Помоги проекту - поделись книгой:
Почему же люди остаются здесь?
— Да потому, что это самый прекрасный город на свете,— считает Ли Хэйр, американец, управляющий местной гостиницей.
В год здесь бывает до шестидесяти тысяч туристов. Ущелья — одна из красивейших достопримечательностей Австралии, но не только в них дело: у этого края есть своя душа. И местные жители полны решимости не дать городу умереть.
Венгр Фрэнк Сотер попал в Австралию из лагеря для перемещенных лиц во времена второй мировой войны. Он работал в карьере, потом стал начальником почтового отделения, а теперь борется за сохранение Уиттенума.
— Я буду драться, пока есть силы,— клянется Фрэнк. — Уиттенум еще меня переживет. Тут только не надо слишком глубоко дышать, а так грязи у нас не больше, чем в Перте. У меня легкие вырезали почти подчистую, но я все равно не уеду. Правительство считает нас сумасшедшими, но если они вырубят нам ток и водопровод, мы сами все восстановим. Тут хорошие места. Где еще горстка людей способна обуздать власти, которые только и думают — где бы что разрушить?
Воистину, все они — хранители грез.
«Майк решил, что ребята из Ягга-Ягга возьмут нас поохотиться на кенгуру,— вспоминает Харви Арден,— но их старейшина, Марк Мура, только покачал головой в ответ на нашу просьбу.
— Мы уже запаслись мясом,— объяснил он, кивнув в сторону холодильника на солнечных батарейках. Власти установили его в этой деревушке посреди Большой Песчаной пустыни специально для нужд аборигенов.— Теперь до конца сезона на кенгуру можно ходить только с фотоаппаратом. Могу предложить охоту на индеек».
Ягга-Ягга — крошечный оазис в море красных песчаных дюн и черных каменистых плато. Деревушка — горстка лачуг и потертых палаток. Койки стоят под открытым небом, простыни прогреваются на солнце. Здешние аборигены спят под бдительным оком небесных героев.
«Мы возвращаемся к прежней жизни,— заявляет Марк Мура, коренастый сорокалетний туземец.— Пришлось покинуть Бал го. Это в пятидесяти милях к северу отсюда. Там слишком неспокойно, высокая преступность среди своих же, перенаселенность, шум, суета. Вот я и собрал десятка три желающих и приехал сюда. Мы назвали свой поселок Ягга-Ягга, это значит «тише, тише». Так аборигены успокаивают расшумевшихся детей».
Два старика, сидя на корточках у костра, жарят на красных угольях тушу кенгуру. Старыми сломанными напильниками они перепиливают передние ноги животного и с явным наслаждением высасывают еще теплый костный мозг. Потом один из стариков бросает на уголья тушку варана.
Двое белых путников садятся в машину и отправляются на поиски индейки, чтобы разнообразить трапезу. Путь пролегает среди черно-серых конических холмов, похожих на змеиные головы. Кажется, что в любую минуту откуда-то может появиться какое-нибудь доисторическое животное. С верхушек холмов, куда ни глянь, взору открывается бескрайний неземной пейзаж. Цепочка пирамидальных скал, будто волшебная стрела, нацелена в глубь необозримых просторов. Что там, за горизонтом? Какие еще красоты? Какие новые загадки?..
Ален Деко. Анастасия
Театр рожден Историей. Но скольким сама История обязана театру! Загадочная судьба великой княжны Анастасии служит тому подтверждением. Перед минувшей войной газеты взахлеб обсуждали эту сенсацию: странная бесприютная женщина отчаянно кричала на весь свет со своей госпитальной койки, словно из царских, покоев, что она — единственная, кто уцелел в кровавой резне в Екатеринбурге. А потом... Потом мало кто вспоминал о «так называемой Анастасии».
Была, правда, Марсель Морет. Ёе пьеса обошла подмостки всех известных театров. Фильм, снятый незабываемой Ингрид Бергман, видели даже самые отдаленные провинции. И вот интерес к забытой теме неожиданно возродился. Толпы репортеров хлынули в небольшую деревушку, где под именем фрау Андерсон укрылась та, что еще недавно называла себя госпожой Чайковской.
Мне надолго запомнится поездка в Черный лес на исходе зимы 1957 года. Мир опять заговорил об этой нищенке, претендующей на имя великой княжны Анастасии, дочери последнего русского царя.
Вместе с Стеллио Лоренци и Андре Кастело мы решили тогда сделать сюжет для нашей программы. Андре отправился в Швейцарию разыскивать Пьера Жийяра, бывшего воспитателя наследника цесаревича, а я тем временем выехал в Германию...
Дороги были занесены снегом. По обеим сторонам высились белые пихты. До деревушки Унтерленген-харт мы добирались битых два часа. Было прохладно. Низкое небо и тишина, словно уши заложены ватой...
Женщина, удивленная нашим появлением, выглянула из дома и указала нам дорогу:
— Фрау Андерсон? Да, это там, на краю дороги, вон та черная крыша, над которой поднимается струйка дыма.
Семья императора Николая II. Великая княгиня Анастасия — крайняя справа.
Вместе с сопровождавшими меня немцами мы подошли ближе и остановились, изумленно переглядываясь. Это трудно было назвать домом — скорее хижина, вросшая в землю и заметенная снегом. Стены из плохо пригнанных досок. Крыша из просмоленного рубероида. Барак был окружен едва не четырехметровой изгородью из проволочной сетки, за которой прыгали огромные волкодавы...
Никакого намека на звонок. Я позвал. Немцы прокричали несколько раз хором: «Фрау Андерсон! Фрау Андерсон!» Ответа не последовало.
Дверь лачуги неожиданно приотворилась. На пороге показалась старуха в мужском пальто и ботинках наподобие тех, в которых работают землекопы. Уже потом я узнал, что это была баронесса фон Гейдебрант, бывшая фрейлина последней немецкой императрицы, принимавшая деятельное участие в деле Анастасии и поселившаяся вместе с ней в этих трущобах.
Она подозрительно оглядела нас и, не говоря ни слова, снова закрыла дверь...
Невдалеке остановился «фольксваген», из него вылезли двое полицейских и подошли к нам.
— Так это вы беспокоите фрау Андерсон?
Мы объяснили, зачем прибыли. Мои немецкие коллеги предъявили свои удостоверения. Стражи порядка рассмеялись:
— Фрау Андерсон,— поведали они нам,— сообщила в полицию, что на ее жилище совершено нападение.
В этом бараке, оказывается, есть телефон...
Весь следующий день я пытался увидеть фрау Андерсон. Увы, тщетно. Та, чье имя наделало столько шуму, воздвигла стену молчания между собою и миром...
Несколько недель эта лачуга занимала мое воображение. Я потерял всякий покой. Я перерыл целую груду литературы, появившейся прежде. Я сделал потрясающие открытия: я выяснил, например, что многие авторы без особых колебаний смело романтизировали и без того весьма романтический сюжет...
Что же можно сказать о большинстве работ, выходивших то здесь, то там? Все они преследовали одну цель: доказать, что госпожа Андерсон действительно Анастасия...
И все же! В одном из самых загадочных дел XX века есть и правдивые свидетели. Те, что уже ушли из жизни, к счастью, оставили после себя подлинные документы. За это время завершилось множество процессов, в ходе которых эти показания были собраны воедино. Отныне историографу есть на что опереться...
Девочка и воспитатель
Юное грациозное создание с правильными чертами лица. Темные локоны спадают на плечи, черные, немного печальные глаза: такой запечатлена Анастасия Николаевна на тех редких фотографиях, которые дошли до нас.
В нашем расследовании важнее всего, пожалуй, воссоздать внешний облик и психологический портрет персонажа: нам часто предстоит на них ссылаться.
Предоставим же слово человеку, много лет прожившему рядом с детьми Николая II. Он сопровождал их до Царского Села. Только жестокому запрету сопровождать своих подопечных в Екатеринбург обязан он жизнью; в противном случае его ожидала бы трагическая участь доктора Боткина. Человек этот — воспитатель цесаревича Пьер Жийяр. Его воспоминания поистине драгоценны. Сейчас он живет в Лозанне. Во время последнего процесса, несмотря на преклонный возраст, он приехал в Германию, чтобы выступить на суде. В 1957 году он появился в нашей программе на Французском телевидении.
Впрочем, я, как и обещал, уступаю место Пьеру Жийяру.
«Классная комната в Царском Селе. Я только что закончил урок с Ольгой Николаевной и в одиночестве ожидал свою вторую ученицу, Татьяну Николаевну, когда отворилась дверь и вошла девочка с преогромной книжкой в руках, совсем еще дитя. Она не без усилия водрузила свою ношу на стол и затем, подав мне руку, сказала по-русски: «Я тоже хочу учить французский». Не ожидая моего ответа, она вскарабкалась на стул, устроилась там на коленках, раскрыла свою книжку и, ткнув мизинчиком в огромного слона, нарисованного на странице, спросила: «Как это будет по-французски?» Лев, тигр... короче, все твари Ноева ковчега, чистые и нечистые, предстали передо мной. Я включился в игру, очарованный той невозмутимой серьезностью, которую она внесла в этот свой «первый урок». Снова открылась дверь, и на сей раз появилась уже Татьяна Николаевна. Моя маленькая посетительница резко захлопнула книгу на боа констрикторе и спрыгнула на пол. Протянув мне прохладную ладошку, она сказала совсем тихо: «Я завтра приду опять», и исчезла, прижимая к груди свой альбом.
Так я познакомился с Анастасией Николаевной. Ей было тогда четыре с половиной года. Правда, на другой день урок наш так и не состоялся...
Прошло несколько лет, и в 1910 году Анастасия стала моей ученицей. Ей минуло тогда восемь лет, и я редко встречал у кого-нибудь в этом возрасте такую тягу к знаниям. Она прекрасно запоминала со слуха, и успехи ее были замечательны. Она играя заучивала все, прозу и стихи, и, поскольку произношение у нее было безукоризненное, говорила она блестяще. Осенью 1913 года я был назначен воспитателем к цесаревичу и перебрался во дворец. С этого времени я стал замечать, что прилежание Анастасии Николаевны начало исчезать, мало-помалу она сделалась очень ленива. Я был в отчаянии, мои коллеги тоже: а ведь до сих пор занятия с ней приносили нам только радость... Она была ненамного старше своего брата и поэтому общалась с ним и со мною гораздо больше, чем со старшими детьми. Она часто прибегала в мой рабочий кабинет с каким-нибудь пустяковым вопросом; иногда она врывалась с горящими щеками, дрожа от возмущения, и пересказывала мне на своем милом французском все маленькие драмы своей детской жизни: иногда ей необходим был кто-нибудь, кто сумел бы разделить ее радость, которую она не в силах была держать в себе ни секундой более.
Самыми характерными чертами ее были естественность и необыкновенная простота. Она была весьма шаловливым ребенком. Она очень любила подмечать в людях смешные черты и изображала их затем с удивительным комизмом, но с возрастом стала серьезнее.
Я никогда не замечал в ней ни малейшей сентиментальности, склонности к меланхолической мечтательности, даже в том возрасте, когда девушки так легко заражаются этим недугом. Она была душой большого дома, и даже самые угрюмые лица прояснялись при ее появлении, не в силах сопротивляться ее непредвиденным шуткам и неизменному веселью. Она была очень шумной, иногда даже утомительно шумной. Любое впечатление, каждое чувство она выражала немедленно; вся она была в движении и в действии. Даже в 16 лет она походила скорее на резвого жеребенка, сбежавшего от хозяев и опьяненного радостью жизни... И ее любили, невзирая на недостатки, а, может быть, и благодаря им, ибо в этом ребенке чувствовалось неуловимое очарование непредсказуемости, свежести, жизненного веселья, естественности и простоты...
Вот письмо, которое она написала моей жене 4 августа 1915 г.; это маленькая хроника дворцовых событий:
Это письмо датировано 4 августа 1915 г. Анастасии было тогда 14 лет.
Что может быть естественнее и проще этого письма. Невозможно поверить, что написано оно дочерью императора!
Больше всего на свете (исключая, конечно, родителей, брата и сестер) она любила великую княгиню Ольгу, ту, которую в письме она называет «душкой». Великие княжны разделяли ее чувства; не менее Анастасии Николаевны они были привязаны к младшей сестре их отца, и Ольга была для них почти что старшей сестрой. Каждый ее визит во дворец был праздником; едва дети замечали ее, как бросались навстречу, окружали ее и готовы были, казалось, задушить ее в объятиях, но все же мне представляется, что Анастасия Николаевна любила ее больше всех прочих и, может быть, любовь эта усиливалась тем, что и великая княгиня выделяла ее из своих милых племянниц!..
Императорская фамилия жила уединенно; великие княжны виделись в основном с родственниками. Часто появлялись во дворце дети великого князя Александра (Великий князь Александр Михайлович, женат на великой княгине Ксении Александровне.), особенно княжна Ирина Александровна, наверное, их единственная близкая подруга.
Самые теплые отношения с учителями из всех великих княжон сложились у Анастасии Николаевны. Она очень любила своего старого учителя русского языка П.В.Петрова — на его коленях она сиживала, еще будучи совсем малышкой,— затем господина Конрада, преподавателя музыки и нашего начальника, и, наконец, господина Гиббса.
Назову и прочих своих коллег: о.Васильев преподавал Закон Божий, господин Кляйненберг учил немецкому языку, историю же и естественные науки читали господин Иванов и господин Цитович; все четверо были приняты позднее в наш уютный царскосельский мир.
Анастасии Николаевне было 16, когда во время революции царская фамилия была сослана в Сибирь...»
Прошло чуть больше года со времени уничтожения царской семьи. Советское правительство публиковало лишь отрывочные и прихотливо измененные сведения об убийстве. Расследование, на которое ссылаются и поныне,— увидело свет только 7 лет спустя за границей.
Эта нехватка информации и породила легенды и истории столь же соблазнительные, сколь и невероятные. Не нами подмечено: ложные идеи распространяются быстрее истинных.
Уже в середине 1919 года где-то в Сибири появился мальчуган лет 15— 16, чрезвычайно похожий с виду на великого князя наследника цесаревича Алексея.
Бывший председатель петроградского суда присяжных Константин Савич рассказывал нам, что «народ принимал его с воодушевлением: в школах даже собирали деньги в его пользу». Адмиралу Колчаку, главе «белого» правительства, была срочно послана телеграмма с этой сногсшибательной новостью. По его приказу юношу доставили в Омск. Господин Жийяр, приехавший, чтобы проверить истинность его показаний, задал ему несколько вопросов по-французски. Тот не смог ответить. Он объявил, что прекрасно понимает, о чем его спрашивают, но не желает отвечать, и заявил, что разговаривать будет только с адмиралом Колчаком.
«Князь Алексей» довольно скоро сознался в обмане...
Несколькими месяцами позже появился еще один Алексей, на сей раз в Польше...
Через некоторое время, опять в Польше, появилась великая княжна Ольга. Она рассказывала, что она потеряла память из-за ужасного удара прикладом, полученного в Екатеринбурге, и была спасена каким-то солдатом. Следствию стали известны еще многие персонажи из числа так называемых царских детей: то Анастасия, то Татьяна, то Ольга появлялись в России, в Польше, в Литве, во Франции, в Германии и даже в Америке.
Даже много лет спустя все новые «открытия» будоражили мир. Газеты довольно долго занимала судьба великой княжны Ольги, которая на юге Франции сумела выудить из своих «поклонников» около миллиона франков на то, чтобы «выкупить заложенные в ломбард драгоценности императорской семьи»!
«Слухи о том, что кто-то из великих княжон смог спастись, были чрезвычайно сильны,— замечает Константин Савич.— Источник их следует искать, конечно же, в России. В Европу они проникают оттуда. Великая княгиня Елена Петровна сама рассказывала графине Орловой-Давыдовой, как однажды, когда она сидела в тюрьме в Перми, начальник тюрьмы ввел к ней в камеру девушку, настоящее имя которой было Анастасия Романова; Елена Петровна должна была установить, действительно ли подозреваемая — великая княжна Анастасия, ибо поговаривали о том, что она и впрямь могла остаться в живых. Потом выяснилось, что задержанная — дочь начальника вокзала какой-то небольшой железнодорожной станции».
Все это было несерьезно. Появление очередного самозванца занимало публику в течение нескольких дней, самое большее — нескольких недель. Обман раскрывался всякий раз очень скоро, до тех пор, пока однажды...
Зимний вечер в Берлине
В феврале в Берлине бывает холодно. Полицейский, дежуривший 17 февраля 1920 года возле канала Ландвер, зябко поеживался, безуспешно пытаясь согреться, когда со стороны Бендлерского моста до него донесся крик и следом — характерный звук падающего в воду тела. Полицейский бросился туда, где в черной воде отчаянно барахталась женщина. Прошло несколько мгновений, пока ему наконец удалось схватить ее и вытащить на берег...
Ее, казалось, мало заботила собственная участь.
Определенно славянский тип лица, миловидна, одета бедно — это из того, что бросается в глаза. В полицейском рапорте будут педантично указаны «черные чулки, черные высокие ботинки, черная юбка, грубое белье без инициалов, блуза и большой платок».
В участке, куда ее доставили, от нее не добились ни слова. Она смотрела прямо перед собой и не отвечала ни на один из вопросов. Ее обыскали в надежде найти хоть какие-то бумаги или документы, но безрезультатно. Ее странное поведение можно было объяснить только сумасшествием. Женщину отвезли в берлинский Елизаветинский госпиталь.
27 марта ее осматривали врачи. В медицинском заключении было сказано, что больная «склонна к сильным приступам меланхолии», и указывалось на необходимость помещения ее в психиатрическую клинику в Дальдорфе...
Первые слова, которые она произнесла, были совершенно случайны. Когда ее спросили, не желает ли она, чтобы о ее местонахождении сообщили ее жениху, она вдруг ответила по-немецки: «Nichts, von alledem» (Нет, не надо).
Когда она поступила в клинику, она весила 110 ливров.
Неизвестная прожила в Дальдорфе полтора года. Поведение ее не беспокоило врачей. Она могла часами сидеть, не проронив ни слова, чаще же просто «лежала на кровати, уткнувшись лицом в покрывало». Иногда «она вдруг оживлялась, особенно по вечерам, и разговаривала с больными и с сестрами».
Весьма странным было поведение больной, когда ее несколько раз пытались сфотографировать: «Она выказывала сильнейшее нежелание и волновалась до того, что приходилось силой усаживать ее перед камерой».
Она много читала «в основном, газеты,— реже — книги» из библиотеки клиники, конечно, по-немецки. «Сестры говорили, что она производит впечатление хорошо образованной женщины».
Однажды сиделка принесла в палату номер «Веrliner Illustrierte Zeitung» за 23 октября 1921 года. На первой полосе — фотография трех дочерей Николая II и броский заголовок: «ОДНА ИЗ ЦАРСКИХ ДОЧЕРЕЙ ЖИВА? Последняя фотография великих княжон, сделанная после их ареста. Слева — великая княжна Анастасия, избежавшая страшной участи императорской фамилии и находящаяся сейчас, по слухам, в Париже».
Неизвестная делила комнату с Марией Колар Пойтерт, женщиной лет сорока пяти, бывшей прачкой, оказавшейся в этом печальном заведении «из-за происков недоброжелателей». Константин Савич, бывший председатель петроградского суда присяжных, которому волею судеб довелось участвовать в этом деле, рассказывает о ней следующее:
«В январе 1926 года мне пришлось расспрашивать госпожу Пойтерт, которой в ту пору минуло пятьдесят лет. О себе она говорила, что когда-то раньше жила в России и, будучи портнихой, поставляла платья дамам императорского двора. Поразившись сходству между царскими дочерьми на фотографии из «Берлинской иллюстрированной газеты» и своей загадочной соседкой, она сказала ей однажды: «Я знаю, кто ты». Неизвестная вместо ответа приложила палец к губам и затем шепнула с таинственным видом: «Молчи». Госпожа Пойтерт принесла незнакомке «Готский альманах» с членами русской императорской фамилии и семьи Гессе...»
Госпожа Пойтерт покинула клинику 20 января 1922 года, занятая размышлениями о незнакомке. Она была совершенно убеждена, что речь идет об одной из царских дочерей, хотя больная почти ничего ей не открыла. Исполнившись этой уверенности, она начала действовать, и нам следует не без удивления констатировать, что, не появись на сцене госпожа Пойтерт, не исключено, что и не было бы никакого дела Анастасии!
5 марта 1922 года госпожа Пойтерт встречает во дворе берлинской православной церкви бывшего капитана кирасирского полка вдовствующей императрицы господина Швабе и рассказывает ему о «больной из Дальдорфа», заметив в скобках, что «и впрямь считает ее одной из дочерей императора». Она упрашивает господина Швабе отправиться в госпиталь, и капитан, поразмыслив, соглашается выполнить ее просьбу.
8 марта 1922 года господин Швабе вместе со своим другом, инженером Айнике, отправился навестить неизвестную. Он задал ей несколько вопросов по-русски, но она ответила, что не знает этого языка. Тогда капитан протянул ей фотографию вдовствующей императрицы. Реакция молодой женщины изложена в двух вариантах легенды. Господин Швабе утверждает, что больная «ответила, что эта дама ей не знакома». Сама же его собеседница вспомнит много позже: «Кто-то из русских эмигрантов принес мне портрет бабушки. Это был первый раз, когда я позабыла всякую осторожность; увидев фотографию, я вскричала: «Это моя бабушка!»
Как бы там ни было, господин Швабе покинул больницу в чрезвычайном волнении. Выйдя из клиники, он тотчас же направился к председателю верховного совета русских монархистов в Берлине и употребил все свое красноречие, чтобы убедить его послать к больной «кого-нибудь из людей, близко знавших раньше детей императора».
Встреча, которой так добивался господин Швабе, состоялась два дня спустя. Вот что он сам вспоминает об этом.
«Дня через два я снова отправился в госпиталь, на сей раз в компании капитана кавалерийского полка С. Андреевского, госпожи Зинаиды Толстой, ее дочери и хирурга Винеке. Больная не пожелала спуститься вниз, и, поднявшись в сопровождении сиделки в палату, мы увидели, что она лежит, закрыв лицо покрывалом. Госпожа Толстая и ее дочь очень мягко разговаривали с ней, со слезами на глазах показывая незнакомке маленькие иконки, фотографии и шепча ей на ухо какие-то имена. Больная ничего не отвечала; она была до крайности взволнована и часто плакала. Андреевский называл ее «ваша светлость», это, кажется, подействовало на нее более всего. Винеке не стал осматривать больную, но добился у госпитального начальства дозволения оставить ее здесь. По мнению госпожи Толстой и ее дочери, это была великая княжна Татьяна Николаевна».
Великая княжна Татьяна! Итак, появились новые свидетели — госпожа Толстая была близка в последние годы к императорской фамилии,— утверждавшие, как прежде госпожа Пойтерт, что в глаза бросается «определенное сходство» между Незнакомкой и царскими дочерьми. Они, правда, назвали Татьяну...
В течение следующих дней поразительная новость облетела круги русских эмигрантов, осевших в Берлине. Среди тех, кто был особенно потрясен, была баронесса Иза Буксгевден. Царская семья всегда была для нее чем-то большим, чем просто факт политической жизни или аристократических сантиментов: это была отчасти и ее семья. С 1904 года она «проводила много времени при дворе», а с 1913 и до самого 1918 года, став фрейлиной, находилась во дворце почти неотлучно. Если кто и мог узнать в Незнакомке одну из великих княжон, то только она, знавшая их лучше, чем кто бы то ни было, и расставшаяся с ними только в Екатеринбурге, всего за полтора месяца до трагедии.
Баронесса тотчас же согласилась приехать. Вот как она вспоминает свой визит (мы позволим себе привести полностью текст ее записки).
«12 марта 1922 года мы вместе с госпожой Толстой, моим отцом, бароном Шарлем фон Буксгевденом, лейтенантом Андреевским и господином Швабе отправились в госпиталь. Директор клиники, видимо, знал о нашем предстоящем появлении, потому что, несмотря на раннее время — было только 8 часов утра,— встретившая нас сиделка сразу провела нас в общую женскую палату, где находилась больная. Она лежала в кровати возле стены, неотрывно глядя в залитое светом окно. Услышав, как мы вошли, она укрылась одеялом, не желая, чтобы мы ее разглядывали, и больше уже невозможно было уговорить ее открыть лицо. Госпожа Толстая объяснила мне, что Незнакомка делает так всегда, когда кто-нибудь приходит к ней, но медсестра добавила, что она разговаривает иногда с госпожой Пойтерт, которая раньше тоже лежала в клинике, и что это единственный человек, которому она явно доверяет. Госпожа Пойтерт была здесь же. Они говорили по-немецки. Большую часть времени больная лежала, и, хотя врачи разрешали ей вставать, она все равно предпочитала оставаться в постели.
Она была в ночной рубашке и белом жакете. Высокий лоб, волосы забраны назад и уложены совсем просто. Я решила заговорить с ней и попросила моих спутников отойти от кровати. Гладя ее по голове, я обратилась к ней по-английски с тою же осторожностью, с какой стала бы беседовать с великой княжной, называя ее, впрочем, вполне нейтральным «darling». Она не отвечала ни слова, видимо, не поняв ничего из того, что я говорила ей: когда она на мгновение откинула одеяло, так что я смогла рассмотреть ее лицо, глаза ее не выражали ничего, что показало бы мне, что меня узнали. Лоб и глаза ее напомнили мне великую княжну Татьяну Николаевну, но стоило увидеть все лицо, чтобы сходство перестало казаться столь разительным.
Я постаралась оживить ее воспоминания всеми возможными способами. Я показала ей одну из иконок с датами правления Романовых, подаренных императором некоторым людям из свиты; потом перстень, принадлежавший некогда императрице (она часто носила его и подарила его мне в присутствии великой княжны Татьяны). Но эти вещи не вызвали в ее памяти ни малейшего отклика. Она без интереса рассматривала эти предметы и только прошептала на ухо госпоже Пойтерт несколько слов.
Хотя верхней частью лица Незнакомка — а вернее, ныне госпожа Чайковская — отчасти похожа на великую княжну Татьяну, я все-таки уверена, что это не она. Позже я узнала, что она выдает себя за Анастасию, но в ней нет абсолютно никакого внешнего сходства с великой княжной, никаких особенных черт, которые позволили бы всякому, близко знавшему Анастасию, убедиться в истинности ее слов.
Когда госпожа Пойтерт увидела, что Незнакомка не отвечает и никак не обнаруживает, что узнает меня, она, видимо, желая «помочь» ей, зашептала что-то по-немецки и принялась показывать фотографии императорской семьи, тыча при этом пальцем в императрицу и спрашивая у больной: «Это мама, правда?» (или что-то в этом роде). Наконец, она вложила ей в руки Новый Завет на русском языке, переплетенный русскими лентами. Но все эти попытки потерпели крах: больная продолжала молчать и лишь старалась спрятать лицо, закрываясь одеялом и руками. Кстати, замечу, что великая княжна Анастасия едва ли знала с десяток немецких слов и выговаривала их с неимоверным русским акцентом».
Поделиться книгой: