Помоги проекту - поделись книгой:
И юноша рассказал о Батаке, славном селе в Родопских горах, селе-герое. На одной из его чистых улочек стоит старая приземистая церковь. Черное траурное знамя реет над куполом. В церкви в стеклянных саркофагах покоятся останки тех, кто принес свою жизнь на алтарь свободы. Рядом с героями Апрельского восстания 1876 года покоятся останки партизан, сражавшихся с фашистами.
Он вспомнил первую зиму строителей — зиму пятьдесят четвертого года. Как некогда Шипка обрушила на своих защитников ледяные бураны, так и Родопы морозами и бурями встретили приехавших сюда со всей страны строителей.
Он рассказал о том, как пробивались строители сквозь горы, прокладывали подземный водонапорный тоннель. Там, под низко нависшими сводами, противно хлюпала вода, осыпалась на голову порода, коченело тело, а молодые горняки шли и шли — метр за метром. Отработав свои часы, сменялись и бежали сушиться — наверху на них набрасывался мороз. А когда случался «комин» — обвал, проходчики по двое суток не выходили из забоя.
Он вспоминал своих друзей-шоферов. Чтобы ускорить вывозку грунта из тоннеля, они разобрали свои многотонные грузовики и по частям внесли их в забои. Два с лишним года день и ночь — вернее, все время в ночь, какой уж под землей может быть день! — эти не знающие страха люди водили самосвалы в недрах горы по узким скалистым лабиринтам.
...Снежный вихрь за окном кончился так же внезапно, как и начался. И сразу тихо стало в зале: будто покой, что воцарился там, над каменистыми склонами Планины, требовал такого же безмолвия здесь, в уютном прибежище туристов. Но уже через минуту зал снова загудел — нельзя было вслух не порадоваться возвращению весны.
Димитр улыбнулся.
— Ну вот и солнышко скоро появится. В следующий раз приезжайте сюда в декабре. Настоящей зимой, да в непогоду Шипку лучше слышно. Помните, у Ивана Вазова?
Не одеваясь, мы вышли из гостиницы. Ветер все еще дул над горами, но уже не было в его порывах ни злости, ни прежней силы. Теперь он развлекался лишь тем, что отгонял от шипкинских высот обрывки низких сизых туч!
А ведь это чудесно, — произнес Димитр и показал на тучи. — Там идет наш родопский ток. По проводам над Шипкой и до самого Дуная, в город Русе...
Мы смотрели на юг, откуда легка шагали к Шипке стальные мачты высоковольтной линии, и думали, верно, об одном и том же — о славных людских деяниях, свидетелем которых стали седые Балканские горы, о давней, ставшей еще прочнее дружбе народов-братьев. Мы говорили о будущем, о том, что через три-четыре года вот такие же могучие электролинии свяжут с источниками энергии самые отдаленные уголки Болгарии, принесут свет еще сотням таких сел, как Шипка, и вся страна станет электрической...
Какая-то сильная птица пронеслась над нами и косо взмыла вверх, туда, где над убеленной снегом горой высилась пирамида памятника. Рваное облако еще закрывало солнечный диск, но горизонт заметно посветлел и раздвинулся. Над перевалом начинало голубеть чистое небо.
Глубокие корни
Из книги «В стране стрелков из лука»
Песок и жара здесь как брат с сестрой. Да еще в гости к ним нередко залетала буря. Порою она задерживалась надолго, раздувала и передвигала дюны и вновь нагромождала их. Водились здесь непривередливые верблюды, питавшиеся листьями сухих кустарников, куропатки да волки.
Однажды в поисках новых пастбищ пришли сюда люди. На песке под солнцепеком поставили они войлочные юрты. Бури и пустыня их не отпугнули.
В песке возле юрт играли дети. Им не нужен был деревянный ящик, и песок не нужно было привозить издалека. Где бы люди ни стояли — они стояли на песке, где бы ни сидели — они сидели на песке, где бы ни умирали — их хоронили в песке. Мелкий как мука песок воспалял глаза, проникал в пищу и не давал людям покоя ни днем ни ночью. Он пробирался даже в их сны и песни.
Иногда песок покрывался вдруг черными жирными пятнами. Никто не знал, откуда они берутся. Ведь только что песок был белым, как вся бескрайняя пустыня Гоби вокруг.
Человек, рассказавший мне эту историю, сидит рядом со мной. В детстве он сам строил крепости из черного жирного песка. Сейчас он директор нефтекомбината в Дзун-Бачне. Промысел и город возникли в 50 километрах к югу от Сайн-Шанда.
Добротные и удобные дома высятся там, где совсем
недавно была пустыня. В домах водопровод. В вашем распоряжении изразцовая ванна, вы можете принять душ.
В городе есть большая, хорошо оборудованная больница, спортивная площадка, детские сады, магазины, кино, даже... плавательный бассейн, один из первых в Монголии. Его построили здесь, в безводной пустыне Гоби, монгольские нефтяники, которым помогали советские друзья. Бассейн получился на славу: большой, красивый, с вышками для прыжков, с трамплинами. Сотни маленьких трубок извергают фонтаны свежей воды. Дежурный в широкополой соломенной шляпе время от времени совершает вплавь очередной обход своих «владений». Тогда издали его можно принять за плавающий в воде подсолнух.
В полуденные часы воздух не шелохнется, дышать почти невозможно. Песок пышет жаром: 45 градусов в тени! Но найти в полдень эту самую тень не так-то просто. Улицы безлюдны, окна закрыты и завешены синими полотнищами. Город кажется спящим — закрыт даже бассейн. Когда остаешься один на один с этой немилосердной жарой, есть время подумать о том, с каким трудом строились город и промысел.
Под вечер, когда спадает жара, работа, начатая рано утром и прерванная в полдень, продолжается. Директор провожает нас на нефтекомбинат. Здесь работает тысяча человек — пятая часть всего городского населения. Предприятие расположено за пределами города. Большие белые резервуары на высоких стальных ногах сверкают на солнце. За ними устремляется в безоблачное небо лес вышек. Нефть залегает на глубине от 800 до 1 200 метров. По подземным трубам течет она на завод.
Раскрытая траншея — здесь идет ремонт. Главный трубопровод окружен множеством маленьких трубок. — Это система для подогрева нефти зимой, — поясняет директор. — Сегодня сорок пять градусов плюс, зимой сорок пять минус! — Он посмеивается, как бы подшучивая над каверзами природы.
Смуглые, измазанные нефтью руки накладывают на тонкие трубки новую белую повязку — изоляцию. За горелое юношеское лицо глядит на меня. Я спрашиваю юношу, сколько ему лет.
— Семнадцать!
И сколько он зарабатывает?
— Четыреста пятьдесят тугриков.
На что он тратит эти деньги?
— Отец относит их в сберкассу. Мы хотим купить «Яву».
Я уже давно обратил внимание на то, что этот красный чехословацкий мотоцикл здесь в Гоби обрел себе новую родину.
На щите управления электростанции работает женщина. Когда мы уходим, она провожает нас.
— Она хочет показать вам наши знаменитые гобийские кусты, — говорит директор, открывая маленькую садовую калитку во дворе завода.
И в самом деле, я увидел посаженное здесь чудесное растение, которое очень любят в Гоби. Я любовался им еще в музее Сайн-Шанда. Гобийский куст требует тщательного ухода, но зато выживает и в жару и в мороз. Он выбрасывает на ветках длинные, очень твердые шипы и узенькие зеленые листочки. Самое ценное в этом растении — кора, похожая на кожу. Она светится как золото и употребляется для инкрустации седел. Вечером мы с директором идем купаться. Теплый воздух обдувает коричневые тела. Множество прожекторов освещает бассейн, обсаженный гобийским кустарником, и золотая кора его блестит в ярком свете. Горожане сидят на скамейках возле бассейна или лежат на теплом бетоне. Неподалеку большой сад с открытой эстрадой и танцевальной площадкой. На деревянном полу площадки скрипит песок под ногами танцующих. Тут же носятся ребятишки. На них такие же соломенные шляпы, как и у отцов.
На ужин мы едим рамштекс с жареным картофелем, тушеную морковь, маринованные огурцы и салат из томатов.
— Как вам нравятся наши овощи?
— Очень хороши, товарищ директор! Только я все думаю о транспортных затруднениях. Ведь до Улан-Батора почти пятьсот километров. Кроме нефти, вы ведь все привозите оттуда?
— Ошибаетесь. Овощи для наших жителей, те самые, что вы сейчас едите, мы выращиваем сами. Труда, конечно, мы затрачиваем очень много, а снимаем иногда только половину того, что могли бы получить. Остальное пожирают бури. Но все же для здешних мест урожай неплохой.
...Передо мной старая энциклопедия Мейера. Вот что ее составители, ссылаясь на Пржевальского, сообщают о местах, в которых я побывал: «...почвы здесь состоят из зыбучего песка, лесса, лессообразной глины, гравия и щебня. Зыбучие пески преобладают главным образом на юге пустыни; щебень и гравий покрывают подножья гор и наиболее пустынные районы Гоби. Животный мир представлен скудно, обширные пространства — безжизненная пустошь... Во внутренних районах кочуют монголы со своими многочисленными стадами, здесь встречаются только палатки (юрты)...»
Читаешь эти строки, и еще яснее становится величие тех дел, которые совершили здесь люди. Жизнь вошла в пустыню, пустила корни такие же крепкие и сильные, как узловатый саксаул.
Биологический кордон
Минуты две-три назад мы еще были иностранными туристами. Теперь наш бродяга автобус всеми четырьмя колесами стоял дома. Пограничники — два молодых и очень серьезных лейтенанта — внимательно изучали наши паспорта, а какой-то человек в штатском спрашивал у каждого:
— Растения или семена везете?
Сосед художник отдал ему букетик роз. На дне моего чемодана лежали луковицы тюльпанов, завернутые в мягкий фланелевый лоскут. Что может быть «крамольного» в моем намерении посадить тюльпаны под Москвой? Я спокойно предъявила луковицы. У меня их отобрали. Человек в штатском сказал, что луковицы должны пройти особый, тщательный досмотр. Что могут в них найти?
Пока оформлялся переезд через границу, все население автобуса перекочевало в тень деревьев. Августовское солнце, едва проснувшись, начало яростно выполнять свои обязанности истопника, а здесь было прохладно и пахло грибами.
— Бачьте, малесенько дитятко забавляется, — сказал один из наших спутников, весельчак украинец.
Между стволами мелькнуло светлое платье. Взметнулся кисейный сачок. Обыкновенный сачок, каким дети ловят бабочек. Но бегала с сачком не девочка, а женщина.
Настигнув, наконец, юркую пестрянку, она отправила ее в банку и, усевшись на траву, стала собирать с венчиков цветов и листьев каких-то червяков и козявок, засовывая их в пробирку.
— У вас на заставе энтомолог работает? — спросил художник проходившего мимо солдата.
— Кто? — не сразу понял тот. — А, вы про Елену Сергеевну? Так это карантинная служба границу от диверсантов охраняет...
Солдат хотел было продолжить разговор, но нас уже звали к автобусу. Шофер дал прощальный гудок.
Возможно, я никогда бы не вспомнила об этом коротком разговоре, потонувшем в массе впечатлений долгого туристского путешествия, не поняла бы всей серьезности «детской забавы» Елены Сергеевны, если бы через несколько лет мне не пришлось побывать в Ташкенте и поближе познакомиться с работой ее узбекских коллег в республиканской инспекции Госкарантина. С работой трудной, многообразной и очень важной для сельского хозяйства. В Ташкенте мне рассказали и об одном из самых опасных «диверсантов», от которого бдительные стражи «биологического кордона» оберегают нашу страну.
«Розовая чума»
Над хлопковым полем медленно, будто нехотя, летают коричневые бабочки. Маленькие скромницы, похожие на ночных мотыльков. Садясь на землю или цветок, они не ползают, а «ходят» вприпрыжку. По «походке» их и можно узнать. Забавные, безобидные на вид. Но одна такая бабочка уже на третий-четвертый день после рождения откладывает полтысячи яичек, из которых появляется на свет орда суетливых, прожорливых гусениц с крепкими челюстями. Да и это число нужно умножить на пять: от одной бабочки может родиться пять поколений. По виду коробочки трудно определить, что внутри нее поселился вредитель: на ней лишь появляется почти незаметное глазу коричневое пятнышко.
Гусеница растет, меняет цвет — становится розовой — и все это время ест, ест и ест. Энтомологи дали ей нарядное имя: розовый червь.
Живет он, как в сейфе: толстая кожица хлопковой коробочки защищает его от ядохимикатов. Его нельзя уничтожить, не повредив коробочку. Вот почему так трудно бороться с этой «розовой чумой». Химическая борьба малоэффективна, методов биологической борьбы еще нет. Где бы ни появлялся розовый червь, справиться с ним не удавалось.
Розовый червь пожирает и портит хлопковое волокно. Потом он проникает в семя и засыпает там, как в колыбельке. В таком состоянии гусеница способна прожить без пищи два с половиной года. За это время хлопковое семечко с «постояльцем» может проделать далекое путешествие, а когда, наконец, попадет в теплую землю, просыпается, и на новом месте жительства червь начинает размножаться почти с быстротой чумной бациллы.
Индия — родина хлопка. Большинство ученых считает поэтому розового червя выходцем из этого района земного шара. В начале XX века розовый червь отправился в далекое путешествие.
Семена с начинкой
Океанский пароход стоял у причала египетского порта. Капитан наблюдал с мостика, как полуголые коричневые грузчики перетаскивают по трапу на берег тугие мешки с семенами хлопка. Один грузчик не удержался на тонких худых ногах и, падая, уронил мешок. Туго натянутая ткань лопнула.
— Слабосильных буду гнать в шею! — закричал в рупор капитан.
Цепочка испуганных грузчиков задвигалась быстрее. Голые пятки давили рассыпанные зерна.
Судно ушло из порта с опустевшими трюмами. Усталые грузчики разошлись по домам, многие — в окрестные деревни. Между пальцами босых ног они унесли прилипшие зерна...
Историки Египта, конечно, не зафиксировали точную дату этого непримечательного события. Возможно, таких «происшествий» было не одно, а много. Кто знает, кто их считал! Тогда никто не мог подозревать, что случаи, подобные этому, станут причиной национального бедствия. О них не помнили ни капитаны, ни грузчики, ни ученые.
Но вскоре ученые о них вспомнили, когда пришлось выяснять, почему на полях стал погибать хлопок — важнейшая сельскохозяйственная культура Египта. На хлопковые поля напал розовый червь. Энтомологи с большим опозданием установили, что гусеницы вредителя завезены из Индии в семенах. Службы растительного карантина тогда еще не было, знаний о вредителях — тоже. С 1913 года вывоз хлопковых семян из Египта был приостановлен. Но эта мера уже запоздала. Из Египта розовый червь успел переехать в Мексику и Бразилию. Оттуда он проник в Северную Америку. В 1918—1919 годах его обнаружили в Турции, годом позже — в Вест-Индии. Розовый червь распространялся по континентам, как степной пожар. Он попал в экваториальную Африку, на Гавайские острова. Из Северной Америки его завезли в Грецию... Проблема спасения от розового червя стала международной. Сейчас розовый червь прочно прижился в восьмидесяти странах мира — везде, где растет хлопок. Не было и нет его только в нашей стране. Угроза «розовой чумы» возникла было в 1930 году, когда в одесский порт завезли семена египетского хлопка с гусеницами червя. Опасность была ликвидирована постами карантинной службы. Такие посты есть во всех таможенных пунктах наших границ.
Вагон в вакууме
Аму-Дарья — цвета кофе. Течение очень быстрое — бешеная река. Белый холмистый берег. Пронзительно-голубое, без облачка небо. Термез. Самое жаркое место в стране. Солнце здесь не светит, а ослепляет, не греет, а жжет. Воздух густой и тяжелый, как патока.
В этом пекле работают инспектора внешнего карантинного поста. Они должны быть всегда начеку, всегда предельно внимательны. Здесь проходит передовая линия фронта обороны от розового червя.
Через речной порт Термез из Афганистана идет хлопок в Чехословакию, Венгрию, Польшу и другие страны Европы.
Пароходики-буксиры притаскивают к причалам баржи, нагруженные кипами хлопка. Как только баржа касается берега, дежурный инспектор уже на ее борту. Он осматривает каждую доску, каждую щель, каждую кипу хлопка. К пушистым, клейким кипам могут прилипнуть семена. Есть ли в них розовый червь? В плотное семечко не заглянешь, обнаружить его можно только с помощью рентгеновских лучей. Собранные семена инспектор передает в лабораторию.
С барж хлопок перегружают в вагоны. Но семена могут быть и внутри кип. Поэтому их подвергают химической обработке. А чтобы убедиться в ее эффективности, придуман безошибочный контроль. Вот в кипу инспектор вбивает кувалдой огромный полый «гвоздь» со шляпкой — шкворень. Внутри в гвоздя находится садок с гусеницами мальвовой моли — ближайшей родственницы розового червя — и самым живучим, устойчивым к яду насекомым — амбарным долгоносиком.
Вагоны въезжают в вакуум-танк. Дверь его наглухо закрывается. В вакуум-танке ничто не 1 мешает сильному яду — бромистому метилу — проникать даже внутрь семян. Через два с половиной часа лаборант проверяет садки. Если долгоносики и гусеницы погибли, значит можно быть спокойным: не выживет и розовый червь.
Груз из Афганистана получает свидетельство на право следовать дальше.
А все семена, вызывающие малейшее подозрение, отправляются самолетом в Ташкент, в республиканскую инспекцию Госкарантина, где проходит вторая контрольная полоса биологического кордона.
Притча о червеце
Здесь штаб войска энтомологов и фитопатологов — защитников сельскохозяйственных растений. В кабинете одного из командиров этого штаба — главного агронома республиканской карантинной инспекции Павла Димитриевича Папазоглу — я узнала множество удивительных вещей: что растения, подобно людям, подвержены таким заболеваниям, как рак и желтуха; что колорадский жук не так давно был мирным насекомым, поедающим сорняки, и внезапно (не разгаданная еще загадка природы) перешел на культурные растения. Но, пожалуй, больше всего удивило меня занятие хозяина кабинета: он изучал список туристов, возвратившихся из-за границы.
— Много забот доставляют нам эти туристы, — объяснил Павел Димитриевич. — И знаете, кто больше всех? Туристы-ученые! Вот из списка выбираю жрецов сельскохозяйственной науки. Буду направлять к ним инспекторов. Ведь они опытные дипломаты. Тонко надо разведать, не привёз ли кто семена или черенки. А ведь больше других знают, насколько это опасно. Недавно один профессор вернулся из Индии. Собрал там несколько коробочек дикого хлопчатника. Пришел к нему инспектор домой. Слово за слово — выудил тайну. Взяли коробочки на исследование, в шести семенах сидит по розовому червю. Понимаете, какое могло быть не счастье!
Да, теперь я это понимала. Я рассказала Павлу Димитриевичу о луковицах тюльпанов. Созналась, что тогда в первую минуту я возмутилась поведением человека, отобравшего у меня «такой пустяк».
— А если бы вы привезли в свой сад, в свою страну вредителя или болезнь? — укорял меня Павел Димитриевич. — Знаете, как попал к нам червец Комстока?
...Человек всю свою жизнь любил сад, любил деревья. Работал на опытной станции института шелководства. Его послали в Японию для обмена опытом.
Возвращаясь, человек не выпускал из рук саквояжа. Он боялся забыть его в самолете, боялся, что его украдут. В саквояже лежало самое дорогое для этого человека сокровище — черенки шелковичного дерева. Такого сорта еще не было в его опытном саду. Человек привил черенки, а вскоре умер. Останься он в живых, его жизнь навсегда была бы отравлена сознанием непоправимой вины. Он стал бы безутешным свидетелем гибели своего сада, гибели многих деревьев в Узбекистане и Таджикистане, в Киргизии и Армении.
Вместе с черенками шелковицы человек привез вредоносного новосела — червеца Комстока. Стволы и ветки его любимых деревьев вздувались опухолью. Листья желтели и опадали, как осенью. Червец набросился на сады. Фрукты, уцелевшие на искалеченных ветках, деревенели, становились безвкусными, как древесина. А потом прожорливый червец Комстока кинулся на овощи. На борьбу с ним затрачены миллионные средства. Борьба с вредителем продолжается. Задача карантинной службы теперь — не пускать его в другие, незараженные области страны.
— Вот к чему может привести легкомыслие туриста, — сказал Павел Димитриевич, выписывая на отдельный листок чью-то фамилию. — Этот товарищ только что возвратился из Африки, — пояснил он, — пожалуй, сам нанесу ему визит.
Враги и друзья
В моем сознании произошло удивительное смещение понятий. «Паразит» — слово бранное, обидное. И вдруг я услышала похвалу — кому бы вы думали? — паразитам!
Очень симпатичный человек и гостеприимный хозяин, директор биологической лаборатории узбекского Госкарантина Виктор Алефонтович Селихович показывал мне инсектарий — питомник насекомых. Мы шли мимо стеллажей, на которых лежали желтые тыквы, покрытые белым налетом. На тыквах жили тысячи насекомых, похожих на микроскопических мокриц.
Виктор Алефонтович взял в руки пробирку, наполненную будто семенами проса.
Поделиться книгой: