Вокруг Света 1993 №04

Но заказать музыку «живьем» в Мексике — удовольствие, которое с каждым годом становится все дороже. Это я знал по посещениям столичной площади Гарибальди, известной, пожалуй, всему миру. Здесь с утра до утра собираются марьячис, чтобы сыграть и спеть по заказу публики. Предполагается, что это развлечение в основном для туристов, притом иностранных. Однако я заметил, что музыку заказывают главным образом сами мексиканцы и далеко не самые богатые, а остальные стоят в сторонке, благо играют и поют весьма громко. Средний и даже бедный люд отдаст последнее (стоимость песни — это почти обед для бедняка), а закажет любимую «Мехико линдо» или «Гвадалахару». Полагаю, что и в этом проявляется характер мачо.В провинции, возможно, это и не столь дорого. Но право же, не хватало еще загулять, когда нет ясности, что будет с тобой и с машиной. И что подумают те, кто ждет тебя в конце пути?

Санчес, как водитель, понял мое состояние.

— Не волнуйся, мано, безвыходных положений не бывает. Маритери, старушка, ты долго меня ждала, подожди еще с полчаса. У тебя есть деньги, мано, на два баллона?

Я расплатился чеком в ближайшей мастерской, где, конечно же, нашлись покрышки всех размеров. Потом Санчес доставил меня к моей машине, помог поставить ее на ноги. От вознаграждения он решительно отказался, а обнял, как брата, трижды хлопнув ладонью по спине.

Он отъехал первым. Сзади, на бампере его авто, зажглись предупредительные сигналы. И осветили надпись: «Меняю новую покрышку на твою старушку».

А ты, оказывается, большой шутник, мой брат Санчес...

Лев Костанян Фото автора

Редьярд Киплинг. Начертание зверя

Твои боги и мои боги - знаем ли ты и я, кто из них сильнее?

Туземная пословица

Существует мнение, что к востоку от Суэца непосредственный контроль Провидения кончается; человек там подпадает под власть азиатских богов и дьяволов, а Провидение англиканской церкви осуществляет над англичанами лишь ослабленный и нерегулярный надзор.

Этим объясняются и некоторые ужасы и без того нелегкой жизни в Индии: с известной натяжкой подобное предположение может послужить объяснением моего рассказа. Мой друг Стрикленд, полицейский, знающий о туземцах Индии больше, чем кто-либо, может подтвердить, что все изложенное здесь — правда. Очевидцем этого, кроме нас со Стриклендом, был и Дюмуаз, наш врач. Вывод, сделанный им, оказался совершенно неверен. Дюмуаза уже нет на свете; скончался он при довольно странных обстоятельствах, описанных в другом рассказе.

Когда Флит приехал в Индию, у него было немного денег и участок земли в предгорьях Гималаев, неподалеку от деревни Дхармсала. То и другое досталось ему от дяди, и он вознамерился извлекать из наследства доход. Это был рослый, грузный, веселый и безобидный человек. Туземцев он знал, разумеется, плохо и жаловался на трудность их языка. Встречать Новый год он прискакал с холмов к нам на пост и остановился у Стрикленда. В новогоднюю ночь в клубе состоялся большой обед, и все были навеселе, что вполне простительно. Когда люди съезжаются из самых отдаленных уголков империи, им не грех и распоясаться. С границы приехала группа ирландцев, за год они не видели и двадцати белых лиц, а обедать ездили за пятнадцать миль в ближайший форт с риском, что в животе вместо виски окажется пуля хайберца. Радуясь непривычной безопасности, ирландцы пытались играть в пул найденным в саду свернувшимся ежом, а один из них ухватил маркера и таскал по всему залу. С юга приехало полдюжины плантаторов, они рассказывали небылицы самому отъявленному лжецу в Азии, а тот сразу же пытался ответить на каждый их рассказ своим. Там собрались люди всех профессий, мы тесно сомкнули ряды и подсчитали наши потери убитыми и ранеными за минувший год. Выпито было очень много, помнится, мы пели «За счастье прежних дней», выделывая ногами вензеля и мысленно возносясь к звездам, а потом клялись в вечной дружбе. Впоследствии кто-то из нас отправился завоевывать Бирму, кто-то пытался разбить суданцев и был разбит ими в густых зарослях под Суакином, кто-то получил звезды и медали, кто-то женился, что весьма прискорбно, кто-то совершил еще более прискорбные поступки, а прочие остались в нашем содружестве и тщились разбогатеть, не зная, как взяться за дело.

Флит начал вечер с шерри и горькой настойки и, пока не подали десерт, непрерывно тянул шампанское, потом неразбавленное жгучее капри, не уступавшее крепостью виски, с кофе выпил бенедиктину, затем последовали четыре или пять виски с содовой — чтобы точнее бить кием, а в половине третьего он принялся за пиво и закончил выдержанным бренди. В итоге, выйдя в половине четвертого утра на четырнадцатиградусный мороз, он разозлился, что его лошадь кашляет, и неуклюже попытался вскочить в седло Лошадь вырвалась и побежала к конюшне; поэтому Стрикленд и я, образовав «почетный» караул, повели Флита домой.

Путь наш пролегал через базар, там у дороги стоит небольшой храм Ханумана, обезьяньего бога,— это выдающееся, достойное почтения божество. Хорошие черты есть у всех богов, как и у всех священнослужителей. Лично я придаю ему большое значение и доброжелательно отношусь к его народу — большим серым обезьянам, живущим в горах. Никто не знает, когда может потребоваться друг.

В храме, когда мы шли мимо, горел свет и слышалось пение гимнов. Туземные жрецы поднимаются в любое время ночи, чтобы почтить свои божества. Неожиданно Флит бросился вверх по ступеням, похлопал по спине двух жрецов и стал старательно гасить окурок сигары о лоб каменной статуи Ханумана. Стрикленд попытался оттащить его, но он сел и торжественно заявил:

— В-видите? На-чер-тание зверя! Положил его я. Разве не остроумно?

Через полминуты в храме поднялась суматоха, и Стрикленд, зная, чем кончается осквернение богов, предупредил о возможных последствиях. Благодаря своему официальному положению, долгой жизни в этой стране и пристрастию вращаться среди туземцев он был знаком со жрецами и очень расстроился. Флит сидел на полу и не желал подниматься. Он заявил, что из «доброго старого Ханумана» получится очень мягкая подушка.

И тут из ниши позади статуи внезапно появился Серебристый. Совершенно нагой, несмотря на жуткий холод, и тело его блистало словно заиндевелое серебро, потому что он был, как говорится в Библии, «прокаженным, белым, как снег». Лицо его густо покрывала застарелая проказа. Мы со Стриклендом нагнулись, чтобы поднять нашего друга, а храм стал заполняться появляющимися будто из-под земли людьми. И вдруг Серебристый проскочил у нас под руками, мяукая точь-в-точь как выдра, и, обхватив Флита, положил голову ему на грудь, и мы не успели отшвырнуть его. Потом он отошел в угол, сел и замяукал, а толпа заполнила все выходы.

Жрецы были вне себя, пока Серебристый не коснулся Флита. Это прикосновение, казалось, успокоило их.

Молчание длилось несколько минут, потом один из жрецов подошел к нам и сказал на прекрасном английском:

— Уведите своего друга. Он покончил свои дела с Хануманом, но Хануман не покончил свои дела с ним.

Толпа расступилась, и мы вывели Флита на дорогу.

Стрикленд был очень зол. Он сказал, что всех нас троих могли зарезать, и Флит должен благодарить свою звезду, что уцелел.

Флит не благодарил никого. Он заявил, что хочет спать. Пьян он был в стельку.

Мы шли, Стрикленд молча злился, а Флит вскоре начал сильно дрожать и потеть. Потом заявил, что запахи базара очень сильны, и удивился, почему бойням разрешено находиться так близко от английских кварталов.

— Неужели вы не чувствуете запаха крови? — спрашивал он.

Мы уложили его в постель, когда уже занимался рассвет, и Стрикленд предложил мне виски с содовой. Пока мы пили, он говорил о происшествии в храме и признался, что ничего не понимает. Стрикленд терпеть не может, когда туземцы его озадачивают, ибо поставил себе целью побеждать туземцев их же оружием. В этом он пока не преуспел, но лет через пятнадцать-двадцать чего-нибудь да добьется.

— Им полагалось,— сказал он,— бить нас, а не мяукать. Интересно, что они задумали. Очень мне все это не нравится.

Я сказал, что скорее всего власти храма возбудят против нас судебное дело за оскорбление их религии. В индийском уголовном кодексе есть статья, под которую деяние Флита как раз подходит. Стрикленд ответил, что лишь на это и надеется. Перед уходом я заглянул к Флиту и увидел, что он лежит на правом боку и почесывает левую сторону груди. Озябший и усталый, я лег в постель уже в семь утра.

В час дня я приехал к Стрикленду справиться о самочувствии Флита. Мне думалось, что голова у него должна раскалываться. Осунувшийся Флит завтракал. Он был в скверном настроении и честил повара, никак не подающего отбивную с кровью. Мне еще не доводилось встречать человека, способного есть с похмелья сырое мясо. Я сказал об этом Флиту, и он рассмеялся.

— У вас здесь странные комары,— сказал он. — Искусали меня, но только в одном месте.

— Покажи укус,— сказал Стрикленд.— Ему пора бы уже пройти.

Так как отбивные еще готовились, Флит расстегнул рубашку и показал нам отметину, прямо над левым соском, точную копию черных розочек на шкуре леопарда — пять или шесть расположенных кружком пятен неправильной формы. Стрикленд взглянул и сказал:

— Утром укус был розовым. А теперь почернел.

Флит бросился к зеркалу.

— Черт возьми,— воскликнул он,— дело дрянь. Что это?

Ответить мы не могли. Тут подали отбивные, красные, сочные, и Флит съел три штуки с отвратительной жадностью. Жевал он только правой стороной и, откусывая мясо, склонял голову к правому плечу. Доев, он, видимо, понял, что ведет себя странно, так как сказал виноватым тоном:

— Кажется, никогда в жизни не бывал так голоден. Я заглатывал пищу, как страус.

После завтрака Стрикленд сказал мне:

— Не уезжай. Ночуй здесь.

До моего дома было меньше трех миль, и просьба эта казалась нелепой. Однако Стрикленд настаивал, и я собрался что-то ответить, но мне помешал Флит, стыдливо объявив, что хочет есть. Стрикленд отправил ко мне слугу за постелью и лошадью, и мы втроем пошли на конюшню скоротать время до прогулки. Человеку, питающему слабость к лошадям, никогда не надоест их осматривать; и если люди убивают время таким образом, то набираются друг от друга знаний и заблуждений.

В конюшне было пять лошадей, и я никогда не забуду сцену, произошедшую, когда мы попытались их осмотреть. Животные словно взбесились. Они пятились, пронзительно ржали и чуть не оборвали уздечки; потели, дрожали и, казалось, обезумели от страха. Стриклендовские лошади знали хозяина как собаки, поэтому происходящее казалось более чем странным. Чтобы они в испуге ненароком не покалечились, мы вышли из конюшни. Затем Стрикленд вернулся и позвал меня. Лошади были все еще испуганы, но встретили нас приветливым ржаньем и клали головы нам на грудь.

— Нас они не боятся,— сказал Стрикленд.— Знаешь, я отдал бы трехмесячное жалованье, лишь бы Гнев смог заговорить.

Но Гнев оставался нем, он только льнул к хозяину и раздувал ноздри, как все лошади, когда хотят что-то объяснить и не могут. Однако стоило лишь появиться Флиту, лошадей вновь обуял страх. Нам пришлось уйти из стойл, чтобы не получить удар копытом. Стрикленд сказал:

— Похоже, Флит, они не любят тебя.

— Ерунда,— ответил он.— Моя кобыла пойдет за мной, как собака.

Флит направился к ней; кобыла стояла в деннике и, едва Флит снял загородку, ринулась к выходу, сшибла его с ног и убежала в сад. Я засмеялся, но Стрикленду было не до смеха. Он взялся обеими руками за усы и так потянул их, что чуть не вырвал. А Флит, вместо того, чтобы пойти за кобылой, зевая, сказал, что хочет спать. И удалился, хотя проводить новогодний день в постели было достаточно глупо.

Мы остались вдвоем, и Стрикленд спросил, не заметил ли я в поведении Флита чего-нибудь странного. Я ответил, что Флит пожирал мясо как зверь; но, возможно, это следствие одинокого житья в холмах, вдали от столь возвышенного и утонченного общества, как, например, наше. Стрикленд не улыбнулся. Наверно, он даже не слушал меня, так как невпопад заговорил об отметине на груди Флита. Я сказал, что она, возможно, оставлена шпанской мушкой, а может, это новая родинка. Мы согласились, что вид у нее неприятный, но Стрикленд дал мне понять, что я дурак.

— Говорить о своих подозрениях я не стану,— сказал он,— ты сочтешь меня сумасшедшим; но тебе нужно бы, если ты можешь, остаться здесь на несколько дней. Наблюдай за ним, но догадки держи при себе, пока я не решу, что делать.

— Но вечером я еду на званый обед.

— Я тоже,— ответил Стрикленд.— И Флит едет. Если только не передумал.

Мы погуляли по саду, молча выкурили по трубке — друзьям незачем портить разговорами хороший табак,— а потом пошли будить Флита. Флит уже проснулся и беспокойно расхаживал по комнате.

— Послушайте,— сказал он,— мне хочется еще отбивных. Можно?

Мы засмеялись и сказали:

— Переодевайся. Сейчас подадут лошадей.

— Ладно,— ответил Флит.— Поедем, но сперва я поем отбивных — и непременно с кровью.

Судя по всему, он не шутил. Было четыре часа, а завтракали мы в час; и все же он еще долго требовал отбивных. Потом переоделся в костюм для верховой езды и вышел на веранду. Оседланная лошадь — ту кобылу так и не удалось поймать — не подпускала его к себе. Все три лошади, и без того норовистые, казались обезумевшими от страха — и в конце концов Флит решил остаться дома и чего-нибудь поесть. Стрикленд и я уехали в удивлении. Когда мы приблизились к храму Ханумана, Серебристый вышел и замяукал на нас.

— Он не возведен в сан жреца,— сказал Стрикленд. — Кажется, я с большим удовольствием возложил бы на него руки.

В тот вечер в нашем галопе не было живости. Лошади были вялыми и двигались будто измотанные.

— После завтрака они очень перепугались,— заметил Стрикленд.

И больше до конца прогулки не произнес ни слова. Раза два ругнулся под нос, но это не в счет.

Вернулись мы в семь часов, уже стемнело, однако света в бунгало не было.

— Бездельники мои слуги! — сказал Стрикленд.

Вдруг моя лошадь попятилась от чего-то, лежащего на дороге, и прямо перед ее мордой поднялся Флит.

— Чего это ты ползаешь по саду? — спросил Стрикленд.

Но обе лошади понесли и чуть не сбросили нас. Мы спешились у конюшен и вернулись к Флиту, стоявшему на четвереньках у апельсиновых кустов.

— Что с тобой, черт побери? — спросил Стрикленд.

— Ничего, совершенно ничего,— торопливо и хрипло ответил Флит.— Я тут, понимаешь, занялся садовничеством... ботаникой. Земля пахнет восхитительно. Наверно, отправлюсь погулять... надолго... на всю ночь.

Тут я понял, что с Флитом творится что-то очень странное, и сказал Стрикленду:

— Я не поеду на званый обед.

— Слава богу! — сказал Стрикленд.— Флит, а ну вставай.

Простудишься. Пошли, сядем за стол, зажжем лампы. Мы все обедаем дома.

Флит нехотя поднялся и сказал:

— Не надо ламп... не надо. Здесь гораздо приятнее. Давайте обедать во дворе, поедим отбивных... побольше... с хрящами, с кровью.

Но январские вечера в северной Индии очень холодные, и предложение Флита было безумием.

— Иди в дом,— сурово приказал Стрикленд.— Немедленно.

Флит пошел в дом, и, когда принесли лампы, мы увидели, что он буквально с головы до ног облеплен грязью. Должно быть, он катался в саду по земле. От света Флит съежился и пошел к себе в комнату. Взгляд его глаз был страшен. За ними горел зеленый свет, не в них, а за ними, если вам это понятно, нижняя губа отвисала.

— Сегодня ночью будет суматоха, большая суматоха, — сказал Стрикленд.— Не раздевайся.

Мы долго ждали Флита и в конце концов велели подавать обед. Нам было слышно, как Флит расхаживает по темной комнате. Вскоре оттуда донесся протяжный волчий вой.

Люди запросто говорят и пишут о том, как стынет в жилах кровь, волосы встают дыбом, и тому подобном. Оба эти ощущения слишком ужасны, чтобы суесловить о них. Сердце у меня замерло, будто пронзенное ножом, а Стрикленд побледнел как скатерть.

Вой повторился, и откуда-то с поля послышался ответный.

Тут ужас достиг предела. Стрикленд бросился в комнату. Я за ним, и мы увидели, что Флит вылезает в окно. Из глубины его горла вырывалось звериное рычание. Ответить на наш крик он не смог и только плюнул.

Что было дальше, я толком не помню, но, видимо, Стрикленд оглушил Флита крючком для снимания сапог, дав мне этим возможность сесть ему на грудь. Говорить Флит не мог, он лишь рычал, и рычание было не человеческим, а волчьим. Очевидно, человеческий дух ломало весь день, но окончательно сдался он лишь с наступлением сумерек. Мы видели перед собой зверя, который прежде был Флитом.

Случай небывалый и необъяснимый. Я хотел сказать «бешенство» и не мог, понимая, что это неправда.

Мы скрутили этого зверя кожаными ремнями с подвесного опахала, связали ему большие пальцы рук и ног и воткнули в рот рожок для обуви — при умелом обращении он прекрасно служит кляпом. Потом перетащили его в столовую и отправили слуг за Дюмуазом, врачом, с просьбой приехать немедленно. Когда посыльный ушел и мы перевели дыхание, Стрикленд сказал:

— Это бесполезно. Врачу тут делать нечего.

И я понимал, что он прав.

Голова зверя была свободна, и он вертел ею из стороны в сторону. Вошедший в комнату решил бы, что мы лечим волчанку. Это было отвратительнее всего.

Стрикленд сидел, подперев голову кулаком и глядя, как зверь бьется на полу, но не произносил ни слова. Рубашка Флита была разорвана в потасовке, и было видно, что черная отметина в форме розочки на левой стороне груди вспухла, как волдырь.

В тишине послышалось что-то похожее на мяуканье выдры. Стрикленд и я подскочили, хотя, не знаю, как он, а я чувствовал упадок сил — и физических, и душевных. И сказали друг другу, как персонажи в «Пинафоре», что это кошка.

Приехал Дюмуаз. Я ни разу не видел, чтобы этому невысокому человеку так изменила профессиональная выдержка. Он сказал, что это тяжелый случай бешенства и ничего поделать нельзя. Любые облегчающие меры лишь продлят агонию. Изо рта зверя шла пена. Мы сказали Дюмуазу, что Флита несколько раз кусали собаки. Если человек держит полдюжины терьеров, укусы время от времени неизбежны. Дюмуаз не мог предложить никакой помощи. Он мог лишь утверждать, что Флит умирает от бешенства. Тут зверь ухитрился вытолкнуть рожок изо рта и завыл. Дюмуаз сказал, что будет готов засвидетельствовать причину смерти и что конец неизбежен. Он был добрым человеком и предложил остаться с нами; но Стрикленд, не желая портить Дюмуазу новогодний праздник, отказался от этой любезности. Только попросил не разглашать причину смерти Флита.

Глубоко потрясенный Дюмуаз уехал, и едва шум его коляски затих вдали, Стрикленд шепотом изложил мне свои подозрения. Они были до того невероятны, что он не смел высказать их в полный голос; я разделял все догадки Стрикленда, но признаться в этом постеснялся.

— Даже если Серебристый и заколдовал Флита за осквернение статуи, кара не последовала бы так быстро.

Когда я шептал это, снаружи снова послышалось мяуканье, и зверь забился опять, нам даже казалось, что ремни, которыми он был связан, не выдержат.

— Следи! — сказал Стрикленд.— Если это произойдет шесть раз, я не остановлюсь ни перед чем. И требую, чтобы ты мне помогал.

Он ушел к себе в комнату и через несколько минут вернулся со стволами старого дробовика, куском рыболовной лесы, толстой веревкой и массивной деревянной кроватью. Я доложил, что конвульсии в каждом случае следуют за мяуканьем через две секунды и что зверь заметно ослаб.

— Но жизнь отнять он не может! — пробормотал Стрикленд.— Не может!

Я сказал, понимая, что спорю с собой: