Помоги проекту - поделись книгой:
— Совпадение,— заикаясь, произнес старик.
— Разыщи ее и скажи, чтобы наш сын ожил! — закричала она, не в силах унять дрожь во всем теле.
Старик обернулся и бросил на жену пристальный взгляд.
— Он мертв уже десять дней,— заговорил он наконец. — Я никогда не стал бы тебе говорить об этом, но... мне удалось опознать его лишь по одежде. Если даже тогда тебе нельзя было видеть Герберта, можешь представить себе, что с ним стало теперь!
— Верни его мне! — завопила старуха и потащила мужа к двери.— Неужели ты думаешь, что я испугаюсь ребенка, которого сама же вырастила?!
Мистер Уайт побрел в темноту, пробрался на ощупь в гостиную и приблизился к камину. Талисман лежал на прежнем месте. Внезапная мысль о том, что, еще прежде чем он успеет унести ноги, невысказанное желание может вернуть в дом изуродованного до неузнаваемости сына, привела старика в неописуемый ужас. Едва переведя дух, он обнаружил, что забыл, в какой стороне находится дверь.
Обливаясь холодным потом, мистер Уайт добрался-таки до стола, пошел вдоль стены и по коридору вернулся к себе в комнату с талисманом в руке. При виде мужа лицо женщины преобразилось. Белое и застывшее, оно несло на себе печать безумного, нечеловеческого ожидания. Старик поймал себя на том, что боится ее.
— Ну, говори! — громко вскрикнула миссис Уайт.
— Это глупо и противно Богу,— запинаясь, пробормотал муж.
— Говори!
— Пусть мой сын снова будет живым.
Несколько секунд старик в ужасе глядел на талисман, каким-то образом оказавшийся на полу, затем рухнул в кресло. Старая женщина подошла к окну и отдернула штору: глаза ее горели безумным огнем.
Мистер Уайт посидел немного, время от времени поглядывая в ее сторону, затем почувствовал, что замерзает. Догорающая свеча в фарфоровом подсвечнике, все это время бросавшая на стены и потолок слабые пульсирующие тени, ярко мигнула последним бликом и погасла. С чувством невыразимого облегчения от того, что на этот раз талисман оказался бессилен, старик вернулся в постель: через минуту-другую рядом с ним тихо и вяло опустилась жена.
Мистер Уайт первым не выдержал тяжести мрака: собрав воедино остатки мужества, он потянулся за коробком, чиркнул спичкой и побрел вниз за новой свечой. У подножия лестницы спичка погасла, и в тот самый момент, когда он остановился, чтобы зажечь следующую, послышался вороватый, очень тихий стук в дверь. Коробок выпал у старика из рук, спички рассыпались по полу.
Затаив дыхание, он подождал, пока стук повторится, затем развернулся, бросился по лестнице вверх, вбежал в комнату и закрыл за собой дверь. В третий раз стук разнесся уже по всему дому.
— Что это? — резко привстав с кровати, спросила старая женщина.
— Крыса,— едва выговорил дрожащим голосом муж. — Крыса... Она пробежала мимо меня по лестнице.
Миссис Уайт села и прислушалась. Внезапно стены дома сотряслись от грохота.
— Это Герберт,— вскричала она.— Герберт! Женщина метнулась было к двери, но муж успел схватить ее за руку.
— Что ты собираешься делать? — хрипло прошептал он.
— Это же мой мальчик, Герберт! — воскликнула жена, вырываясь из его рук.— Я же совсем забыла — ему пришлось идти две мили! Зачем ты держишь меня? Пусти! Я должна открыть ему дверь.
— Ради всего святого, не впускай э т о в дом! — возопил старик.
— Ты испугался своего же сына! Отпусти меня. Я иду, Герберт, иду! — Резким движением женщина вырвалась и побежала к двери. Старик бросился следом, стал звать жену, но тщетно: она уже спешила по лестнице вниз. Загремела цепочка, заскрежетал железный засов.
— Верхняя щеколда! — донесся до него голос жены. — Спустись, я не достаю до нее!
Но мистер Уайт уже ползал по полу на четвереньках в поисках обезьяньей лапки. Только бы успеть, прежде чем ужасное существо проникнет в дом! Внизу уже грохотала настоящая канонада. Послышался визгливый скрип: это жена тянула по полу стул к двери. В тот самый момент, когда раздался скрежет второй щеколды, старик нашел талисман и яростно выдохнул свое третье и последнее желание. Стук оборвался, хотя эхо его, казалось, все еще бушевало в стенах дома. Скрипнул отодвигаемый стул — дверь отворилась.
Порыв ледяного ветра быстро достиг верхней площадки; в ту же секунду по всему дому разнесся протяжный горестный вой. Крик этот придал старику достаточно храбрости, чтобы сначала сбежать вниз, к жене, затем пройти с ней к калитке.
Мерцающий свет уличного фонаря у дома напротив освещал лишь пустынную дорогу.
Брухо предсказывает будущее
Как бы то ни было, теперь Экваториальная Гвинея — страна независимая и самостоятельная. А также единственная в Африке, где государственный язык — испанский.
Население страны, составляющее четверть миллиона человек, неоднородно. В основном здесь проживает два народа, и за каждым закреплена своя территория: на континенте издревле поселились фанг, а на острове Биоко, что в тридцати километрах от побережья, живут буби. С буби соседствуют так называемые «ферна-ндино» — креолы, ступившие на остров еще при англичанах. Что до немногочисленных испанцев, избравших Гвинею своей второй родиной, их можно встретить здесь повсюду; они преимущественно служат чиновниками.
Фанг пришли давным-давно из далекой области Бар-эль-Газаль, что на юге Судана, там, где Нил разливается на множество рукавов. Следуя вдоль рек, они вышли к Атлантическому океану. Современные фанг прекрасно помнят рассказы о великом «нкукумане», воине Роко-бонго, который покорил прибрежные племена и установил власть фанг.
Двух испанских журналистов, путешествовавших по Гвинее,— Рикардо Каравахаля и Алехандру Орехас, где бы они ни заговаривали о Рокобонго, повсюду уверяли, будто он был еще и великим колдуном-брухо. И силы его, мол, проявлялись в точности, как и у белых чародеев, но только ночью, да и то совсем недолго.
Вера в колдовство в Экваториальной Гвинее распространена повсеместно. Бытует даже мнение, что ни один человек просто так не умирает — любая смерть есть дело рук злого чародея. И «белым колдунам», то есть врачам, нелегко объяснить аборигенам, что профилактическая медицина — лучшее средство борьбы со сглазом.
Рикардо и Алехандра, прибыв в одну из деревень фанг, где только что умерла дочь вождя, стали свидетелями весьма необычной погребальной церемонии. Тамошние женщины вдруг принялись рвать на себе волосы, их примеру последовали и дети — так они выражали свою скорбь по поводу потери сородича, тем паче что всеобщее горе усугублялось еще и смертью другой дочери этого же вождя, которая умерла совсем недавно.
Со временем испанские журналисты многое узнали об Экваториальной Гвинее, которую еще называют страной колдунов и чародеев. Среди прочего, к примеру, им стало известно, что древние ритуалы «малан» (белые ритуалы), в которых в качестве главных атрибутов используют черепа предков, содержащие в себе светлые силы чародеев прошлого, под давлением католической церкви стали тайными. Так что отныне эти реликвии хранят в ящичках, украшенных священными фигурами. Ящички почитаются наравне с их содержимым: ведь каждый такой ящичек — своего рода хранилище древней мудрости, передаваемой из поколения в поколение.
Как ни странно, Экваториальная Гвинея словно зависла между прошлым и настоящим. На запястьях современных женщин блестят японские часы, но древние заповеди — в каждой их мысли, в каждом поступке. На смену тяжелым бронзовым кольцам «нгос», с помощью которых бывшие рабыни скрывали синяки на руках — следы от ударов молотка, теперь пришли пластиковые браслеты. Пластиковыми безделушками обвешаны и людоеды — увы, случаи каннибальства отмечены здесь и в наши дни,— а голос певца Хулио Иглесиаса навязчиво вторит мелодии «ндиинг», флейты любви.
Единственное, что, пожалуй, осталось нетронутым в Экваториальной Гвинее, как, впрочем, и в других африканских странах, так это фольклор, имеющий прямое отношение к черным ритуалам предков, призванным воздействовать на природу. Песни воды, «москуру мандиим», достойны того, чтобы их услышали. Для исполнения ритуала собираются девочки, они мчатся к берегу реки, где моются их родители, следом за тем поднимается невероятный шум — плещущейся воды и ладоней. За этим гвалтом внимательный слушатель может различить ритм, гулкий, нереальный, он отражается от поверхности воды, подобно звукам, вырывающимся из барабана «мбенг», обтянутого кожей нутрии. А еще за всем этим — ропот ввергнутых в стыд стариков, которые в дни своей молодости мылись голыми и, прячась от любопытных глаз, вздымали вокруг себя завесу из пены и брызг.
Но традиции, однако, мало-помалу предаются забвению. Как, впрочем, и предметы вполне материальные, например — машины, некогда оставленные испанцами. Влажность, наступление джунглей, неопытность и отсутствие ремонтной базы превращают современную технику, даже ту, с помощью которой снимали лучший в мире урожай какао, в металлолом. А из груд металла местные умельцы изготавливают всевозможные поделки.
Даже колдуны не идут по пути своих праотцев — теперь они входят в транс с помощью пива, а то и дешевых духов или одеколона... Но, тем не менее, они по-прежнему способны предсказывать будущее.
Быть может, как раз поэтому испанцы и ощущают свою вину перед прошлым, точнее — перед наследием, что досталось от них жителям Экваториальной Гвинеи, страны, словно застывшей меж двух времен?..
Оптимисты с озера Разочарования
Однако не думайте, что здесь — земной рай. Края эти опасны и коварны. Незадолго до приезда Харви Ардена одиннадцать аборигенов попали тут в беду: заглох мотор грузовичка. Прямо посреди Большой Песчаной пустыни, в геенне огненной, где температура воздуха не меньше 120° по Фаренгейту, а у самой земли, над красными дюнами, которым нет ни конца ни края, и того выше. Когда подоспела подмога, лишь трое из одиннадцати человек подавали признаки жизни, да и те едва-едва.
Через несколько недель после неистовых грозовых штормов в окрестностях Кимберли, где с января по март выпадает по футу осадков в месяц, двое путешественников попытались преодолеть на вездеходе разлившуюся реку. Ехали они по отдаленной заброшенной дороге. Машина, когда ее нашли, была пуста и уже на три четверти исчезла под водой. Сколько ни ныряли добровольцы в бурную реку, незадачливых землепроходцев так и не отыскали. К счастью, вскоре те объявились на близлежащей скотоводческой ферме — полуслепые и полуживые. Прекрасные грезы для них враз обернулись кошмаром.
Но, несмотря на все опасности, душа в этой стране раскрепощается и обретает свободу. Шестьсот тысяч квадратных миль — это больше, чем Калифорния, Орегон, Вашингтон, Айдахо и Невада вместе взятые. А живет тут всего 89 тысяч человек, и 16 тысяч из них — аборигены.
Далеко на севере лежит Кимберли — австралийская Аляска, подлинный рай для географа. Безлюдные берега океана, крутые скалистые горы, почти недостижимые плато, глубокие ущелья, дремучие дождевые леса, огромные фермы и привольные пастбища, реки, широко разливающиеся в сезон дождей.
Здесь страна доисторических австралийских животных — крокодилов и динго, кенгуру и эму, варанов и черных змей, едва ли не самых смертоносных на Земле. Но не найти тут ни коал, ни утконосов, этих обитателей восточной Австралии. Здесь, между миниатюрными горными хребтами из термитников, растут сказочные баобабы, не похожие ни на какие другие деревья и почти комичные в этой своей непохожести. То они толсты, как цирковые силачи, то изящны, как балерины. И благодаря им пейзажи Кимберли выглядят еще неповторимее.
Южнее простираются красные дюны двух пустынь — Большой Песчаной и Гибсона. На картах часто обозначают голубые озера, разбросанные по этим бескрайним просторам, но, подобно озеру Дисаппойнтмент с его более чем красноречивым названием, все они — лишь безводные впадины, наполняющиеся влагой только тогда, когда в глубь суши заносит какой-нибудь океанский циклон.
К югу и западу от пустынь возвышаются нагорья Пилбары, едва ли не самые древние на Земле. В их ущельях находят ископаемые останки, которым три с половиной миллиарда лет. Скалы еще на миллиард лет старше. Красные, как ржавчина, горы почти целиком состоят из чистой железной руды. Австралия продает ее в Японию, а потом получает изрядную долю обратно в виде автомобилей, на которых и ездят исследователи этих суровых краев.
Южнее Пилбары страна выглядит более обжитой. Здесь пастбища овец и пшеничные поля, стиснутые между реками Гаскойн и Мерчисон. Эрозия частично разрушила древние скалы, открыв доступ к таким природным богатствам, которые представить-то себе почти невозможно. Железо, цинк, бокситы, золото, уран, алмазы притягивают сюда легионы старателей, они приезжают, мечтая о богатстве, и находят его.
Когда в 1986 году через Кимберли проложили дорогу, а в редких городках, отстоящих друг от друга на полторы сотни миль и больше, понастроили мотелей, страна эта, прежде совершенно оторванная от мира, стала доступной для обычных туристских легковушек. И все же путешественники, как и раньше, предпочитают автомобили с приводом на все четыре колеса. Именно такую машину выбрал и Харви Арден. Ночами он стоял лагерем у аборигенов-биллабонгов вместе с Майком Осборном, своим проводником, который как две капли воды похож на «Крокодила Данди»2. Майк много лет был единственным в Кимберли егерем, охотником на охотников до крокодиловой кожи, рыболовов-браконьеров и контрабандных торговцев птицами. Майк объезжал район размером с Калифорнию и получил от местных аборигенов прозвище «Индюшачья лапа» благодаря своему умению появляться и исчезать совершенно незаметно, как это делают дикие индейки.
В этой части света люди, сидящие у костра, неизбежно рано или поздно заводят речь о крокодилах. Майк Осборн отлавливает по контракту рептилий, которые забредают куда не надо. Он беспощадно высмеивает Крокодила Данди, который расправляется с крупным морским крокодилом с помощью одного лишь ножа.
— Чушь собачья,— заявляет Майк.— Да чтобы человек поборол здоровенную гадину — такого еще в жизни не было. Эти крокодилы весят не меньше автомобиля. Когда их длина достигает 12 — 14 футов, они вдруг раздаются вширь и становятся вдвое толще прежнего. Даже трудно поверить, что они могут быть такими тяжелыми.— Тут Майк разводит руки. — Вот какой толщины достигают эти твари. И если уж им приспичит с тобой расправиться, пиши пропало. Как-то раз шел я вброд к браконьерской сети, думал порезать ее и выпустить рыбу, как вдруг откуда ни возьмись появилась такая вот махина. Челюсти щелкнули в каком-нибудь дюйме от меня. Едва успел выскочить на берег. Век не забуду этот жуткий щелчок. Другого такого звука нигде больше не услышишь. Никому, ясное дело, не хочется попадать в брюхо крокодилу. Сперва он запихивает тебя под затопленную корягу и ждет, пока ты не подгниешь. Это потому, что жевать он толком не умеет. А когда дозреешь — сожрет по кускам.
— А тут, в биллабонге, есть крокодилы? — спрашивает Майка Харви Арден, приехавший в Кимберли в поисках мира и покоя.
— Может, найдутся один-два пресноводных. Но у них пасть узкая, да и вообще они не так опасны. Эти могут сожрать собаку или теленка, но, если наступишь такому на хвост, он только фыркнет да челюстями щелкнет для острастки. Впрочем, морские убийцы сюда тоже заплывают — поднимаются вверх по рекам. И ежели тут, как говорят, земля грез, то они — здешний кошмар, все равно как аляскинские гризли или бенгальские тигры. В сезон дождей их заносит сюда приливом, так что надо смотреть в оба.
«Я лежал на своем суоге — австралийской походной постели, состоящей из тонкого тюфяка, обернутого холстиной, и смотрел вдаль,— вспоминает Харви Арден.— От биллабонга доносилось заунывное пение бесконечно одинокой птицы, где-то выла бесконечно одинокая динго, и меня тоже охватило уныние. Я смотрел в звездное небо: светила, казалось, манили меня, звали в свой сверкающий хоровод. Все, кто стоял лагерем под австралийским небосводом, отмечали чарующую красоту здешних звезд. Поэтому мне было радостно видеть Южный Крест, ведь он всегда указывает на север и, стало быть, дает какую-то привязку к местности в этих бескрайних просторах. Не будь его, я бы и вовсе чувствовал себя потерянным. Когда падающая звезда, подобно лучу лазера, рассекает небо, до тебя вдруг доходит, откуда взялись легенды аборигенов, поселившихся здесь за 50 тысяч лет до прихода первых белых. Ведь, согласно их мифам, земля: горы, реки и пески — была сотворена небесными героями, сошедшими со звезд в те времена, когда и самого понятия времени еще не существовало».
Исследователи северо-западной Австралии в середине прошлого века, разумеется, и не подозревали о существовании троп, которые аборигены называли «дорогами предков». Экспедиции начинались в Перте, он был основан в 1829 году, и шли на север вдоль Индийского океана к берегам Тиморского моря. Даже сегодня некоторые участки здешней береговой линии принадлежат к числу красивейших побережий на свете и выглядят нетронутыми, лишь кое-где попадаются разрозненные поселения и городки вроде порта Дампир, где корабли принимают на борт руду и минералы, или Порт-Хендленда в Пил-баре. А дальше к северу лежит Брум — центр торговли жемчугом и мекка современных отпускников.
Первые исследователи пробирались в глубь суши по труднопроходимой местности, какой не найти, пожалуй, больше нигде в мире. Неудивительно, что кочевники-аборигены подняли на копья не один десяток белых. Но первопроходцев было уже не остановить, потому что они пришли сюда жить, а не только изучать.
Один из них, Джеймс Мартин, в 1863 году произвел разведку побережья Кимберли. Увы, этот горе-первопроходец объявил здешние места удобными для лесоводства, богатыми влагой и травостоями. Хлынувшие сюда поселенцы быстро обнаружили, что тропический климат и растительность не подходят овцам. Три первых поселения пришлось покинуть, хотя впоследствии и обнаружилось, что некоторые районы Кимберли хороши не только для овцеводства, но и для выпаса крупного рогатого скота, равно как и для земледелия.
В 70 —80-е годы прошлого века вдоль побережий Пилбары и Кимберли стали появляться маленькие городки. Тут запасались всем необходимым пастухи, гнавшие гурты и стада на сотни миль в глубь суши. Это позволяло им безвозмездно получать земельные наделы от правительства, заинтересованного в освоении здешней terra incognita.
В шестидесятых годах нашего столетия началось строительство большой оросительной системы, и, несмотря на колоссальные трудности, северо-восток Кимберли превратился в истинный рай. Рукотворное озеро Аргайл, куда в сезон дождей изливаются воды реки Орд, занимает площадь в девять раз большую, чем гавань Сиднея, но это водохранилище затопляет сотни квадратных миль земли, на которой прежде размещались скотоводческие фермы...
«Этот бык с диким взглядом, по-видимому, невзлюбил меня,— вспоминает Харви Арден.— Казалось, его дрожащие ноздри вот-вот извергнут дым. Бык в ярости тряс изогнутыми рогами в фут длиной. Я предусмотрительно схватился за кронштейн в салоне маленького вездехода «судзуки», а тонна кимберлийской говядины дергалась под бампером, норовя скинуть машину, а вместе с ней и меня, со своей ходившей ходуном спины».
Почему же машина оказалась на спине быка, а Харви Арден — в этой машине? Он приехал на скотоводческую ферму Дрисдейл, чтобы принять участие в ловле быков. В Кимберли скот пасется сам по себе, питаясь скудной растительностью, и говядина тут получается жесткая, но вкусная. Большую часть ее продают за границу, мясо идет на гамбургеры. Раз в год фермеры устраивают смотр своему скоту, а для этого надо отловить как можно больше голов. Причем, сколько их, точно не знают даже владельцы скота.
Джон Койерс раньше жил в Порт-Хендленде и зарабатывал большие деньги, возводя заборы и ограды. Все бы хорошо, только скука смертная. И вот он с женой, поднакопив деньжат, приобрел скотоводческую ферму. В Австралии принято покупать скот и инвентарь одновременно, а землю и постройки правительство сдает вам внаем.
— Жизнь требует делать все своими руками, — рассказывает Джон,— водопровод, орошение, электричество. Это непросто, но мы любим работать. В этом году продали голов шестьсот, наверное. У нас 680 тысяч акров земли, мы можем держать десять тысяч голов. Но как пригнать их на ферму? В былые времена нам помогали лошади, а нынче приходится нанимать вертолеты. Что до отбившихся от стада, то их мы отлавливаем на таких вот джипах. Садитесь, — приглашает он, и американский географ занимает место пассажира в изрядно побитом вездеходике. «Садитесь» — громко сказано, поскольку сиденья тут нет. Вместо него на полу — тонкий поролоновый коврик. Джип быстро набирает скорость, сминая бампером высокий тростник. Вот водитель замечает одинокого быка, который стоит под камедным деревом и разглядывает машину. И тут начинается гонка. Джон давит на клаксон, бык бросается наутек, машина мчится за ним сквозь тростник, подскакивая на термитниках; водитель и пассажир с головы до ног осыпаны растревоженными муравьями. Бампер «судзуки» ломает акации и камедные деревца. Бык выписывает головокружительные зигзаги, но машина не отстает. Наконец автомобиль догоняет животное. Ужасный толчок — и тишина... Машина замирает на месте, будто врезавшись в скалу. А где же бык?
— Готов! — орет Джон.— Иди взгляни.
Отдуваясь и тряся пыльной шевелюрой, Харви Арден выбирается из машины и заглядывает в горящие от ярости глаза быка, который лежит под бампером. Джон подступает к нему с веревкой, намереваясь стреножить, но в страхе шарахается прочь, чтобы избежать неожиданного удара рогом, хотя и знает, что быку из-под машины не выбраться. И вдруг...
— Берегись! — кричит Джон. Бык все-таки вырвался на свободу. Он стоит перед людьми, и глаза его мечут молнии. Джон проворно ныряет за термитник.
«Пригнув голову, бык вонзает рога в борт маленького «судзуки»,— рассказывает Харви Арден.— Атака следует за атакой, рога скрежещут по металлу, джип раскачивается. Джон уже успел разозлиться. В гневе он сжимает руками стебли тростника и кричит:
— Эй, ты, зверюга чертова, прекрати калечить машину! — Голос его звучит уверенно и настойчиво — бык стоит и растерянно моргает — Иди сюда, ты! — Джон приближается к оторопевшему животному и презрительно швыряет пучок тростника ему в морду. У быка вмиг отпала всякая охота драться, и он вперевалку трусит прочь, бросив на меня напоследок злобный взгляд.
— Ладно, потом его заберем,— говорит Джон.
Мы едем обратно на ферму и всю дорогу снимаем с одежды ошметки тростника, желтые цветы акации и, конечно, муравьев. Лицо Джона сияет.
— Люблю такую жизнь! — радостно восклицает он. — Люблю, черт возьми!
Тут начинается вода,— говорит Майк Осборн, сбрасывая сандалии.— Снимай башмаки, иначе намокнут.
Двое путешественников спускаются по каменистому ущелью к Танл-Крик, где в последнее десятилетие прошлого века легендарный герой аборигенов, по прозвищу Голубь, объявленный вне закона, скрывался от преследователей и совершал набеги на жилища поселенцев, отобравших у его народа Страну грез.
— Тут ему было где спрятаться,— замечает Майк.— Поди отыщи.
«Бледные лучи наших фонариков обшаривают подземную пещеру, пол ее усеян известковыми валунами, остатками тропического рифа, насчитывающего 360 миллионов лет и не уступавшего размерами известному Большому Барьерному рифу у восточного побережья Австралии. Тектонические процессы вознесли его на сотни футов над уровнем моря. Громадный известковый массив, находящийся ныне далеко в глубине суши, образовал мощные горные хребты Нейпир и Оскар, которые будто стеной отгораживают Кимберли с юга. Тысячелетиями дожди и водные потоки прорезали тут удивительные, красивые ущелья, такие, как, к примеру, Гейки и Уиндьяна, или Танл-Крик, вымывший в толще известняка пещеру длиной 2500 футов, по которой я сейчас и иду, босой, по колено в воде,— вспоминает Харви Арден.— Нога наступает на острый камень, и ее пронзает острая боль. Камню 360 миллионов лет, однако это как-то не утешает. Я уже решаю вернуться за башмаками, но потом передумываю: страшновато бродить одному в темноте. Мы подходим к месту, где свод пещеры обвалился и в мрачное подземелье просачивается дневной свет. По местной легенде, могучий Радужный змей воспользовался именно этим лазом, чтобы удалиться в недра Земли после того, как помог остальным небесным героям сотворить этот мир. Совсем рядом на стене — тысячелетние рисунки аборигенов: белые следы подошв, выписанные рыжей охрой крокодилы. Почему тут нарисованы следы — понятно: видимо, древний художник, как и я, крепко приложился ступней к острому камню. Я не стал спрашивать Майка, водятся ли тут крокодилы. В Кимберли на все один ответ: «Может, и водятся, приятель».
Нетрудно представить себе, как Голубь со своей ватагой прятался здесь от преследователей, питаясь бараниной, украденной с фермы белого поселенца. Белые могли спокойно охотиться в этих местах на любую дичь, но стоило аборигену зарезать теленка или овцу, он объявлялся вне закона. Сам Голубь работал проводником у полицейских, пока не убил констебля и не ударился в бега, скрывшись в буше. Потом он поднял аборигенов на восстание, вошедшее в историю под названием «Голубиная война». Голубю нравилось красться по следу своих преследователей, а потом дразнить их, стоя на высокой скале и потрясая копьем или ружьем. Он продержался три года, с 1894-го по 1897-й. В конце концов Голубь угодил в засаду близ устья Танл-Крик, и его застрелили соплеменники, аборигены-следопыты. Возможно, именно Голубь и обновил древние рисунки в пещере, поскольку он слыл «мудрым человеком», посвященным в тайны Страны грез. Обновляя изображения, люди заручились поддержкой Радужного змея и братьев молнии, которые каждый год приносили в страну обильные дожди.
В племени бунуба, откуда был родом сам Голубь, рассказы о его подвигах передаются из поколения в поколение. Эта задача возложена на так называемых хранителей памяти. Нынешний хранитель, Банджо Вурунмара, любит сидеть на веранде своего дома, построенного на казенный счет в поселении аборигенов Дерби, и рассказывать о Голубе всем желающим.
«Он был хороший человек,— утверждает Банджо. — Работал себе проводником у полицейских, но в конце концов ему надоело убивать своих соплеменников. Свобода — вот чего он жаждал больше всего на свете. Констебль Ричардсон убил дядьку Голубя выстрелом в спину, и Голубь застрелил Ричардсона. Это Ричардсон был плохой, а не Голубь. Голубь был волшебником, он умел исчезать без следа. Полицейские думали, что убили его, ан нет. Они говорят, что отвезли его голову в Дерби, только неправда это. Его дух и сегодня там, в Танл-Крик. С белыми он разговаривать не станет, но с нашими поговорит. Я много раз беседовал с ним. Белые приходили за его головой. Не знаю, зачем она им понадобилась. Я им еще сказал: «Голубь сделал для своего народа доброе дело, оставьте его в покое».
Сейчас Банджо далеко за семьдесят, и он готовит себе смену, заставляя своего правнука зубрить историю Голубя.
— После моей смерти Сэмми станет хранителем истины. Голубя не забудут, парень, никогда.
Так говорит Банджо Вурунмара, хранитель грез.
Рик Стил, пасечник, вывозит свои ульи за 2200 миль из Перта в Кунуна-рру, где пчелы собирают нектар и опыляют подсолнухи в бассейне реки Орд. Рик не останавливается на ночлег, он с ревом несется на север со скоростью 75 миль в час, преодолевая обширные безлюдные пространства между городками. Зайдите в любой придорожный ресторанчик, и вы увидите там Рика или его спутника. Они сидят в барах, привалившись животом к стойкам, сжимают в ладонях пивные кружки и рассказывают о своих злоключениях.
У Рика сильные тяжелые руки, твердые как камень, не раз сокрушавшие челюсти недругов. Разговаривая с таким человеком, весьма полезно побольше улыбаться.
А вот брат Джон — разнорабочий из католической миссии в Калумбукру, на крайнем севере Кимберли. Он вечно снует туда-сюда на потрепанном пикапе, изрыгающем черный дым. Он торгует с аборигенами, а между делом возится на огороде, выращивая огромные арбузы и капусту.
Брат Джон даже выкраивает время, чтобы сварить чудесное пиво, благодаря которому обеды в миссии превращаются в веселые застолья.
Хельмут Шмидт, бывший пилот люфтваффе, живет в железном сарайчике в буше. Он ловит рыбу (кое-кто называет это браконьерством) и, продавая ее, получает скромный доход, которого хватает на пиво и сигареты. На стенах его каморки, под самым потолком, видна грязная полоса. Это отметка, оставшаяся после недавнего наводнения.
— Ну и дела тут творились,— говорит Хельмут — Ни войти, ни выйти. Приходилось ютиться на втором этаже вместе с собаками и цыплятами. В пору свихнуться, хоть сам с собой разговаривай. Но у меня и в мыслях нет уехать отсюда. Черт возьми, я живу в краю, куда другие приезжают на отдых. Я свободен, понятно?
Уиттенум — целый город, населенный хранителями грез. Он притаился средь живописных ущелий в горах Хамерсли в Пилбаре. Во времена своего расцвета, в 50-е годы, этот центр добычи синего асбеста насчитывал 1500 жителей. Сейчас там едва ли наберется 45 человек, да и тех правительство норовит спровадить, а городок снести, как источник заразы.
Увы, Уиттенум вместе с расположенными в ущелье асбестовыми карьерами являет собой печальное зрелище. Нигде в Австралии окружающая среда не доведена до такого плачевного состояния, как здесь. По оценкам ученых, к концу нынешнего столетия не менее двух тысяч бывших здешних рабочих умрут от мезотелиомы, заболевания, вызванного вдыханием асбестовой пыли,— ее тяжелые тучи и сейчас висят над карьером. Несмотря на то, что некоторые участки тут покрыты слоем чернозема, а дороги — асфальтом, в воздухе витают микроскопические частицы синего асбеста, еще более вредного для здоровья, чем белый. Казалось бы, все до единого обитатели этого «Города смерти», как он значится в путеводителях, должны стремиться покинуть его. Но не тут-то было.
«В пивнушке при гостинице кипит жизнь,— рассказывает Харви Арден.— Сорокалетний местный уроженец Руби Фрэнсис сжимает в здоровенном кулаке стакан белого вина и насмешливо смотрит на меня.
— Уехать? — переспрашивает он.— Да ни за что, парень!»
Поделиться книгой: