Помоги проекту - поделись книгой:
На другой стороне улицы высилась новенькая краснокирпичная мечеть. Приняв ее за ориентир, я двинулся в глубь загадочного Уайтчепела.
Но, пройдя метров двести, очутился перед витриной кошерного — следовательно, еврейского — ресторана. Я забыл записать фамилию отца — основателя этого предприятия, но, полагаю, что, назвав его Гольдфарбом, не очень ошибусь. Главное в том, что м-р Гольдфарб основал его в 1903 году, то есть в самые-самые уайтчепелские времена.
Мигом вспомнилась Прага, служитель столовой и мой друг Ле Суан Ту в благочестивой шелковой ермолке. Но теперь я стал осторожнее. Во-первых, мне нужно было не любое место для питания, а только то, где подают рыбу-фиш, а во-вторых, меня, как и каждого москвича за рубежом, волновал вопрос цен. Меню висело в витрине.
Рыба-фиш в меню числилась. Цена — доступная. Но это еще не все: в меню присутствовал борщ. «Боршт с картошкой». А мне иноземная еда успела прискучить. Но и это еще было не все. Меню обещало черный хлеб. Черный хлеб перевесил все сомнения. Я толкнул дверь и вошел в ресторан Гольдфарба.
Как и каждый ресторан в этой стране, он состоял из передней части, где можно поесть «встояка» или взять еду на вынос, каморки со столом метрдотеля, а за ней — зала. В передней продавец-индус отпускал кошерную колбасу двум неграм; стол метра был пуст, а у входа в зал стоял весьма немолодой человек в белой официантской куртке. Лицо его, которое вполне могло заменить пятый пункт в анкете, было печальным и слегка надменным. На нем можно было прочесть: «Да, на своем седьмом десятке я всего лишь официант, но я мог — да, мог! — стать лучшим портным в Белостоке!»
Впрочем, возможно, я прочел неверно. Я на этом не настаиваю. Увидев меня, он любезно улыбнулся и сделал обеими руками приглашающий жест.
Я сел за столик и заказал рыбу-фиш. — Фиш,— сказал он.— Чего изволите дальше?
Я сделал паузу, как бы размышляя: стоит ли мне ограничиться легкой закуской для интереса или же — так уж и быть! — пообедать. Он стоял рядом, держа блокнот наготове.
— Ну-с,— поделился я с ним размышлениями,— может быть, борщ с картошкой. Да, еще черного хлеба к борщу.
— Боршт,— записал он,— понятно, черный хлеб. Далее.
— А все,— отвечал я с улыбкой,— вроде бы хватит. Ах, да, чаю с лимоном.
— Я понимаю,— сказал он с легчайшим нетерпением,— но какое главное блюдо?
Этого вопроса я ждал и побаивался. Здешние нравы, по которым в ресторане следует брать целый обед или главное — мясное и дорогое блюдо, оставались для меня непостижимыми. Пусть кто-нибудь мне объяснит: почему в Будапеште, или в Праге, или, кстати, еще недавно во Львове и Чопе (Закарпатская область) вы можете зайти в лучший ресторан и выпить чашку кофе, и никто не удивится, если даже оркестр играет, а здесь, в колыбели европейской демократии, твердыне прав человека, просьба о чашечке кофе вызывает чуть ли не приступ вежливой британской ярости. И даже не всегда вежливой и не совсем британской: в здешнем турецком ресторане старший официант чуть не пырнул меня за это шампуром. Но здесь-то я беру и рыбу, и суп...
Решив, что несообразительность вызвана несовершенством моего английского, пятый пункт спросил:
— Вы идиш понимаете?
— А то как же,— ответствовал я, в слабой надежде уладить дело по-свойски.
Он перешел на идиш:
— Нужно обязательно второе. Второе нужно, вы поняли?
— Но я не хочу второго! — упрямо отвечал я.— Мне и так достаточно.
— Что же будем делать? — участливо спросил пятый пункт, как бы размышляя вслух. Лицо его вдруг осветилось сдержанной радостью: — Давайте возьмем еще порцию рыбы, я это оформлю как главное блюдо.
В своем желании помочь мне он был готов на все. Я же, на беду, почувствовал такой голод, что охотно принял его покровительство. Я благодарно кивнул. В тот же момент он буквально испарился. Еще через минуту на столе стало появляться все, что я заказал. Я понял, что попал в хорошие руки.
Рыба, правда, была так себе. В Москве тогда такую очень недорого продавали в кулинарии напротив гостиницы «Минск». Зато хрен был красный от свеклы, хлеб — черный, почти как в московской привокзальной столовой, а борщ — совсем настоящий, и картошка к нему подавалась на отдельном блюдечке, очень рассыпчатая и белая. Словом, я был очень доволен. Да еще пару раз мой покровитель, проходя мимо, спросил со вниманием: «Вкусно?»
Когда я маленькими глотками пил чай, он, зайдя со спины, поставил тарелочку со счетом: 6 фунтов! Да за такие деньги я бы мог пообедать в самом экзотическом ресторане! Да и откуда эти цифры?
Но позволить себе пересчета я не мог — не дома. Кроме того, следовало дать на чай, и как минимум полфунта. А у меня совсем не было мелочи. Что ж поделаешь! Я вздохнул и положил на тарелочку 7 фунтов.
Обычно в Англии официант пробивает чек, возвращает вам сдачу до копейки, а вы оставляете столько, сколько считаете нужным. Стоило мне положить деньги, как мой покровитель — опять же из-за спины — проворно схватил тарелочку, произнеся учтиво: «Сэнк ю, сэр». Говорить со столь щедрым гостем на языке предков он не мог себе позволить.
Больше я его не видел.
И все-таки я сделал третью попытку изучения еврейской кухни. И даже вышел из воды сухим.
На этот раз дело было в Будапеште. Только что кончился социализм, и рестораны, кафе, бары, закусочные поперли, словно грибы после дождя. В городе, где всегда их было полно, стало их столько, что за каждым углом знакомой улицы можно было открыть целую россыпь точек общепита. Даже создавалось впечатление, что в них работает полгорода. Другая же половина, впрочем, в них не питалась по причине цен. Питались в основном туристы. Их тоже здесь всегда хватало.
И вот на том месте, где, как я помнил, был обшарпанный вход в подвал, засияла вывеска ресторана «Кармель». Кармель — гора на севере Израиля, при крестоносцах на ней находился монастырь кармелитов. Реклама обещала как минимум тридцать три тончайших блюда еврейской кухни. Любопытство исследователя взыграло во мне с неудержимой силой. Деньги в кармане были...
Когда усаживать меня взялись три официанта, а четвертый уже нес меню, я смутно почувствовал что-то недоброе. Пятый, увидев, что я достал сигареты, тут же поставил пепельницу. Я заглянул в меню.
Выбор блюд мог удовлетворить желания изысканнейшего гурмана. Цены отсутствовали. Уже это мне не понравилось. Я оторвался от меню, и тут же рядом появился светящийся счастьем официант.
— А где цены? — робко спросил я.
— На последней странице, сударь,— отвечал он, умело скрывая удивление, что посетитель этого ресторана не знает столь очевидной вещи.— Извольте смотреть по номерам блюд.
Я сверился с номерами и с ужасом понял, что цены эти не рассчитаны на посетителя из СНГ, даже уверенного пять минут назад в том, что деньги в его кармане есть.
От стойки ко мне уже направлялся величественный метрдотель, сопровождаемый ассистентами. Положение становилось безвыходным.
Мысленно я воззвал к Провидению — спасти меня, и уберечь, и вывести из ресторана «Кармель», как из плена египетского. И провидение явило милость. Я перевернул страницу и увидел номер 106: «Свиная отбивная а 1а герцог Веллингтон с...» Но я уже не читал дальше. С радостью в голосе, которая могла показаться и ужасом, я спросил:
— Что это?
— Это, сударь? Свиная отбивная а 1а....
Но я не дал ему договорить. Дрожащим голосом я спросил:
— Это — свинина?
— Совершенно верно, сударь. Толстый кусок нежнейшей мякоти...
— Вы подаете свинину? — перебил я.
— У нас не кошерный ресторан. У нас и европейская, и еврейская кухня.
Я вздохнул с облегчением:
— Уф-ф-ф! Тогда, простите, я не могу есть у вас,— и я оскорбленно поднялся со стула и двинулся выходу с так и не зажженной сигаретой во рту.
Один из официантов проводил меня до дверей. Он извинился и у самого выхода чиркнул мне спичкой из фирменного коробка ресторана «Кармель».
Больше я полевыми исследованиями еврейской кухни не занимался.
Впрочем, более удачные попытки иной раз тоже могут привести к тяжелым последствиям. Следует иметь в виду, что у этнографов, занимающихся вопросами питания, есть правило, по которому любую пищу изучаемого народа нужно есть. Нужно разделить трапезу, нужно ввести органолептику в записи. От души желаю истинному полевому исследователю заняться как-нибудь системой питания каннибалов. Посмотрим, как он примет участие в их трапезе — не в виде блюда, разумеется. Этого я не желаю никому, даже тем, кто смеялся надо мной из-за выражения на лице, когда мне показали лапку только что съеденной нутрии. Мясо было вкусным, зато перепончатая лапа вызвала такие ассоциации...
Есть люди, которые, занимаясь народами Юго-Восточной Азии, ломаются на соусе из перебродившей рыбы: вьетнамском ныок-маме или бирманском нгапи. Запах его столь, мягко говоря, своеобразен, что известен случай, когда скромного студента-бирманца, везшего с собой банку нгапи в чемодане, высадили в Европе из вагона. По отношению к вьетнамскому ныок-маму европейцы делятся на две примерно равные части: одни, нюхнув его, бледнеют после этого при одном его упоминании, другие же находят в нем вкус, добавляют в бульон и мясо и даже — вьетнамцы до этого за несколько тысяч лет не додумались!— потребляют как безотказное средство от похмелья. Последний способ употребления разработан одним из наших военных советников. Настоящие исследователи — все! — относятся ко второй части. С гордостью замечу, что тут я ученый истинный.
Мы с Суреном кончили тяжелый трудовой день и имели право отдохнуть и расслабиться.
На площади он свистнул такси.
— Слушай, я тебе обещал в хорошее место сводить. Как ты насчет замечательной одной кебабной?
Зови меня просто Мано
…Наконец-то хоть один шофер тормознул, отреагировав на мою поднятую руку. Битых два часа я стоял на этой курве (не пугайтесь: «курва» у мексиканцев означает всего-навсего «крутой поворот») в надежде, что кто-то подбросит меня до ближайшей мастерской. Надо же случиться такому: полетели один за другим два баллона.
— Не лезь на гауйяво, парень,— успокаивал меня, несомненно, добрый водитель. На его языке это означало: не возбуждайся, все будет в порядке.
— Спасибо, сеньор Санчес,—сказал я. Его фамилию я прочитал на ветровом стекле машины. Многие владельцы транспортных средств, особенно деревенские, полагаю, из гордости, метят таким образом свою собственность. Во всяком случае, на развалюху или, как говорят в Мексике, «каркачу», моего спасителя вряд ли кто польстился бы. В столице, к примеру, он должен был бы еще заплатить приличную сумму за то, чтобы ее отправили на автомобильное кладбище.
Но сейчас я был несказанно рад и этой «антилопе-гну», а еще более ее хозяину.
— Только не зови меня сеньором.
Для друзей я просто Мано.
— Маноло?
— Да нет — Эрмано. А вообще-то я Хуан Пабло Альфредо Максимилиано... а дальше ты и не запомнишь.
«Эрмано» — это «брат». Сокращенно — «мано». Ну, вот мы и побратались. У мексиканцев это просто. А в дороге — еще проще. Теперь настал черед поближе познакомиться с Мано. Как и подавляющее большинство его соотечественников, он невелик ростом и смугл. И нос у него, как у того орла, что, по легенде, указал его предкам на пристанище, охраняемое Богом. И волосы — черные, гладкие и блестящие. Они никогда не покинут его голову.
— Мано, ты женат?
— Естественно.
— А сколько детей?
— Это смотря в какой колонии.
Бравый ответ. Но пусть он вам не покажется слишком заносчивым. Во-первых, это всего лишь прибаутка. Во-вторых, она часто бывает недалека от жизни. Я к тому времени уже усвоил, что мексиканские семьи в среднем насчитывают 5 — 8 детей. Но этого мало: иные умудряются иметь так называемые «касас чикас», то есть «маленькие дома» — как мы говорим, на стороне. И в них, представьте, может быть не меньше детей, чем в большом доме.
Традиция иметь большое число детей от одной или нескольких женщин — эхо старинных времен. Тогда индейские племена не дружили, а воевали друг с другом. Мужчины, таким образом, занимались сокращением населения, но не только. К новорожденным относились как к божьему благословению. Материнство считалось вкладом в победу. По сохранившимся рисункам можно судить, что женщин, погибавших при родах, хоронили с воинскими почестями.
Многоженство не считалось предосудительным. Не осуждается оно и сегодня. Жены как-то смиряются с тем, что их мужья «заводят шашни». Обратившись в суд, можешь лишиться кормильца, а какой многодетной семье это нужно. И потому многие женщины смотрят сквозь пальцы на проделки мужей.
— Значит, ты — мачо?!
— Си, сеньор. Верно!
Мачо — это, простите, самец. Грубовато, не правда ли? Но редкий мексиканец схватится за пистолет, если его назовут «мачо». Любопытно и другое. Отца, сеньора в малом доме чтут не менее, чем в основной семье, хотя видят и ощущают его присутствие значительно меньше. И общество не относится к таким семьям как отверженным. Пожалуй, они лишь не участвуют вместе со своим главой, хозяином, в празднествах, носящих официальный характер, хотя и в этих случаях не обходится без подарков. Так бывает, скажем, на День матери — 10 мая, на День отца — 19 июня. У детей же, может, оттого, что их все любят, в году два больших праздника — День королей-магов — 6 января и День ребенка — 30 апреля.
— А вот и твой дом,— прервал мои мысли Санчес. Это выражение было мне хорошо знакомо. Мексиканцы всегда говорят: «Ваш дом», «Ждем вас в вашем доме». Таков один из законов их гостеприимства.
Мы остановились у складного одноэтажного домика под соломенной крышей, похожего на наши мазанки, отгороженного от дороги забором из валунов. На этой стене уже восседали, свесив ноги, ожидавшие его дети.
— Знакомься — Чучо — ему пять лет, Начо — шесть, Панчо — семь, Лупе — восемь, Луча — девять, а это младшая — Марисоль. Ей четыре. Она самая любимая. Моя «гуэрита».
Я понял, что малышка с двойным именем Мария-Солнышко нарушила стройный порядок, когда сначала шли девочки, а потом мальчики. Впрочем, родители вряд ли на этом остановятся. Не случайно смуглянку Марисоль еще зовут «гуэрита» — блондиночка. Это у мексиканцев самое ласковое обращение к ребенку, еще более нежным обращением будет «гордито» — толстячок, будь дите даже тонкое как стебелек. Так называют мальчиков.
Коль скоро тебя пригласили в «твой дом»,— отказаться невозможно. Тем более что хозяйка — миниатюрная Маритери (Мария Тереза Гвадалупе... и т.д.), внешне более похожая на седьмого, разве что старшего ребенка, уже дружелюбно протянула мне руку, другой охраняя от наскочивши»: детей и собачек, осыпая меня любезностями типа «с вашего разрешения», «позвольте мне», «прошу вас» и т.п. Мой новоиспеченный брат, ничуть не ревнуя, предупредил, чтобы я не оказывал сопротивления его старухе. «Ведь это твой дом»,— не уставал повторять он. Я и сам понял, что придется подчиниться и забыть на время свои проблемы.
Здесь я хотел бы пояснить, что по всем приметам, которые читателю частично уже изложены, моего «брата» Санчеса можно было отнести к разряду средних мексиканцев. Не бедных, но уж, конечно, не богатых. Именно Санчесов, если судить по телефонному талмуду, который ежегодно и бесплатно подбрасывают под дверь абонентам, в Мексике большинство. Это самая простая и распространенная фамилия. Подозреваю, что Мигель Сервантес де Сааведра исходил из этих же соображений, назвав своего героя, добродушного толстяка хлебопашца, а если надо, то и верного оруженосца Санчо Пансой («панса» по-испански — это брюхо, живот), а в целом парня добропорядочного, «если только такое определение,— замечает великий писатель,— применимо к людям, которые не могут похвастаться порядочным количеством всякого добра»...
В саду к нашему приезду уже дымился очаг. На железном листе подогревались «тортильяс» — кукурузные лепешки. Они похожи на наши блины. В Мексике достаток легко определить по тому, что кладут в эти самые «тортильяс». Изысканнейшее блюдо — жареные гусеницы, собранные с виноградных листьев. Пища бедняка — мятая картошка с яйцом или рис. Нам же предложили «карнитас» — кусочки свинины с острейшим перцем «чиле».
О чиле стоит сказать особо. Мексиканцы не мыслят еды без зеленых, бурых или красных, невероятно жгучих стручков. Один из советников президента страны, которого мне довелось сопровождать во время его визита к нам, не шутя заявил, что прерывает путешествие, потому что у него закончился чиле. К счастью, это произошло в Киеве, и там на базаре я нашел для него отличный заменитель — красный перец, от которого горит все и очень долго.
Пока мы ели «такосы» — трубочки из лепешки с начинкой, Мано без устали говорил о своих детях. Старший мечтает стать боксером, ну, на худой конец — тореро. И в этом он не оригинален. Вспомните «Мексиканца» Джека Лондона или мексиканские фильмы. Стать богатым, знаменитым простой парень может только на ринге или на арене. Ну, еще на футбольном поле. Но об этом грезит средний сын. Что касается Чучо, то есть Хесуса, то он видит себя водителем. Собирается гонять по горным извилистым дорогам, как отец.
У девочек Санчеса грезы те же, что и у всех малюток-санчесов в стране. «Гуэрита», конечно, станет артисткой. Такой, как Вероника Кастро. Но с возрастом мечта упрощается. Лупе уже согласна на работу в салоне красоты, а Луча — на место секретарши в приличном офисе.
Вслед за карнитас на столе появилась фасоль в глиняном горшочке и «элотес» из кукурузы в эдакой соломенной плошке, покрытой расписной салфеткой. Оба блюда, надо сказать, исконно мексиканские. И фасоль, и кукуруза (а по-местному — маис) перебрались на другие континенты с легкой руки индейцев. Оба продукта до нынешних времен составляют основу латиноамериканской кухни, которая в Мексике зовется «антохитос мехиканос». «Антохито» — уменьшительное от «антохо» — каприз, желание, а следовательно, мексиканцам их кухня далеко не безразлична.
По сути же, эти блюда просты, как просты их изобретатели и потребители. Элотес, например,— кукурузная масса, завернутая в собственный кукурузный лист и сваренная на пару. Чтобы запить ее, хозяйка предложила «атоле» — напиток тоже из маиса с добавлением корицы и множества других пряностей. Ну а хозяин настоял, чтобы мы выпили домашнего «пульке», сделанного из сока кактусовых побегов. При брожении в этом напитке возникает алкоголь, но даже водителям на трассе пульке не возбраняется. Разумеется, в известных пределах... В Мексике, как и во многих других странах, разрешается вождение с незначительным содержанием алкоголя в крови.
На десерт подали гуайяво. Для меня на дерево быстренько вскарабкались, соревнуясь в ловкости, Чучо (то есть Хесус), Начо (Игнасио) и Панчо (Франсиско). Рядом росли апельсины и лимоны. Но вот что любопытно — апельсины в Мексике не едят, а только выжимают из них сок. А лимоны красовались на столе. Без них у мексиканцев не обходится ни одно блюдо — даже суп. Впрочем, в трех случаях лимон исключается начисто. Здесь никому не придет в голову пить чай с лимоном, кофе с лимоном или коньяк с лимоном. Вот так.
Трапеза затянулась. К тому же хозяин по-братски принялся посвящать меня в историю своей семейной жизни. И это, признаюсь, оказалось весьма завлекательным. Супруги женихались с детства, и вообще в Мексике браки с первого взгляда — чрезвычайная редкость. Семьи сближаются постепенно и преднамеренно. Жениха и невесту выбирают в самом раннем возрасте, принимают как своих. Мано не поленился и сбегал за фотографией в рамке, на которой его с Маритери запечатлели выходящими из церкви. Он во фраке, она — в белом платье со шлейфом и миниатюрной шляпке с искрящимися цветами.
— Все это мы взяли напрокат, но лучше бы купить — теперь пошло бы детям. А вот и публикация.
В пожелтевшей газете малого формата, по всему видно — провинциальной,— то же фото и перечисление тех, кто был представлен на их бракосочетании. В иных газетах и журналах я прежде встречал целые полосы, составленные из такой, разумеется, оплачиваемой заказчиками, информации. В роли свадебных генералов выступают знатные особы, министры и даже президент страны. В деревнях свидетели попроще, но ритуал сохраняется свято.
Продолжают жить традиции и предсвадебных обрядов. Едва только Мано заикнулся об этом, как жена попыталась его прервать, неожиданно смутившись. Я скоро понял, в чем дело.
Друзья жениха устраивают мальчишник, пьют, гуляют, и, что считается вполне нормальным, — гулянка заканчивается, простите, в публичном доме.
Подруги невесты завершают проводы более скромным финалом: они ограничиваются словесными воспоминаниями о своих парнях. Зато, как сказал Мано, дают фору мужчинам по части советов, как вести себя в браке. В числе подарков, получаемых невестой, непременно дарится скалка как символ власти жены над мужем.
Детям Санчеса тоже было что показать гостю. Каждый принес... череп. Да не какой-то там, а собственный, со своим именем, написанным патокой на лобной кости. Да и сами черепушки оказались сахарными. Дело было перед Днем Поминовения, отмечаемым 2 ноября. Этот день еще зовут Днем всех святых или Днем мертвых. В Мексике принято не только склоняться над могилами, но и самим рядиться в покойников. А также непременно съесть свою черепушку. Потому и делаются они из сахарной патоки или теста. А можно и из тыквы. Внутрь вставляют свечку и бегают по темным улицам. Просят денежку на «собственную черепушку», и почти никто не отказывает: не потому, что пугается до смерти, а потому, что так принято.
К смерти мексиканцы относятся с определенной иронией. В газетах в этот день по всем полосам пляшут милые скелетики, представляющие вполне реальных и, между прочим, здравствующих персонажей, вплоть до политических деятелей. И никто не обижается. «Мы приходим не для того, чтобы жить, а для того, чтобы мечтать» — такова была заповедь древних индейцев, оставленная на камне много веков назад.
Игривое настроение детей мигом передалось их родителю.
— Надо бы пригласить марьячис, мано. Может, ты заночуешь у нас? Места хватит всем, и ночи здесь теплые — хозяин, кажется, готов был пленить меня гостеприимством окончательно.
«Пригласить марьячис — значит пригласить оркестр и значит петь и танцевать под эту музыку до утра. Согласиться на это я не мог. Но позвольте пояснить, что значит в жизни Санчесов эта музыка и эти музыканты. Мексиканцы очень любят свои песни, охотно их поют и всегда довольно неплохо. В каждом доме найдется пусть даже плохенький проигрыватель и груда дисков с мелодиями, исполняемыми этими марьячис, а попросту — группой музыкантов. Обычно это трубач, аккордеонист, гитарист, ударник, хотя по идее их должно быть всего двое, ибо слово «марьячи» происходит от французского «марьяж», что, в свою очередь, подразумевает пару, двух партнеров.
Поделиться книгой: