная с 30 июня и в течение нескольких ночей, Уильям Деннинг в Англии, Эрнест Эсклангон во Франции, Макс Вольф в Германии, Д. О. Святский в России наблюдали яркие серебристые облака. Но только через 18 лет появились первые попытки связать их появление с Тунгусским метеоритом. Сначала было высказано робкое предположение о возможности связи светлых ночей и серебристых облаков с падением Тунгусского метеорита. Затем эту идею развил известный исследователь метеоритов Леонид Алексеевич Кулик. «Являясь, с моей точки зрения,— писал он,— продуктами остывания возогнавшихся при полете метеоритов газов, эти облака в своем зарождении отвечали многочисленным пунктам обильных в этот период падений метеоритов и лишь затем, расплываясь, образовали мощные, может быть, даже слившиеся из отдельных участков экраны, которые и отражали с высоты 80 километров лучи зашедшего уже Солнца».
Но что означали «обильные в этот период падения метеоритов»? В конце июня 1908 года в Киевской губернии упал метеорит Кагарлык весом в два килограмма. Некоторое время Кулик считал его осколком Тунгусского метеорита. Потом от этой мысли пришлось отказаться. Но она подсказала ему другую: он предположил, что не только падения метеоритов, но и влет в нашу атмосферу обычных метеоритов может приводить к образованию серебристых облаков.
Метеорно-метеоритная гипотеза происхождения серебристых облаков стала популярной среди астрономов и вскоре вытеснила вулканическую. В самом деле, мощные извержения вулканов — события редкие, а метеоры падают постоянно.
...Но перенесемся уже в 1936 год. Для наблюдения редкого небесного явления — полного солнечного затмения 19 июня — в местечко Сагарчин, на юге Оренбургской области, прибыла экспедиция Московского отделения Всесоюзного астрономо-геодезического общества. Состав ее был исключительно молодежным. Даже начальнику, уже известному в то время исследователю метеоров Игорю Станиславовичу Астаповичу, исполнилось тогда всего 28 лет. А самый молодой участник едва достиг 16-летнего возраста. Готовили приборы, тренировались быстро перезаряжать кассеты с пластинками — ведь нужно было уложиться за те 117 секунд, что должна длиться полная фаза затмения. Вечерами наблюдали небо. И вдруг за два дня до затмения Астапович заметил у горизонта яркие серебристые облака. Он показал их другим участникам экспедиции, объяснил, что это такое. Двум из молодых астрономов — Геннадию Затейщикову и автору этих строк (нам было тогда по 18 лет) — серебристые облака, что называется, запали в душу. После возвращения в Москву мы стали усердно их наблюдать, фотографировать... А дальше под руководством Астаповича приступили к основательной обработке своих наблюдений, вычислили скорости движения серебристых облаков. И обнаружили новое явление: в течение одной ночи направление движения облаков менялось, они двигались как бы по дугам. Циклонические движения в зоне серебристых облаков!
Но и это было далеко не все. По наблюдениям на обширной территории Советского Союза — в Сибири такие наблюдения организовал другой энтузиаст, метеоролог Орест Васильевич Деминев,— были определены площади облачных полей — десятки и сотни тысяч квадратных километров; выявлено преимущественное движение облаков на запад и никогда — на восток; определены интервалы между «гребешками» — тонкими полосками, как бы грядами, напоминавшими гребни волн... Пройдет четверть века, и другой энтузиаст, Н. И. Гришин, докажет, что это действительно волны в атмосфере.
В ночь с 20 на 21 июня 1950 года в Москве, выйдя на шоссе в районе Лосиноостровской, я увидел на горизонте яркие серебристые облака. И обрадовался им как старым друзьям. Вынул записную книжку, немедля принялся зарисовывать, вести записи. Какая тонкая структура! Совсем как у перистых облаков. Может, метеорные частицы служат только ядрами конденсации для намерзания на них кристалликов льда?
За решение задачи взялся специалист по исследованию верхних слоев атмосферы Иван Андреевич Хвостиков.
Он рассуждал так. Серебристые облака образуются в тонком слое от 75 до 88 километров. Значит, там и только там есть условия для их образования? Метеорная гипотеза такой детали не объясняет — ведь испарение и распыление метеоров начинается много выше. А как быть с конденсацией водяного пара в кристаллики льда? Она может происходить лишь, когда давление, создаваемое паром, превысит упругость насыщенных паров при определенной температуре. Что упругость пара быстро падает с понижением температуры — знает всякий. Тому пример — образование инея в холодные ночи. А новые измерения температур в верхней атмосфере четко указывают на минимум температуры на высоте 82 километра.
Но это же и есть средняя высота серебристых облаков! Ученый сделал расчеты, построил графики. Получалось, что условия для конденсации облаков есть только в тропосфере (где образуются обычные облака) и в тонком слое мезопаузы, где и наблюдаются серебристые облака. Работа Хвостикова в начале 50-х годов наделала много шуму. Скептики возражали: «Откуда на такой высоте может взяться водяной пар? Да и температуры там не очень низкие: И. А. Хвостиков принимал температуру 220 градусов Кельвина, а американская модель атмосферы дает 240 градусов — при такой температуре вряд ли возможна конденсация пара в ледяные кристаллы».
В 1957 году начались международные исследования по программе Международного геофизического года (МГГ). Среди других задач ставились и ракетные исследования верхней атмосферы, и наблюдения серебристых облаков разными методами. Впервые были поставлены специальные фотометрические наблюдения облаков с нескольких станций, проведена замедленная киносъемка для изучения динамики облаков.
Вскоре были опубликованы результаты большой серии советских ракетных экспериментов, проведенных Институтом прикладной геофизики АН СССР под руководством Веры Викентьевны Михневич. Они показали, что с июня по сентябрь в средней полосе европейской части СССР, то есть там и тогда, когда наблюдаются серебристые облака, на высотах 80—85 километров наблюдается четкий минимум температуры — 154 градуса Кельвина! Получалось: именно летом и именно в средних широтах.
В августе 1958 года в Москве проходила V Ассамблея Специального комитета по МГГ. В рамках этой ассамблеи был организован симпозиум по серебристым облакам. С основным докладом о природе серебристых облаков выступил профессор И. А. Хвостиков. Известный немецкий астроном Куно Гофмейстер защищал метеорную гипотезу. Американские геофизики привели ряд возражений против существования ледяных кристалликов на такой высоте: по их расчетам под действием солнечных лучей они должны быстро испаряться. Автор этих строк привел данные, объясняющие с позиций ледяной (конденсационной) гипотезы сезонный и широтный эффекты появления серебристых облаков — только летом и только в средних широтах, а также гипотезу о роли метеорных частиц как ядер конденсации. До ее подтверждения тогда оставалось четыре года...
Материалы дискуссии были опубликованы в советской и зарубежной печати. Но, пока они готовились к печати, я успел произвести некоторые расчеты теплового режима ледяных кристаллов на уровне 80 километров. Удалось доказать, что лед может существовать на этой высоте. Маленькие ледяные кристаллики, размером всего в несколько микрон, а то и в долю микрона, практически прозрачны для лучей Солнца. Основное действие на них производит не Солнце, а тепловое излучение земной поверхности. И они не испаряются.
Тогда откуда же на таких высотах берется водяной пар? Измерения его концентрации с помощью приборов, установленных на ракетах, давали противоречивые результаты. Тогда сотрудники Центральной аэрологической обсерватории сконструировали новый, более чувствительный прибор. Несколько раз он запускался на высоты 70—90 километров и показал там достаточно высокую влажность для возможности конденсации пара.
Итак, пар на 80-километровой высоте есть. Но откуда он там берется? Поднимается из приземных слоев воздуха за счет его динамического перемешивания? Или... частично заносится с солнечным ветром?
Всем известно, что от Солнца во все стороны, в том числе и к Земле, непрерывно летит поток быстрых частиц — солнечный ветер. Конечно, молекул водяного пара в нем нет. Зато есть атомы водорода, самого распространенного газа на Солнце и в природе вообще. Так, может быть, эти атомы соединяются в верхних слоях атмосферы с атомами кислорода и образуют водяной пар и гидроксил?
После дебатов и симпозиумов многочисленные запуски ракет в СССР и за рубежом точно подтвердили: водяного пара на высоте 80 километров достаточно для образования там серебристых облаков.
...Интерес к природе серебристых облаков не пропадает. Пожалуй, стал даже пристальней. Исследуют их оптические свойства: характер рассеяния ими солнечных лучей, свойство поляризовать свет и многое другое. Так, научными сотрудниками Томского университета замечены серебристые облака в момент полной фазы затмения — первый случай наблюдения серебристых облаков во время затмения Солнца.
Конечно, далеко не все изучено в «приземных» серебристых облаках. А что говорить о нечто подобном на Марсе, Венере, Сатурне...
Город белых парусов
Оказывается, попасть в средневековье очень просто. Достаточно сделать несколько десятков шагов по каменному, с мраморными балюстрадами мосту, который когда-то был деревянным и под скрип цепей поднимался, обнажая глубокий ров с темной морской водой, как за спиной останется говорливая площадь Пилс с сидящим под кипарисом скучающим художником, и из напряженного двадцатого века попадаешь в седьмой. Эмоциональные, экспансивные итальянцы называли этот город жемчужиной Адриатики. Бернард Шоу, увидев его, воскликнул: «Рай на земле!» Югославский искусствовед Иван Раос не сомневался, что город — «славянская Венеция» по архитектуре и «славянские Афины» — по культуре. Сами же его жители скромно говорят, что их город ни с чем не сравним!
Таков он, Дубровник, в далеком прошлом смело вступавший в спор с «королевой Адриатики» Венецией и жестоким. Стамбулом.
Я невольно вздрогнул, встретившись с суровым взглядом застывшего в глубокой нише старца с посохом. «С какими помыслами входишь в город?» — словно спрашивает он. Еще шаг — и, кажется, из-за щербатого угла выскочат замешкавшиеся стражники и, грозно скрестив алебарды, простуженно окликнут: «Пропуск!» Выхожу на белую мраморную улицу, продуваемую солоноватыми морскими ветрами, истертую тысячами подошв.
Идешь по Дубровнику, и такое ощущение, словно находишься на огромной сцене, где вот-вот должно начаться какое-то представление. Так и приходит на память высказывание неутомимого путешественника, мастера парусных дел Яна Стрейса: «...на всем земном шаре нет другого города... где проявило себя столько знаменитых зодчих, живописцев и ваятелей, поэтому здесь так много великолепных дворцов, церквей, произведений искусства, картин и тому подобное, вызывающее изумление».
Словно белые паруса, вокруг дома. А вдобавок ко всему шум ударяющейся о скалы волны, морской ветер постоянно напоминают об Адриатике. Мускулистое море ворочается совсем рядом. И когда из ослепительного дня попадаешь в полумрак морского аквариума, это не кажется чем-то невероятным. Под каменными сводами — зеленоватые полутона, словно опускаешься на морское дно. Потрескивает неоновая лампа, слышен звук воздухонасоса. За огромными толстыми стеклами вольно чувствуют себя морские обитатели: зубастые мурены, медлительные десятикилограммовые морские окуни. Злобно поглядывает оплывший парафиновый осьминог, над разбитой узкогорлой амфорой мельтешат пурпурные асцидии, розовые морские перья. Оглядываюсь. Посетители переговариваются шепотом. Подхожу к огромному аквариуму, и в глаза брызжет разноцветная радуга.
— Что это? — в изумлении спросил я стоявшего рядом парня.
— О, русский! — обрадованно произнес он.— А я был у академика Ковалевского!
Он так и сказал: «У академика Ковалевского». Познакомились. Оказалось, Мирко Миланович — служитель музея-аквариума. И, отвечая на мой вопрос, пояснил:
— Это коралловый риф, он из Красного моря.
Мирко водил меня по музею и рассказывал о том, как в Дубровник заходило научно-исследовательское судно «Академик Ковалевский» Севастопольского института биологии южных морей и экипаж приглашал в гости югославских коллег.
Кончался рабочий день, и Мирко, закончив свои дела, вызвался проводить меня. Вечерний Дубровник... Пылающие неоном вывески. Музыка в кафе. На улицах шумная молодежь.
Вот прошла мимо стройная девушка в полотняном, расшитом цветными узорами платье. Талия перехвачена узеньким полосатым пояском. Заметив мой взгляд, Мирко улыбнулся:
— Она местная, черногорка. Оденься она, как все, в джинсы с броской эмблемой, пожалуй, и не выделялась бы так среди остальных, а тут...
Я обратил внимание, что на девушку действительно заглядывалось немало прохожих.
Мирко предложил зайти в кафе. Мы сели за столик, и к нам тут же подошла официантка. Случайно я обратил внимание на барельеф.
— Что это?
Мирко тут же пояснил:
— Сидящая на троне молодая женщина олицетворяет наш город. Видите — ее трон в опасности. С одной стороны крылатый лев — герб Венеции, а с другой — дракон — герб Турции. И лев и дракон готовы к нападению.
Да, кто только не стремился завладеть городом: воинственные римляне, иллирийцы, норманны, арабы-сарацины. И только благодаря военному искусству, умелой дипломатии Дубровник оставался относительно независимым.
Нам принесли две чашечки ароматного черного кофе и ломтики маслянистого сыра.
— Сыр на оливковом масле,— сказал Мирко.— Его привозят с моей родины — Черногории.— И, заметив мою улыбку, спросил:
— Я что-то не так сказал?
— Нет-нет, просто я подумал, что ты должен быть именно из Черногории. Я был там, видел ваш народ. — Ты был в Црна Гора?!
Черногория...
Историческая судьба маленького народа, уходившего в горы, чтобы сохранить свою свободу, с давних пор связана с Россией.
Черногорский владыка Данила побывал в загадочной для него Руси у Петра I. Очаровал его любознательный царь стремительностью вникать во все самому, «чтобы дела не проронить». Долгим и оживленным был разговор Данилы с царем, у которого он нашел моральную, материальную и военную поддержку.
Шли годы, и в свой предсмертный час владыка завещал черногорцам крепить дружбу с Россией и грозил страшной карой тем, кто нарушит эту заповедь. И другой правитель Черногории, возведенный в сан архиерея, Петр Негош, остался верен этому завету. В его доме за толстыми стеклами массивных шкафов я увидел золоченые корешки книг: «Житие Петра Великого», сочинения Ломоносова, Карамзина. Поэтому в произведениях Петра Негоша встречаются русские слова, которыми он стремился обогатить язык черногорцев. Петр Негош умер в возрасте тридцати восьми лет. Последние его слова были такими: «Любите Черногорию и свободу...» Он завещал, чтобы его похоронили на вершине Ловчена, откуда видна вся Черногория. Но в год смерти Негоша в горах бушевали неистовые грозы, обильный снег завалил склоны, занес дороги. Черногорцы похоронили своего вождя в Цетинье. Но, выполняя его волю, позднее перенесли останки на вершину Ловчена.
Мне посчастливилось быть в Цетинье в доме, где жил Негош. Не назовешь просторными покоями монашеские, вырубленные в скалах кельи-комнаты. На стенах — ятаганы с выложенными серебром рукоятками, пистолеты, сабли. Сверкая, свисает крест священнослужителя. Быть может, он постоянно напоминал Негошу о том дне, когда его торжественно принимали в Венеции и служитель собора протянул для целования не сам крест, а цепь от него. Наклонился было владыка, но тут же отпрянул, вскинув гневный взгляд: «Черногорцы цепей не целуют!»
Под стеклом рабочего стола хранится письмо Петра Негоша в «Общество русской истории и древностей российских», избравшее его своим почетным членом. Вот отрывок: «Благодарю Москву за внимание, за то, что она вспомнила о своем искреннем поклоннике, обитающем на краю славянского мира; за то, что не забыла атома, но атома, который ей принадлежит по всему,— атома, который ураганами времени занесен на страдания, в среду чужих! О, сколь Москва восхищает меня!... Как усладительно внимание Москвы для души, пылающей пламенем величия и гордости славянской! Я ее преданный сын, я ее поклонник...»
— А ведь только благодаря Петру Негошу Черногория добилась выхода к морю,— дополняет Мирко.— Вы видели Которскую бухту?
— Это просто сказка. Оттуда только открытки посылать.
Мирко засмеялся.
— А я-то думаю, почему мой друг из Котора только и шлет открытки, а не письма.
Котор — самый тупик бухты. Город любуется своим отражением в воде. На спокойной глади ее — островки с маленькими церквушками, домиками. Говорят, один из островов образован на затонувших кораблях. И каких только судов не было в этой бухте!.. Об этом рассказывают экспонаты здешнего музея.
Лишь только открыл тяжелую дверь, как почувствовал на себе пристальные взгляды гордых мореплавателей, которые смотрели с огромных полотен. Кругом расставлены макеты шхун, фелюг, барок, быстроходных клиперов. Можно погладить шершавые бока каменных пушечных ядер, заглянуть в темный зев пушек. За стеклами — рукописи прошедших веков, свитки грамот вольных городов Котора и Дубровника. Останавливаюсь перед огромной картиной. Кажется, где-то встречал репродукцию с нее. Но где? С трудом разбираю надпись: «Русские бояре учатся по велению царя Петра Великого мореходному делу у Мартиновича». Так вот они, царевы посланцы! Вглядываюсь в лицо бывалого моряка Маро Мартиновича. Он сосредоточен, смотрит на одного из своих учеников. Они в меховых шапках, шубы подпоясаны кушаками. На столе разложены карты, компас, мореходные приборы.
Вряд ли думал неизвестный художник, что через века будут благодарить его за то, что он увековечил будущих капитанов нарождающегося русского флота. Борис Вракин — «пасынок царя», три брата Голицыны — Петр, Дмитрий, Федор. Андрей Репин. Владимир Шарометьев, видимо, Шереметьев...
«Скудота в начальных людях» для армии и флота, в кораблестроителях и в других специалистах заставила энергичного Петра I посылать своих людей учиться в другие страны.
С давних пор Которская бухта была пристанищем многих судов. Вошел сюда и флот адмирала Сенявина, и русские моряки вместе с черногорцами освободили город от австрийцев и французов.
Позже, когда французский генерал Мармон в разговоре с Петром Негошем неодобрительно отозвался о русских, владыка Черногории тут же перебил его:
— Прошу, генерал, не трогать моей святыни и знаменитой славы величайшего народа, которого и я тоже — верный сын. Русские — не враги наши, но единоверные и единоплеменные нам братья...
Уроженец города Пераста, что расположен всего в нескольких километрах от Котора, адмирал Матия Змаевич, командуя одной из эскадр русского Балтийского флота, показал истинный героизм и военное искусство при Гангутской битве. Сам Петр Великий наградил адмирала боевым знаменем.
Если Мандельштам назвал дуб «козырем леса», то маслины можно считать деревьями страданий и мук. Издали их ветви напоминают застывшие на миг взрывы с разбросанными во все стороны комьями земли. Смотришь на ствол, видишь наплывы, извивы, перекруты. Да, труден путь корней к живительной влаге, что дарует скупая черногорская земля.
Я тронул веточку оливы и почувствовал ее пластичную упругость. Она словно стремилась вырваться на волю.
В Черногории к маслинам относятся почтительно. В музее Котора имеется свиток, гласящий о том, что посадившему дерево выдается золотой цехин. Существовал даже закон: юноша не имел права жениться, пока не посадит несколько маслин. Поэтому нет ничего удивительного, что самое старое дерево, которому более двух тысяч лет, растет в Черногории.
...И вот теперь, сидя за уютным столиком вместе со своим новым другом, пробую сыр с оливковым маслом, привезенным из Черногории.
— Вы знаете, что такое прованское масло? — поинтересовался Мирко.— Так вот, это высший сорт масла из маслин. Когда-то в Которе были русские матросы, — вспомнил Мирко историю, — их кормили очень сытно. Они удивились, откуда черногорцы берут масло. Вроде коров нет, овец, а масло есть? Им показали маслины. Матросы попробовали, сморщились и... не поверили. Пришлось знакомить их с процессом приготовления масла. Мне об этом мой дедушка рассказывал. ...Давно остыл кофе.
— А теперь я хочу показать вам ночной Дубровник,— проговорил Мирко.
Мы неспешно пошли.
— Obliti privatorum publica curate,— прочел по-латыни Мирко и тут же перевел:— «Оставьте частные заботы, служите обществу».— Потом добавил: — В этом здании собиралось вече.
Мы долго еще бродили по улочкам Дубровника, останавливаясь перед какой-нибудь скульптурой, собором. Я слушал Мирко и чувствовал, с какой любовью он передает мне историю своего народа, своего города.
Упавшая темнота возвращает напряжение. Вот прошамкал истертыми кожаными тапочками аред-алармист. Впереди через узкую улочку метнулась фигура, закутанная в черный плащ. Широкополая шляпа с высокой тульей полностью скрыла лицо. Но блеск шпаги заметен. Слышится топот ног. Кажется, что за беглецом следом вот-вот появится ночной дозор с факелами...
Был поздний час. Я простился с Мирко, и каждый из нас вновь вошел в двадцатый век. Хотя и коснулся он города, но здесь, перед его стенами, замер, удивленный былой славой и величием Дубровника. За его стенами зазвонили часы-куранты шестнадцатого века. Они отсчитывали время двадцатого.
Еще раз окинув взглядом крепость, прощаясь, я вновь увидел старца с посохом — покровителя города Дубровника — святого Влаха.
«Vade in pace» — «Иди с миром» — напутствовал он.
Нерестовые плесы Анадыря
Отчаливаем. Холодная тугая волна Анадыря гонит нас на тихий плес. Вода кристальной чистоты. Дно просматривается от берега до берега, оно словно пестрый ковер, сотканный из разноцветной гальки.
За поворотом течение нарастает, русло сжимается, вода кипит пенными гребешками. Лодки устремляются в поток. Тут не зевай, чтобы на мель не наскочить или, того хуже, чтобы под берег в кусты не затянуло. Большие и малые перекаты, опасные прижимы, зигзагообразные повороты, голые каменистые сопки, которые то удаляются от реки, то подступают вплотную,— картина меняется беспрерывно. Да и Анадырь-то беззаботно-укачивающий, то журчит звонкоголосо и весело, а то вдруг, сжатый тисками каменных глыб, грохочет и ярится.
День славный. Теплынь. Совсем не чувствуется, что находимся мы в высоких широтах, в географическом центре Чукотки, а до Полярного круга — рукой подать. Даже гнуса нет. Начни мы сплав дней на десять раньше, носа невозможно было бы высунуть из-под антикомариных сеток.
В составе нашей экспедиции пять человек. Трое ученых — сотрудники Магаданского института биологических проблем Севера (ИБПС): Ростислав Михайлович Виторовский, Вадим Сергеевич Тархов и Людмила Ермоленко. Сергей Краснопеев и я представляем Анадырскую студию телевидения. Вместе с ихтиологами мы должны проплыть на четырех лодках пятьсот с лишним километров по малоизученной реке от истоков до старинного села Маркова. Цель экспедиции — исследование ихтиофауны и подробное обследование нерестовых мест лососевых и сиговых рыб.
...Обогнув лесистый мыс, наша лодка вышла к развилке. Протоки, словно близнецы, одинаковой ширины и начинаются затяжными перекатами.
Не доходя метров семидесяти до нас, привстает Тархов, прикладывает руку козырьком к глазам, осматривается. Оценив обстановку, делает отмашку в правую сторону.
Рулим в указанном направлении. В конце переката оглядываемся. Вадим Сергеевич с Людмилой движутся следом. Успеваем также заметить, что Ростислав Михайлович почему-то размашисто гребет в левый рукав. Надеемся, что шеф не затеряется.
Плывем дальше. Протоки все равно где-то должны соединиться. Экипаж Тархова причаливает к нашему «Пеликану». Ждем Викторовского. Нас медленно несет течение.
Но вот замечаем наконец узенький и мелководный, впадающий в Анадырь рукав. Это, очевидно, тот самый, который мы ждем. Выходим на берег, топчемся на месте. Ну, так и есть! Вдали показывается высокая фигура человека. Викторовский с трудом волочит лодку... Это маленькое происшествие для нас как предупреждение: с этой рекой шутки плохи.
У подножия древней скалы устраиваем капитальную дневку.
Скала, сложенная разрушающимися андезитовыми туфами, краем вдается в реку. Скатившиеся с вершины камни преграждают путь воде. Светлые струи, ударяясь в них, убыстряют бег, рождают перекатик, за которым открывается улово. В глубине тихой заводи, на берегу — крошечный пятачок, свободный от зарослей. Как раз для двух палаток. Долго сидим у вечернего костра, коротая время в разговорах. Хотя, честно говоря, начальник экспедиции не слишком общителен: Викторовский любит ходить в маршруты один.
Ростислав Михайлович — коренной ленинградец. Ему под пятьдесят. В детстве пережил блокаду и потому знает настоящую цену куску хлеба. Долго будет помниться, как он отчитывал нас, когда на одном из привалов мы вылили в реку остатки супа.
Многие годы прожил он отшельником на Кроноцком озере на Камчатке. Описал там два вида рыб, ранее неизвестных науке. Потом защитил ученую степень кандидата биологических наук. Теперь Викторовский возглавляет в магаданском институте лабораторию по изучению популяционной биологии и биохимической генетики ценнейших пород рыб — лососевых и сиговых. Каждый год сотрудники лаборатории пять-семь месяцев проводят в экспедициях.
Поделиться книгой: