Помоги проекту - поделись книгой:
Рассказывают, что Ильич, с вниманием разглядывая снимок, задумчиво сказал:
— Будет когда-нибудь и у нас техника побогаче.
И теперь экскаватор — эта гигантская роторная машина — представляется фантастической даже нам, привыкшим к чудесам современной техники.
Техника космического века... У нее и на Земле много почетных дел. Вот у этого стального мастодонта, например, должность очень ответственная — вскрышные работы. И задача, которую ему поручили люди, под стать этому необыкновенному карьеру и той дерзости, с какой горняки подбираются к глубинным сокровищам планеты. Он, такой неповоротливый, такой тяжелый, на самом деле проворнее своих маленьких вертких собратьев — ковшовых экскаваторов; рядом с ним неутомимая работа их вдруг кажется суетливой. Как пойдет он черпать породу — четыре с половиной тысячи кубометров за смену, а то и побольше, любо-дорого посмотреть. Великан со скромным, маленьким именем «десятка».
Сегодня у «десятки» передышка: ей предстоит перебраться в новый забой. Но не такое уж это простое дело. Прежде чем двинуть машину, нужно освободить ей дорогу, отнести в сторону электрический кабель. У роторного и кабель-то великанский — похожий на толстую извивающуюся трубу. Мазур поднимается по металлическому трапу в кабину: нужно проверить, готова ли машина в путь. В кабине тихо. Неподвижны стрелки приборов, замерли тяжелые ручки управления. Внимательно, придирчиво осматривает Мазур свое хозяйство. С трех сторон к застекленной кабине подступает ночь. Сюда не долетают голоса ребят, оставшихся внизу. Мимо экскаватора медленно и, кажется, бесшумно проплывает бульдозер. Мазур поднимает голову от пульта:
— Пришел бульдозер. Сейчас ребята отключат кабель... Внимание — готово!
Последнее слово Мазур произносит уже в темноте. Мы спускаемся на землю. Тьма вокруг экскаватора сгустилась, зато стали яснее, словно приблизились, дальние огни: непрерывный поток их словно чертит контурную карту карьера.
Ревет мотор бульдозера, к которому прикреплен тросами кабель. Шестеро сильных парней встали вдоль него. Кабель оледенел, с хрустом отрывается от снега.
— Трогай! — кричит Мазур.
Впереди — бульдозер, за ним — шестеро с кабелем в руках. Иначе нельзя: зацепится кабель за рытвину с острыми, как нож, краями — может порваться.
А метель разыгралась не на шутку. Уже не колючки, а настоящий снежный град сечет лицо, холодный вихрь забирается под ватники и в рукавицы.
Наконец дорога освобождена. И вскоре в приглушенный метелью рокот ночного карьера вплетается новая нота — низкий, равномерный гул «десятки».
Мазур в кабине у рычагов. Ждет, когда Леня даст сигнал. Вот внизу, в луче прожектора, появляется фигура Лени. Он поднял руку. Мягко отводятся рычаги. Грузная машина пошла, чуть покачиваясь, словно надежный океанский пароход.
— Послушная машина, — говорит Мазур. — Теперь-то послушная, а была как необъезженный конь...
Первый роторный экскаватор на руднике вышел в забой в июне 1961 года. Это была «пятерка» — пятый по счету отечественный роторный экскаватор. Машинистом его назначили Леонида Мазура, помощником — Леонида Изотова. Все, кто был тогда в карьере, с тревогой и радостью следили за первыми шагами невиданной еще в Железногорске машины. Роторное колесо впервые тогда вгрызлось в михайловскую землю.
Но на следующий день начались неприятности. То с питателем нелады, то в ходовой части что-нибудь случится.
— Хитрая машина, не сразу в руки далась, — говорит Мазур. — Бывало, встретишь ребят на разнарядке — сочувствовать начинают. А нам с Леней это как упрек.
Сейчас те дни уже позади. И о том, как экскаватор «учили ходить», можно рассказать спокойно, с улыбкой. А тогда...
Однажды дело чуть не кончилось плохо. В тот день первый раз вели высокий забой. Стрела была поднята на 21 метр: такая высота доступна машине. Казалось, все шло нормально. Мазур просматривал у стола сменную тетрадь. Леня сидел у пульта управления и внимательно поглядывал то на показания приборов, то вверх, на стену забоя. И вдруг он увидел, как огромная глыба земли над стрелой закачалась, подалась вперед. Почти бессознательно рука рванула рычаг заднего хода. Машина дернулась, отпрянула — и вовремя: в ту же секунду многотонная лавина обрушилась на стрелу. Все потонуло в облаке грязной пыли.
Повреждения оказались не столь значительными, как представлялось вначале. Но это был суровый урок. В условиях Михайловского карьера, с его рыхлыми, насыщенными водой породами, от двадцатиметровой высоты забоя пришлось отказаться, а искать другой, свой режим работы.
Мазур и Леня работали, непрерывно изучая машину, каждую часть ее сложного механизма. Они искали эту высоту, сочетавшую высокую производительность труда и безопасность, как геологи среди тысяч образцов ищут один, нужный, драгоценный. Должен же, наконец, этот упрямец экскаватор показать, на что он способен по-настоящему!
И тот день торжества, которому предшествовали расчеты инженеров, геологов и рабочих, тот день начался с обычных коротких вопросов и таких же деловых коротких ответов: . — Высота?
— Семнадцать.
— Угол?
— Шестьдесят.
Это значило: забой ведется на высоте семнадцати метров, угол наклона стрелы — шестьдесят градусов. Леня повернул ручку — стрела вздрогнула, поползла вверх и остановилась. Мазур отвел тяжелый рычаг, огромное роторное колесо мягко повернулось и начало вращаться. Двинулась широкая лента транспортера, и там, в высоте, один из ковшей на роторном колесе бросил на нее первые комья породы. Леня стоял у пульта, смотрел, как колеблются, устанавливаясь, стрелки приборов, и ждал, что вот сейчас в ровный, здоровый гул ворвутся какие-нибудь другие звуки, Мазур сердито скажет «стоп», .готом машина затихнет, а они снова пойдут искать «больное место». Но проходили минуты, а колесо все так же деловито вращалось, лента двигалась. И Мазур сидел молча, не снимая руки с рычага, сильно подавшись вперед, как будто хотел рассмотреть каждую песчинку на уносящейся вниз и назад транспортерной ленте. Леня стоял за его спиной и так же напряженно смотрел вверх.
— Уже час прошел, — сказал, наконец, Мазур. — А ну, посмотри, сколько накопали?
Леня бросился к приборам.
— Восемьсот кубометров!
— Не может быть! Это же на «ЭКГ» надо целую смену работать!
— Все правильно. Проектная мощность нашей «пятерки».
По крыше кабины вдруг забарабанил дождь. Еще с утра небо над карьером было задернуто тучами и дождь бродил где-то рядом. Знакомый шофер, с которым Леня встретился по дороге на смену, с досадой говорил:
— Чувствую, обложной, на несколько дней. Развезет все, опять стоять придется.
Леня вспомнил этот разговор, глядя, как темнеют, начинают блестеть края ленты транспортера. Нет, им, их роторному, дождь не помешает. Пусть хоть потоп начнется. Перевалится порода с одной транспортерной ленты на другую и поедет себе дальше, прямо в отвал, за два километра. И самосвалов не нужно, и никаких тебе шоферских страданий — дождь ли, грязь ли, распутица ли. И неожиданно для себя Леня сказал вслух, поглаживая рычаги:
— Вот это техника!
И друзья улыбнулись друг другу.
И когда прошел еще час, и другой, и третий, и ничего не произошло, Мазур встал, прошелся по кабине и заявил:
— Ну вот, нам с тобой и делать нечего, придется здесь библиотеку завести.
Они не жалели комплиментов для своей строптивой «пятерки». Смена закончилась отлично, и потом было много таких смен. Их не пугали ни высокие забои (ведь теперь режим был установлен), ни низкие, и моторы экскаватора работали, словно натренированное сердце спортсмена. Где-то в тишине конструкторских бюро, в грохоте цехов другие люди вложили в экскаватор эту силу, а здесь, в карьере, вдохнули в него жизнь, научили дисциплине, закалили стальные нервы машины-исполина.
Потом, когда на Михайловский карьер прибыл второй роторный — «десятка», новую машину поручили «объезжать» Мазуру и Изотову.
Мне поведали эти рассказы на перекурах, в уютной кабине роторного, когда за толстыми стеклами гулял ветер и легкие металлические лестницы звенели, словно корабельные снасти во время шторма. Вокруг электрической печки — «козла» — сидели и курили ребята. Потом, затушив окурки, они снова спускались в морозную ночь, снова, запахнувшись поплотнее, шли с кабелем в руках за бульдозером, освобождая дорогу «десятке». И машинист Мазур, уверенно поводя рычагами, пристально всматривался в белую дорогу, по которой, мягко покачиваясь, двигалась машина, метр за метром приближаясь к новому забою. К новому рубежу ни на минуту не затихающей битвы за курскую руду.
Память енисейских берегов
Костер
Под вечер 30 апреля 1897 (Все даты даются по старому стилю.) года пароход «Святой Николай», шедший из Красноярска в Минусинск, пришвартовался и пристани Скит, что стояла у устья Филаретова ручья, неподалеку от монастыря.
По установившейся традиции, пароходы, открывавшие навигацию по Енисею, делали здесь длительную остановку. Пассажиры и команда должны были выслушать молебен «О плавающих и путешествующих».
На этот раз служба затянулась, и, когда священник в последний раз пропел свой «аминь», уже сгустились сумерки. Капитан «Святого Николая» решил задержаться в Ските до рассвета. Пассажиры, пользуясь хорошей погодой, разбрелись по берегу и разожгли костры. Как-то само собой получилось, что у одного костра обосновались купцы и золотопромышленники, у другого толпились юные монастырские послушники.
Разожгли костер и ссыльные марксисты, добиравшиеся к назначенным им местам поселения, — Ленин, Кржижановский, Старков, Енисейские берега, величавые просторы Скитского Дивногорья никогда не слышали прежде таких песен. «Смело, товарищи, в ногу», — дружно пели революционеры. «Беснуйтесь, тираны!..» Здесь же впервые услышал Ильич «Варшавянку», которую исполнил сам автор — Глеб Максимилианович Кржижановский.
Так встретили в тогдашней сибирской глуши ссыльные социал-демократы великий праздник трудящихся — Первое мая. И никто из пассажиров, сидевших неподалеку от этой маленькой группы, не думал, что слабый огонь, прыгавший по редким поленьям, войдет в народную легенду.
Жители окрестных сел из поколения в поколение передают рассказ о ленинском костре. Сегодня на берегах Енисея, неподалеку от бывшего Скита, сооружаются крупнейшая в мире Красноярская ГЭС и город гидростроителей Дивногорск. Тысячи ярких огней этих новостроек — лишь искры грандиозного костра, зажженного Ильичем.
Утром 1 мая «Святой Николай» снялся с якоря. Пароход шел медленно, подолгу простаивая на пристанях: нужно было запасаться дровами. У старожилов села Езагаш осталось в памяти, как Ленин, Кржижановский и Старков помогали матросам грузить дрова, чтобы сократить стоянку.
5 мая «Святому Николаю» преградили путь обмелевшие Сорокинские перекаты. Капитан объявил, что пароход будет стоять, пока не поднимется уровень воды. Пассажирам оставалось выбрать: ждать, пока судно сможет плыть дальше, или добираться по берегу на лошадях.
Владимир Ильич Ленин, Глеб Максимилианович Кржижановский, Василий Васильевич Старков решили заночевать на пароходе, а утром на лошадях отправиться в Минусинск. 6 мая к пристани подъехали двое дрожек. После двух часов езды экипажи поднялись на хребет Туран, откуда открылся вид на Енисей и далекие поселки. За Бузуновом с хребта Тепсей Старков и Кржижановский увидели вдали село Тесь — место своего поселения.
Путники переправились через реку Тубу на лодках, взяли новых лошадей в селе Городок и спустя три часа прибыли в Минусинск. Отсюда их пути расходились.
8 мая 1897 года Ленин выехал из Минусинска в Шушенское, где ему предстояло провести три года.
Почетный боцман Енисея
Ильичу непременно требовалось побывать в Красноярске. Но исправник, конечно, не дал бы разрешения отлучиться из Шушенского. Помогли... разболевшиеся зубы. Летом 1898 года Ленин получил согласие начальства на поездку в Минусинск для лечения. Городской врач Смирнов выдал Владимиру Ильичу справку, из которой следовало, что он, Смирнов, недостаточно сведущ, чтобы лечить зубы, и что больной нуждается в консультации врачей-стоматологов, находящихся в Красноярске.
Владимир Ильич по этому поводу написал прошение енисейскому губернатору. Ответ, содержавший разрешение на поездку, пришел не скоро. За это время Ильич уже успел забыть о зубной боли.
«Поездкой своей сюда я очень доволен, — писал Ленин из Красноярска матери, — вылечил себе зубы и проветрился несколько после полуторагодового шушенского сидения. Как ни мало в Красноярске публики, а все-таки после Шуши приятно людей повидать и поразговаривать не об охоте и не о шушенских «новостях».
Вероятно, новости, которые сообщили Ленину местные марксисты П.А. Красиков, Л.Н. Скорняков, Е.В. Степаненко, были другого рода. Побывал Ленин в городской библиотеке и в библиотеке золотопромышленника Юдина, подбирая материалы для своей работы «Развитие капитализма в России». За важными делами не забыл он и о поручениях Надежды Константиновны — сделал несколько хозяйственных покупок, в том числе приобрел теплый овчинный тулуп. Выполнил и просьбу товарища — Ивана Лукича Проминского, лодзинского рабочего-текстильщика, сосланного в село Шушенское, — купил игрушки для его детей.
Обратно Ильичу пришлось возвращаться на старинном буксирном товаро-пассажирском пароходе «Дедушка».
Двухколесный и двухтрубный «Дедушка» отличался от «Святого Николая» разве тем, что был лет на восемь старше. К сожалению, ни эти два парохода, ни «Красноярец», на котором Ленин приплыл в Красноярск, не уцелели до наших дней. Лишь модель «Святого Николая» можно увидеть сейчас: она установлена на набережной Красноярска.
Предвидя долгое и утомительное путешествие, Владимир Ильич запасся в Красноярске книгами и свечами. Из-за плохой погоды он редко выходил на палубу и почти все время проводил за чтением.
На «Дедушке» не было буфета, и, когда добрались до пристани У-Бей, многие незапасливые пассажиры оказались без продуктов. За дело взялся Владимир Ильич: он отправился в село и переговорил с крестьянами. Вскоре к пристани потянулась вереница местных жителей с хлебом, молоком, овощами, яйцами, маслом. «Продовольственный кризис», таким образом, был ликвидирован.
25 октября 1898 года в третьем часу пополудни Владимир Ильич на «Дедушке» прибыл в Минусинск и в тот же вечер приехал в Шушенское.
Путешествие на «Дедушке» было самым продолжительным за период шушенской ссылки Владимира Ильича. В память о трех ленинских поездках по великой сибирской реке водники Красноярска в 1923 году, в день рождения Ильича, присвоили ему звание «Почетный боцман Енисея».
По зимнему пути
По окончании срока ссылки Владимиру Ильичу предстояло добираться зимним путем до одной из ближайших станций Сибирской железной дороги. Выбирать можно было между Ачинском и Красноярском. Дорога до Ачинска была короче на 90 верст, это сулило некоторый выигрыш во времени и в расходах. Побывать в Красноярске, конечно, очень хотелось: желательно было познакомиться с деятельностью марксистской группы, условиться с товарищами о транспортировке и распространении общерусской газеты, намеченной к изданию за границей. Но, с другой стороны, появляться в губернском городе не следовало по конспиративным соображениям. Не желая попасть, хотя бы временно, под негласный надзор полиции, Ленин решил ехать через Ачинск и там встретиться с представителями красноярских марксистов Л.Н. Скорняковым и Е.А. Красиковой.
В субботу, 29 января 1900 года, Владимир Ильич, Надежда Константиновна Крупская и ее мать Елизавета Васильевна, распрощавшись с соседями, друзьями, знакомыми, покинули Шушенское. На лошадях по льду Енисея добрались до Минусинска и через два дня выехали отсюда в Ачинск.
В Абаканском (ныне Краснотуранск) остановились в доме бывшего политического ссыльного Иосифа Ивановича Романовского. Здесь Ильич встретился с представителями местной интеллигенции. В память об этой встрече на доме И.И. Романовского в конце тридцатых годов была установлена мемориальная доска. Вскоре на том месте, где сейчас стоит Краснотуранск, разольется Красноярское море. Но дом Романовского решено сохранить — его отремонтируют и перенесут на новое место.
Утром 1 февраля 1900 года тройки поднялись на водораздел Енисея и Чулыма. Ленин попрощался с великой сибирской рекой, на берегах которой прошли почти три года его жизни.
Там, где пролегал зимний путь к селу Светлолобову, сейчас строится широкая улица будущего приморского города Новоселова. На ней будет установлен мемориальный щит с надписью: «1 февраля 1900 года этой дорогой из царской ссылки возвращался Великий Коммунист Земли В.И. Ленин».
Продолжение подвига
Полчаса назад все вокруг улыбалось, весело поблескивали в лучах утреннего солнца заснеженные главы Планины. Атласной лентой стелилась под колесами извилистая дорога. Нежные весенние ветки приветливо похлопывали по крыше и стеклам машины.
И вдруг задул резкий ветер, швырнул в воздух стаю белых мух. Они заметались над землей, засверкали и стали беспомощно падать, оставляя на асфальте блестящие точки. Солнце еще светило, но уже не грело. Вскоре оно исчезло совсем.
Шофер сбавил ход и крепче вцепился в руль — машина брала крутой подъем. Гравий осыпался под колесами и беззвучно падал где-то далеко внизу. Мы приближались к Шипке.
Ступени, ведущие к Памятнику свободы на вершине горы Столетова (Русский генерал, командовавший болгарским ополчением; один из руководителей шипкинской обороны в 1877 году.) — их около тысячи — были заметены снегом. Ветер со свистом носился вокруг и кидал в лицо сырую колючую крупу. Даже гривастый бронзовый лев над входом в башню, казалось, зябко поеживался под этим ледяным сквозняком.
Дали неоглядные, верно, открывались тому, кто поднимался сюда в ясную погоду. Но сейчас их скрывала плотная серая пелена. Лишь кресты над солдатскими могилами да стволы старых орудий чернели на скалистых склонах, залитых некогда русской и болгарской кровью.
Часа два спустя, обойдя главные шипкинские позиции, мы отогревались в большом доме под горой. Дом этот — гостиница для приезжающих туристов — построен на том месте, где стояла турецкая казарма. Когда перевалом овладела русская армия, здесь расположился ее штаб и лазарет.
В просторном обеденном зале было тепло и шумно. На столах светились бокалы с терпким болгарским вином. Остро пахло какими-то пряными травами. В камине ярко пылал огонь, и в отблесках его словно оживала картина на стене. На полотне защитники Шипки отбивались тяжелыми камнями от наседавших на них турок.
— Замерзли? — услышал я сочувственный голос. — Конец марта, а как закрутило...
Говорил только что вошедший юноша — высокий, худощавый. Был он одет по-весеннему — в легкий серый плащ. Капельки растаявшего снега поблескивали в непокрытых густых волосах.
— Такое у нас здесь бывает, — словно одобряя причуды погоды, продолжал он. — А вас я видел — там, на горе...
Юношу звали Димитром. Он рассказал, что гостит у родных в селе Шипка. Оттуда до вершины Столетова всего час пути.
Приехал Димитр сюда из Стара Загоры, красивого зеленого города. В окрестностях его сейчас строится большой азотнотуковый завод, и Димитр работает на стройке шофером.
А родные его выращивают розы. Прекрасный цветок впервые в Болгарии был посажен в этих местах. Его привезли из Персии и когда-то называли «шипок». Отсюда пошло название села и всего горного перевала.
Дед Димитра помнил легендарные дни боев за Шипку. От гула орудий тогда дрожали горы. Турки двинули сюда сорокатысячную орду. Семь тысяч героев — русских и болгар — сражались против них плечом к плечу. Крестьяне окрестных сел под градом пуль доставляли защитникам Шипки пищу и воду, выносили из-под огня раненых. Был среди этих крестьян и прадед Димитра.
— Дедо Христо очень гордился, когда мне доверили настоящую большую машину, — застенчиво сказал Димитр. — Всем соседям показывал фотографию: я был снят за рулем советского самосвала. Было это в других горах — Родопах. Может, слышали о Батакской ГЭС? На той стройке я начинал свою шоферскую жизнь...
Я подивился счастливому совпадению. Два дня назад в Пловдиве я познакомился с Костой Странджевым — крепким коренастым человеком. Он тоже работал на строительстве Батакского гидроэнергокаскада — шесть лет редактировал там многотиражную газету «Водносиловец».
«Водносиловой путь» — так звучит по-болгарски название этой гигантской стройки. Четыре водохранилища, три гидроэлектростанции (две из них — подземные!), многокилометровые тоннели и каналы соорудили в Родопах болгарские строители с помощью советских инженеров. Десятки горных рек и речушек были соединены в могучий поток и отдали человеку свою огромную энергию. Турбины Батакского каскада вырабатывают в два раза больше тока, чем давали все электростанции Болгарии до освобождения.
Коста ждал выхода в свет своей первой книги. Герои ее — строители Батакского водносилового пути. И вот один из них сидел сейчас рядом.
— Трудно ли нам было? — Димитр тронул рукой широкие, вразлет брови, посмотрел в окно: там, бросая в дрожь стекла, тянул свою буйную песню ветер.
Поделиться книгой: