Помоги проекту - поделись книгой:
На другой день стало известно из этой же передачи (мы с Викой уже специально ее поджидали): археологи любопытства не проявили; рабочие залили подземелье водой, засыпали песком и заасфальтировали. Накрепко. Но, конечно, это не последняя точка в бывших Содовниках, где теперь стоит бывший Дом правительства.
"Красные ангелы " альпийских вершин
Городок Церматт в Швейцарских Альпах, по первому впечатлению, ничем не отличается от соседних городков и деревушек. Такие же аккуратные домики с ярким мазком непременной герани на окне, так же непритязательны и одновременно уютны кафе, бары и бистро; на улицах, как и повсюду в альпийских городках, многоязычный гомон туристов. Они прекрасно понимают друг друга без переводчиков. Эйфория альпинистов-новичков, откуда бы они ни были родом, помогает им в общении. Все, кто приезжает сюда, конечно же, стремятся подняться на вершину, слывущую главной местной достопримечательностью. Ее громко именуют Гора гор, хотя высота этой вершины далека от рекордной и составляет 4478 метров над уровнем моря, но ее силуэт, напоминающий почти правильную пирамиду, словно воплощает идею совершенства геометрической формы. А все совершенное, как известно, притягивает человека неудержимо...
Если немного отойти от городка, сразу можно услышать ласковую мелодию альпийских предгорий — журчание ручьев, стрекот кузнечиков. Горные пейзажи под этот аккомпанемент предстают олицетворением покоя и гармонии. Кажется, здесь, в этом заповеднике чистых красок и прозрачного воздуха, пронизанного солнечным светом, останавливается само неумолимое во всех других местах на Земле время. Но вот пройдено еще несколько десятков метров по тропинке, и взгляду открывается церматтское кладбище. Безмятежное настроение рассеивается само собой, как утреннее марево в горных расщелинах, когда разгорается день. После того как ты только что шел в толпе веселых, молодых, излучающих оптимизм людей в яркой спортивной одежде, особенно не по себе читать надписи на обелисках о том, что такой-то погиб в горах в 30 лет, а другой — в 26, а эти трое, лежащие рядом, сорвались, идя в одной связке. Тем более, когда оглянешься вокруг и увидишь, что подобные надписи повторяются и повторяются...
Но что, право, этому удивляться, подсказывает разум: статистика объективна, и она свидетельствует — только в 1992 году на вершинах в окрестностях Церматта погибло более тридцати человек. Всего же этот мартиролог насчитывает уже тысячи человек, начиная с 1865 года, когда состоялось первое восхождение на Гору гор, омраченное гибелью нескольких альпинистов.
Порой буквально один шаг отделяет здесь радость от трагедии, одно мгновение — жизнь от смерти. Люди гибнут от слабости и усталости, из-за недостатка опыта, неблагоприятных обстоятельств, по причине собственной беспечности. Но значит, тогда, по логике вещей, должен быть кто-то, кто может прийти на помощь попавшим в беду, сделать все, что еще можно сделать в критической ситуации.
И такие люди в Церматте есть. Официально они — служащие местной авиакомпании, но здесь их зовут еще и «ангелами-хранителями», и это тот самый редкий случай, когда образное сравнение — преувеличение лишь в самой малой степени. Подобно ангелам, они тоже появляются с неба, правда, не в белых одеждах, а в красных комбинезонах, и не под сладкие звуки молитв, а под стрекот лопастей вертолета. Но зато они способны совершать без всяких натяжек чудеса. Достают людей из таких глубоких трещин ледника, которые и представить-то можно только в кошмарном сне. Снимают горе-альпинистов с таких участков горных стен, восхождение на которые даже очень опытный горновосходитель и в тихую погоду сочтет нелегким делом, а уж в метель, при сбивающем с ног ледяном ветре — просто немыслимым.
«Альфа-12» — таковы радиопозывные команды спасателей, в которой все, включая и пилотов, и медиков — асы горных склонов, знающие секреты того, как можно вопреки всем нормам здравомыслия рисковать, когда речь идет о спасении жизни человека. Как только эти позывные раздаются в эфире, небольшой, красный, с белой полосой вдоль борта вертолет, названный его создателями-французами «жаворонком», начинает облет домов членов команды, и уже через полчаса все в сборе. Первым в вертолет садится Бруно Иелк, таможенник по основному своему месту службы и командир спасателей. В его списке личных альпинистских достижений два восхождения на гималайские восьмитысячники, не считая прочих знаменитых гор. Бруно немногословен, суров, а его товарищ Гюнтер Бинер, напротив,— веселый и общительный. Такие разные на первый взгляд, они словно специально сведены судьбой для того, чтобы доказать, что все так называемые характерные признаки, по которым якобы можно угадывать личность человека,— не более чем затертые стереотипы, сущая чепуха по сравнению с тем, сколько можно узнать о классном профессионале, если видеть его в деле. Важно при этом оценивать такого человека не только по тому, что он умеет и может, но и какой цели добивается.
На личном счету и у Бруно, и у Гюнтера — сотни спасенных людей. Все эти случаи имели свои особенности, но во всех них есть и нечто общее, и это прежде всего то, что спасатель каждый раз рискует собственной жизнью. От роковых случайностей надежнее всего страхует максимальная сосредоточенность. Это означает, что даже пальцем нельзя при такой работе пошевелить, не осмыслив этого движения. Лишний жест очень часто означает дополнительную опасность.
Но вообще самой большой опасностью в горах спасатели считают человеческую глупость. Это когда, например, лезут в горы солидные немцы, как правило, полные, и по лестнице-то поднимающиеся с одышкой, в обыкновенных туфлях или другой совершенно немыслимой, якобы спортивной обуви, чуть ли не в тапочках. Да еще и экономят на инструкторе, полагая, что сэкономленные таким образом франки потом лучше всего потратить на пиво. Или когда корейцы, жители большого города, клерки, никогда прежде не покидавшие своих офисов и комфортабельных стандартных квартир, вместо того, чтобы отправиться на приятную прогулку по безопасному маршруту с опытным инструктором во главе группы, принимают решение самостоятельно штурмовать экстратрудную северную стену Горы гор. Видно, нет ничего благоприятнее для пробуждения в людях духа авантюризма, чем горный воздух. У бывалых альпинистов-мужчин душа содрогается, когда они видят, как молоденькие итальянки в одних купальниках гуляют по ледникам, да еще частенько прихватив с собой собственных малышей, и даже не удосужатся их за руку взять, хотя дети бегают рядом со страшной трещиной — этим щебетуньям все нипочем. Горноспасатели между собой называют такое поведение помешательством на открытках. Живописные, да к тому же еще в прекрасном полиграфическом исполнении виды воздействуют на воображение человека настолько сильно, что, попав туда, куда давно стремился душой, как в рай земной, он вообще перестает что-либо соображать. Людского легкомыслия в ясный день горы могут великодушно как бы и не заметить, но вот когда на их склонах хозяйничает непогода, на снисходительность вершин рассчитывать не приходится.
Неподготовленность, беспечность — в процентном отношении самые частые причины несчастий в Альпах, но далеко не только они.
«Бывают случаи, когда ты просто ничего не можешь сделать,— говорит Бруно Иелк.— И самые опытные инструкторы совершают ошибки. Камнепад даже жарким летом непредсказуем. А еще есть люди, которых горы просто не принимают. Такие падают на ровном месте, именно им на их головы обрушиваются какие-нибудь шальные камни, и вообще с такими невезучими случаются самые нелепые происшествия. Всем, кто бы они ни были и по какой бы причине ни оказались в беде, мы помогаем. Если, конечно, в силах сделать это».
Да, в горах смерть так просто не переиграешь, даже если ты и очень сильный игрок. Из недавних случаев спасатели компании «Эр Церматт» больше всего любят вспоминать об одном — им тогда удалось с помощью пневматических молотков разбить ледяные оковы на теле девятнадцатилетнего итальянца. Когда его, заживо похороненного коварной лавиной, достали наконец из ледяного плена, температура тела парня составляла всего семнадцать градусов по Цельсию. Семь часов его искали, потом еще столько же времени медики колдовали над ним в госпитале. История имеет романтический финал — итальянец женился на медсестре из этого госпиталя, и, само собой, в числе самых почетных гостей на свадьбе были спасатели, поднимавшие бокалы за еще одну победу жизни над смертью в их нескончаемом поединке.
Для них, конечно, в какой-то степени привычное дело — поднимать с камней и льда закоченевшие тела погибших с лицами, выбеленными до пергаментной сухости снегом и ветром и запекшейся до черноты струйкой крови изо рта. Но этих мужественных людей, не раз хоронивших своих сорвавшихся во время спасательных работ товарищей, истории, подобные той, что случилась с юным итальянцем, трогают чрезвычайно. Дело в том, что из всех божественных существ горноспасатели больше всего почитают госпожу Удачу, и каждое ее явление кажется им самой ценной наградой.
Бруно Иелк, не теряющий самообладания даже в густом тумане, всегда внутренне собранный, нацеленный, казалось бы, только на задачу, которую выполняет его команда, признается, что часто просыпается по ночам: перед глазами вновь появляются погибшие. Видимо, привыкнуть к виду человеческого страдания, смерти все-таки нельзя, если ты не робот, а человек с сердцем и нервами. Опытные спасатели хорошо понимают, что не надо и пытаться культивировать в себе профессиональную «толстокожесть» — иначе потеряешь больше, чем приобретешь, и это важно не только с отвлеченно-нравственной, но и с чисто практической точки зрения: как только человек начинает забывать о чужой боли и крови, у него самого пропадает интуиция — необходимый советчик в экстремальных, рискованных ситуациях.
Надеяться, что когда-нибудь такие ситуации сами собой исчезнут, не приходится. Никакие предостережения об опасностях и сведения о погибших не останавливают людей, в грезах и мечтах видящих себя на фоне сверкающих вершин с ледорубом в руках. Горы — миф и магнит одновременно — манят многих неповторимой возможностью вознестись над пустотой и хаосом скал, льда и снега и будут манить всегда.
Ниос, озеро-убийца
Экспедиции ученых завершают следствие по случаю, произошедшему 21 августа 1985 года. Именно в этот день над северными берегами озера Ниос в западной части Камеруна прошло облако удушающего газа, которое оставило после себя 1746 погибших. В поселке Ниос, Субум, Ча и Фанг почти не осталось жителей, погиб весь домашний скот, птица и даже насекомые.
Так как это озеро расположено в кратере вулкана, считавшегося спящим, многие исследователи, прибывшие сюда вскоре после трагедии, предположили, что вулкан ожил, и выброшенный извержением ядовитый газ, пройдя сквозь воду, отравил на своем пути все живое.
Обследования, проведенные экспедициями из Италии, Франции, Японии, Нигерии, Швейцарии, США и Великобритании, установили, что пострадала растительность по берегам озера. Листва покрылась коричневой пленкой. Кое-где листья почернели и съежились, как от холода. Был сделан вывод: это следствие того, что газ, выделившийся из недр озера, расширяясь, охладился и как бы приморозил листву. Известно, что выделение растворенной в воде двуокиси углерода СО sub 2 /sub идет с поглощением энергии и соответственно вызывает похолодание. В данном случае похолодание могло составить 10 градусов. Первые попытки взять химические пробы глубинных вод оказались неудачными: при подъеме сосуды взрывались из-за высокого давления содержащихся в них газов. Удалось это лишь при замедленном подъеме сосудов с открытым клапаном. Анализ на месте показал, что на 99,6 процента растворенные газы представляли двуокись углерода, кроме того, в пробах содержались метан и небольшое количество гелия.
Выполненный в лабораторных условиях немецкими учеными анализ позволил заключить: сразу после катастрофы в водах озера содержалось около 250 миллионов кубических метров СО sub 2 /sub . Изотопный состав кислорода и углерода подтверждает, что газы поступили сюда, просачиваясь из глубин земли. Новые измерения, сделанные уже в апреле 1992 года, говорят, что СО sub 2 /sub продолжает поступать в озеро — около пяти миллионов кубических метров год.
Все это, однако, противоречит показаниям выживших жителей, утверждающих, что в момент бедствия они чувствовали запах тухлых яиц или пороха и якобы слышали звук взрыва. Такие явления могли бы сопровождать вулканическое извержение взрывного типа. Но оно бы неизбежно вызвало нарушение мощного слоя осадочных донных пород, которые осаждаются весьма медленно. В то же время ни одна из взятых проб воды осадков не содержала и сернистых газов не было.
Считается, что двуокись углерода не имеет запаха, но обладает легким кислотным вкусом, так как во рту образует углекислоту. Английские исследователи отмечают, что во всех шести языках, на которых говорят обитатели окрестностей озера Ниос, отдельных слов для понятия «запах» и «вкус» нет. Поэтому при переводе (зачастую двойном) эти ощущения могли передаваться одним и тем же словом «запах». К тому же трудно объяснить, почему некоторые жители поселка Субум, находящегося в 10,4 километра от озера, утверждают, что они одновременно слышали грохот взрыва и чувствовали «дурной запах», хотя газовое облако могло преодолеть это расстояние за полчаса, а звук — за 32 секунды.
Захоронение погибших шло в братских могилах весьма поспешно, без проведения аутопсии. Врачи, даже коренные камерунцы, живущие в столице страны, местными языками не владеют и симптомы перенесших трагедию описывают лишь приблизительно. Отмечено, однако, что на теле некоторых погибших были волдыри. Вулканологи принимали это за свидетельство воздействия горячих или кислотных газов, выброшенных извержением. Но у живых они оказались лишь поверхностными и быстро зажили.
У 548 госпитализированных и 297 лиц, получивших амбулаторную помощь, симптомы были сходными с теми, что бывают при воздействии удушающих газов, таких, как двуокись углерода. Все поступившие в больницы находились без сознания, многие из них — в течение нескольких часов, что также указывает на высокую концентрацию СО sub 2 /sub .
Все вместе взятое привело исследователей к следующему выводу. Очевидно, к августу 1985 года воды и осадочные породы в озере Ниос были перенасыщены двуокисью углерода. В дождливый сезон (разгар его приходится на этот месяц) многочисленные ручьи и реки, впадающие с юга, пополнили озеро водой, которая образовала отдельный поверхностный слой. Она была несколько холодней и плотней, чем нижние слои. Постепенно новый верхний слой распространился по всей поверхности. В то же время просачивание глубинных вод сквозь весьма пористые породы привело к тому, что мощность верхнего холодного слоя увеличилась. Обычно подобная статификация рассасывается по мере того, как поверхностные воды в конце дождливого сезона теплеют.
Однако вечером 21 августа 1985 года что-то нарушило покой озера Ниос. Глубинные воды, насыщенные СО sub 2 /sub , в северо-восточной его части поднялись наверх. Известно, что в это время года здесь господствуют северо-восточные ветры; возможно, что на этот раз они были сильнее и упорнее, чем всегда, и сместили холодную поверхностную воду в южную часть акватории. Достаточно было несколько более плотным водам сосредоточиться там, где они потеряли стабильное состояние, погрузились и повсеместно вытеснили «газированную» воду из глубины наверх.
Поднимающаяся вода, приближаясь к поверхности, начала выделять пузыри газа, а так как они обладают плавучестью, то содействовали процессу поднятия глубинных масс с их собственным газом. Все это привело к охлаждению воды, о котором говорилось выше.
Вырвавшийся на поверхность гигантскими пузырями газ породил мощные волны, затопившие низины на южном берегу. Этот газ и сопровождавшая его влага превратились в мельчайший туман, образовавший холодную аэрозоль, которая облаком потекла по долинам, окружающим озеро, где сосредоточено население. Подобной модели не противоречит ни один из имеющихся фактов.
Остается определить, насколько вероятно повторение такой трагедии. В том, что озеро уже накопило для этого более чем достаточное количество газа, сомневаться не приходится. Однако, если описанная модель верна, то газ может снова прийти в движение, но лишь при условии нового мощного внешнего воздействия, позволяющего глубинным волнам приблизиться к поверхности. Подобные крупные нарушения обычного состояния — явление редкое, и, возможно, у человека есть время, чтобы найти способы, позволяющие сократить содержание СО sub 2 /sub в этой акватории,— выражает надежду журнал «Нью сайентист».
Не щадя живота своего
Из записок исследователя систем питания, где, говоря о кухне разных народов, автор показывает, что занятия этнографией питания могут вредно сказаться на здоровье, но что не сделаешь для науки, а также делится с читателем добытыми с таким трудом рецептами.
Каждое дело, если делать его хорошо,— трудно. И исследования в этнографии питания отнюдь не исключение. Скорее даже наоборот, особенно исследования полевые, когда все увидишь, осмотришь и попробуешь сам.
Предвижу ироническую улыбку на лицах многих читателей. Тоже мне труд, скажут они, знай себе — кушай. Позавидовать можно.
Вы не правы, благосклонный читатель, и я постараюсь доказать это. Я сам через это проходил, а даст Бог, и еще пройду. Впрочем, я и сам был некогда близок к вам по взглядам.
Горький корень науки
Много лет назад я служил в одном нуднейшем научно-исследовательском и проектном институте. То есть нуднейшим он казался мне, потому что я попал туда случайно после университета. Там работали многие достойные люди и прекрасные специалисты, очень увлеченные своим делом. Не забыть мне бурные конференции, на которых схватывались носители различных взглядов на коммунально-бытовое энергопотребление, конструкторы экономных утюгов и исследователи энергетических нагрузок в банно-прачечной сфере. Полезность их трудов бесспорна. Моя же полезность данной науке была скорее сомнительна.
Среди всего прочего мне приходилось заниматься там нагрузками на пищеприготовление (я сознательно употребляю принятые в этой науке термины). Если вы знаете, сколько кВт/ч требуется, скажем, на приготовление обеда, то, рассчитав количество обедов (завтраков, ужинов, полдников), вы узнаете потребность в электроэнергии целого города, а то и страны. Подробно всем этим занимались в Академии коммунального хозяйства — такое пышное название носил обыкновенный второразрядный НИИ.
И вот там я услышал историю о том, как исследовали электронагрузки в московских ресторанах. История выглядела юмористически и вызывала зависть у меня, пользовавшегося уже готовыми данными. Когда ученые впервые приходили в ресторан, они объясняли работникам общепита, что цель их — исключительно научная, что они не имеют ничего общего ни с ОБХСС, ни с санинспекцией, что они только подсоединят датчики, снимут показания, и все. Чем больше они объясняли, тем меньше им верили тертые и многажды битые кулинары и коммерсанты. И каждый раз, когда они приходили, их кормили на убой и отказывались брать деньги. Ученые протестовали, и тогда у них принимали плату — но по нормам рабочих столовых. Не скрою, некоторым слабым духом младшим научным сотрудникам, зарплата которых не давала возможности посещать дорогие рестораны обычным путем, это положение понравилось, и они даже, проголодавшись, брали чемоданчики с аппаратурой и направлялись в один из ресторанов вверенного им куста, ели до отвала и небрежно снимали показания. Когда я впервые услышал об этой истории, она уже приобрела характер затянувшейся. Я испытал чувство зависти и прямо об этом сказал.
— Все это было бы очень мило,— ответили мне,— но данные-то нужны, сроки поджимают, а куда мы ни придем, нам не дают работать. Попробуй-ка обойди задень три точки, и так каждый день. «Скорую» впору вызывать.
Закончилось все это, кажется, тем, что сотрудники напрочь испортили себе желудки и с тех пор сидят на диете. И хотя многие выросли по службе и заработкам, сама мысль о ресторанах им противна.
Знаете, чем особенно трудна работа дегустатора на молокозаводе? Говорят, тем, что в отличие от других работников, занятых на вредном производстве, ему не дают за вредность молока.
Через много лет я сам попал в похожую ситуацию.
Произошло это в благодатной Араратской долине Армении, теплым, но не жарким октябрем, когда собран урожай, а у сельчан хватало времени посидеть и поговорить во дворе с заезжим гостем. Этим гостем был я, и приехал с Суриком Енгибаряном, этнографом из Еревана. Несколько лет он со своими коллегами под руководством двух профессоров — одного из Москвы, а второго ереванского — изучали систему жизнеобеспечения армянского этноса, обследовав массу деревень в разных уголках республики. Вопрос пищи (система питания, модели питания) тут был первейшим. Из дома в дом ходили этнографы, опрашивая сельчан: сколько раз в день принято есть, что едят на завтрак, обед, ужин, чем отличается праздничный стол от будничного, какая пища более престижна, что подают гостям. Для этого были составлены опросные листы, обширные, как простыни.
В эту деревню мы приехали для некоторых уточнений, то есть это Сурику надо было уточнить, я же хотел своими глазами увидеть, как все это делается в жизни. Данные на бумаге я уже видел.
Крестьян предупредили заранее, спросили разрешение и наметили пять домов, где нас уже ждали. В самом же первом дворе под деревом был накрыт стол. Увидев его, я оживился. Горкой возвышался нарезанный свежий лаваш. Белел великолепный домашний сыр. На тарелочке лежала покупная колбаса. Громоздились на тарелках виноград, персики, сливы, арбуз. Беседа обещала быть приятной.
Но сначала мне показали двор и хозяйственные постройки. Особой гордостью хозяев был тандыр — врытая в землю глиняная печь, где пекут лаваш. Хозяин обратил мое внимание на остроумное приспособление: низенькую скамеечку на краю прямоугольной ямы — туда можно было опускать ноги, чтобы удобнее пристроиться.
Мы сели за стол, Сурик достал опросную простыню, а хозяин бутылку домодельной тутовой водки, голубоватой и прозрачной. Мы подняли по первому стаканчику — за счастливую встречу, сведшую нас, и Сурик задал первый вопрос и записал первый ответ.
К середине анкеты мы вспомнили родителей и детей и пожелали здоровья дорогому гостю из Москвы («Инч анунэ?» — «Левонэ».— «За тебя, Левонджан!»). И погода была чудесна, и гроздья винограда над столом, и персики, и сыр. А лаваш просто не мог быть описан словами.
Поскольку покидать столь гостеприимных людей, сразу кончив деловую часть, было бы откровенным хамством, мы не стали торопиться, и хозяйка принесла совсем свежий лаваш, а хозяин, говоривший со мной до этого по-русски, поднялся и начал торжественную речь по-армянски. Сурик приготовился переводить, но тут прибежал мальчик из соседского дома поторопить нас, и мы, ответив, естественно, на хозяйский тост, расцеловались и попрощались.
В чудесном расположении духа я зашел в соседний двор. Гроздья винограда светились над столом. Лежал свежий лаваш, домашний сыр, покупная (и не очень вкусная) колбаса, персики, сливы... Меня это не испугало. Мы посмотрели тандыр с остроумным приспособлением, чтобы у хозяйки не уставали ноги, машину и недостроенный гараж.
Сурен достал опросный лист. Но хозяин, остановив его движением руки, поднял тост за счастливую встречу. В стаканчики плеснулась домашняя тутовая водка, голубоватая и прозрачная. К середине анкеты выяснили, как меня зовут: «Твое здоровье, Левой, ахпарджан!»
В третьем дворе мы осмотрели гараж с остроумным приспособлением для хозяйки — чтоб не уставала, когда печет лаваш. Полупрозрачные грозди светились над столом, как лампочки, а бутылка с домашним тутовым насосом... Голубоватым... И прозрачным... Стояла в глиняном кувшине, чтобы остыть. А впереди еще были два дома.
Когда мы заполнили все пять опросных листов, нам не позволили идти к автобусу одним.
И это был только один дань, одно село. Такой трудный день…
Три еврейских ресторана
В общем-то, все трудности, которые могут возникнуть перед исследователем питания, перечислить невозможно, и то, что приключилось со мной в Араратской долине, вещь довольно рядовая. Главное — своего мы добились, записали данные и, придя в себя, могли приступить к их истолкованию.
Хуже бывает, когда предмет исследований никак не удается схватить рукой; в данном случае — ложкой и вилкой. Три раза пытался я оценить органолептически (очень ученое слово, означающее возможность увидеть и съесть) еврейскую кухню. Она очень интересна с нескольких точек зрения. Евреи, как всем известно, живут разбросанно, во всех почти физико- и экономико-географических районах, а потому исходный набор продуктов у них самый разнообразный. И кухня различных групп еврейского этноса зачастую весьма близка кухне окружающих их народов. Ведь, что ни говори, как ни вспоминай субтропическое происхождение, а если в местности, где живешь, преобладают картошка и гречка, готовить придется именно из картошки и гречки. Правда, иудейская религия, как мало какая, регламентирует пищу, сочетания продуктов и оговаривает, как, когда и с кем что есть (а с кем не есть) с такой придирчивостью, что иногда это может вызвать зависть у пожилых брахманов из святого индусского города Бенарес, которые кружки воды не примут из рук человека, на полступенечки ниже их стоящего на кастовой лестнице. Иудаисты категорически запрещают есть свинину, рыбу без чешуи, мясное с молочным и прочее, среди чего особо следует отметить зайца, «ибо копыта его не раздвоены». (У зайца, могут возразить вольнодумцы, копыт нет вообще, но, ответим мы, из этого тем более следует, что они и раздвоенными быть не могут. Не будем критиковать и оспаривать древних мудрецов, не в том наша задача, а в том наша задача, чтобы сообщить, что эти запреты есть и, следовательно, накладывают свой отпечаток на народную кухню.)
В еврейском фольклоре полно притч о бедных вдовицах, живших впроголодь целую неделю, чтобы скопить к субботе немного мяса и сметаны (для разных блюд, разумеется). И вот, случайно, неся ложку со сметаной над мясом, бедняга капнула сметаной в мясо и таким образом обратила его в опоганенный и абсолютно несъедобный продукт. В одних притчах вдова тут же бежала к раввину за советом: что делать? Если есть, так грех, а не есть, так дети голодными останутся. И добрый старик, предписав немедленно выбросить нечистый — трефной — продукт, жаловал вдовице кусок белого хлеба со своего стола. Вдова относила хлеб детям, они ели его вместо мяса и ложились спать если и не сытыми, то умиротворенными от сознания выполненного долга.
В других же историях женщина, жалея детей, брала грех на свою душу, кормила семью, но с нею самой впоследствии происходило что-нибудь очень неприятное. Вот как строго следовало — и следует — соблюдать пищевые запреты, соблюдать кошерность — от слова «кошер» — «чистый», «дозволенный».
Но кроме обычной, так сказать, пищи, приготовленной ритуально чисто, существует и целый набор блюд, общий у большинства еврейских групп. К примеру, фаршированная рыба, бульон с миндалем (из теста), рубленая селедка, куриная печенка, сладкий цимес из моркови, чернослива и меда и многое другое. Причем если треугольные пирожки с маком и орехами «гомынташ» — их едят на праздник Пурим — появились еще в Палестине, то другие — фаршированная рыба, например, царица еврейской кухни,— получили распространение, очевидно, в Европе. Об этом свидетельствует и германское название блюда «гефилтэ фиш», употребляемое даже в Израиле, где вообще очень блюдут семитскую чистоту языка.
В тех местах, где много еврейских ресторанов (обычно эти места расположены далековато от нас), они делятся на «еврейские», где не столь уж заботятся о ритуальной чистоте, зато подают фиш, цимес и редьку с гусиными шкварками, и «кошерные», где все религиозно выдержано, зато еда может ничем не отличаться от еды соседнего христианского (или вообще, не дай Бог, атеистического) предприятия общественного питания.
Но к тому моменту, когда я впервые входил в двери еврейского заведения, я об этой разнице не знал. То есть о том, что существует «кошер», я знал неплохо, но предполагал, что его «кошерное» содержание объединено с блюдами, вполне национальными по форме.
Входил я в двери не один. Со мной был мой старый друг Ле Суан Ту, вьетнамец по национальности, человек интеллигентный и деликатный.
Дело было в Праге. О том, что в Праге есть кошерная столовая, я знал раньше, выяснил ее адрес и предложил Ту пойти туда вместе. Надо сказать, что именно Ту приохотил меня к вьетнамской пище, особенно к вкусному блюду «сау-тхить-бо», и обучил есть палочками. Так что Прага предоставила мне некоторые возможности реванша.
Ту охотно согласился. Он тоже любил поесть. И экзотику на столе тоже уважал, почему ел иногда — хотя и нечасто — в Ханое котлеты с жареной картошкой. Оживленно обсуждая будущее меню, мы пересекли Парижскую улицу, завернули у Старо-новой синагоги за угол и вышли к столовой.
Дверь открывалась в огромный полутемный холл. Через приоткрытую дверь в противоположной стене выбивался свет, но он едва освещал холл. Тем не менее можно было разобрать квадратные надписи на стенах и какие-то прямо вавилонские изображения. Ту несколько приутих и шепотом спросил:
— Слушай, это вроде церкви? Может быть, не стоит мешать людям, а?
— Да брось ты,— уверенно отвечал я, хотя уверенность моя зиждилась ни на чем, и мы сделали еще два неуверенных шага.
В этот момент какой-то человек невысокого роста появился у освещенной двери и быстро пошел к нам навстречу, приговаривая:
— Доброй субботы, доброй субботы, гит шабес!
— Гит шабес,— отвечал я, а Ту буркнул что-то, что при соответствующих обстоятельствах можно было принять и за пожелание доброй субботы.
Человек протягивал нам две шелковые шапочки, без которых правоверному грех появляться в субботу.
— Откуда вы? — спросил он у меня.
— Из Москвы.
— Что делаете в Праге?
— Я тут на конференции,— отвечал я, чтобы не уточнять.
— О-о,— протянул человек с уважением,— вы — доктор!
Но не успел я хоть что-то ответить, как свет упал на добродушное скуластое лицо моего друга и его раскосые глаза. Человек оборвал фразу на высокой ноте:
— Он что — тоже еврей?!
Но узнав, что нет, не огорчился и не удивился, а ввел нас в зал. Увы, ни цимесом, ни фаршированной рыбой там и не пахло: все было самым обычным, пражским, но, естественно, без свинины и приготовленное по строгим правилам еврейского ритуала. Эти правила, кстати, делали пищу очень легкой и диетической. И это, очевидно, привлекло сюда небогатых, но абсолютно христианских по вероисповеданию пенсионеров из окрестных кварталов. Они и составляли большинство едоков. А община, недорого кормя их по субботам, выполняла тем самым заповедь о любви к ближнему.
Когда мы возвращались, Ту решил утешить меня:
— Ничего, я ел эту фашри-риро-ван-ную рыбу у своего руководителя профессора Граевского.
Я не был знаком с профессором, но рыбы и мне хотелось. Следующая возможность представилась не скоро.
Я попал в Лондон и знакомился с ним по частям: целиком его познать, мне кажется, никому не по силам. Итак, выйдя из метро на станции Уайтчепел, я вспомнил, что еще в начале века этот квартал населяла еврейская беднота, выбравшаяся из Восточной Европы. Помнится, герой Шолом-Алейхема, увидев огромную лужу, влез в нее и в восторге воскликнул:
— Какой это Лондон? Бердичев, ей-богу, Бердичев!
Если сейчас какой-нибудь индийский писатель приведет своего героя в Уайтчепел, то тот с не меньшим восторгом воскликнет:
— Это не Лондон! Это Куилун, штат Керала! (Коимбатор, штат Тамилнад!).
А также Лахор, Пешавар, Марокко. И даже чуть-чуть Сайгон. Квартал, видать, всегда был перевалочным пунктом, где оседали эмигранты, приспосабливаясь к новым условиям, помогая друг другу —в куче оно как-то легче. А потом, богатея, повышали свой статус — и место жительства. Евреи перебрались в районы, совсем не напоминающие Бердичев. На их место пришли китайцы. И тоже перебрались и обзавелись твидовыми пиджаками и британскими манерами. Появились индийцы, афганцы, арабы.
На метро приехал я.
Темнокожие люди кричали и жестикулировали у лотков с сомнительным товаром. Торговались женщины в сари, медленно шли туда и сюда старцы в широченных бязевых шароварах и пиджаках с двумя разрезами. Кучками стояли ямайские негры, буйные шевелюры которых, заплетенные в косы, запрятаны были в гигантские авоськи с козырьками. Только полицейский был несомненным британцем, и, может быть, его прадедушка с подозрением смотрел здесь же на героев Шолом-Алейхема.
Поделиться книгой: