Вокруг Света 1993 №04

—Значит, навестили старые места?— спросил меня Александр Иванович так, будто перед ним сидит все тот же мальчик из 1939 года.

— Да. В подвал я проник первым. Поблуждал. Осмотрелся. Не скрою, и напугался в какой-то степени.

— Потом позвали друзей? — сказал он, ожидая моего рассказа.

— Олега... гм... простите, если с учетом вашего НИИ, то теперь профессора, доктора наук, преподававшего в ФРГ и даже на их родном языке — Олега Владимировича Сальковского, ну и Леву, конечно.

Научные сотрудники НИИ дали понять улыбками, что полностью оценили «титулованность» Олега.

— Значит, вы все-таки искали подземный ход? — как бы настойчиво Фролов требовал продолжения рассказа.

— Искали. И мне кажется, с достаточным упорством. Может подтвердить дневник Левы Федотова.

8 декабря 1939 г.

«...Только мы вышли на площадку, как нам в глаза бросилась фигура человека, стоявшего недалеко от склада.

— А, черт! — проскрежетал Мишка.— Вахтер. Вечно он здесь околачивается.

— Сделаем вид, что мы хотим просто пройтись по садику к воротам и выйти на набережную,— предложил Сало.

Беззаботно посвистывая, мы спустились в садик и двинулись по направлению к воротам на набережную между вахтером и складом, прилегающим к церкви...

— Скорее,— шепотом поторапливал нас Мишка.

Мы быстро завернули за угол церкви и подошли к началу каменной лестницы. Дальние ступеньки расплывались в жуткой темноте, и нам казалось, что перед нами бездонная пропасть. Там даже и ступенек не было, вернее, они от времени успели совершенно истереться.

— Пошли,— шепнул Михикус, нагибаясь, и начал осторожно и быстро скользить вниз. Мы с Саликом последовали за ним.

У меня сильно колотилось сердце, я задерживал дыхание.

Наконец мы предстали перед полукруглой дощатой дверью, состоящей из двух створок. Доски были высохшие и серые от старости. Первые слова принадлежали Мишке. Он сказал нам шепотом:

— Идите за мной. Я тут все знаю.

Осторожно приоткрыл створку двери. Послышался слабый визгливый скрип. Мы замерли, но в следующее мгновение уже протискивались сквозь дверные створки. Теперь нас никто не мог заметить — мы окунулись в беспросветную темноту первого подвала, входящего в состав обширных подземелий скуратовской церкви. Мои зрачки широко раскрылись, но я видел перед собой только лишь угольную темень.

— Плотно закрой дверь,— услышал я голос Мишки.

Дверь скрипнула, и узкая темно-синяя полоса неба совершенно исчезла. Я ощутил резкий запах не то плесени, не то пыли, не то старых каменных осыпавшихся стен. Под ногами мы почувствовали слой мягкой трухи, похожей на рваные тряпки или паклю.

Михикус достал из кармана коробок, чиркнул по его ребру — спичка ярко вспыхнула, разгорелась ровным пламенем. Ее оранжевые лучи бросали на все окружающее зловещие отблески, отчего картина, которую мы увидели, казалась дикой и мрачной. Я оглянулся — мы находились в небольшом подвале, стены и потолок которого состояли из серых невзрачных кирпичей. С одной стороны валялись сломанные стулья, серые от пыли, с другой — стояли старые громоздкие бочки. Прямо перед нами чернел проход в следующий подвал.

— Ну, пошли,— сказал Мишка, держа спичку в правой руке.

Тени на стенах задвигались, оживились, и вскоре комната погрузилась в беспросветную темноту — мы прошли в следующий зал. Мишка зажег новую спичку.

— Давай посмотрим, можно ли нам сейчас пройти по этому ходу,— обратился Сало к Мишке, показав на низкий ход, ведущий влево и имеющий поперечный срез, напоминающий четверть круга. Мишка заглянул в него и проговорил:

— Он замурован. Видишь!

Действительно, пол коридора постепенно поднимался и сливался с потолком. Во втором подвале Михикус вынул свою белую свечку и поднес спичку к ее фитилю.

Второй подвал по величине был почти такой же, как первый. Его мрачные кирпичные стены и потолок как-то необъяснимо давили на нас, и у меня в груди было какое-то странное чувство. Противоположная стена была сплошь завалена сломанной мебелью, а в глубине подвала стояли две подставки, на которых лежала старая пожелтевшая створка двери. Это было нечто от слесарного верстака. Воздух здесь был также сырой и имел неприятный запах гнили и еще какой-то чертовщины. У самого пола мы увидели прямоугольную низенькую дверцу в полметра. Она была прикрыта стопками спинок от сломанных стульев.

— Тсс!..— прошептал вдруг Сало.

Мы замерли. Где-то послышались близкие шаги. Прогудев над нашими головами, они замерли в отдалении: над нами кто-то прошел.

После этого, не проронив ни слова, мы стали осторожно обнажать дверцу от сломанных стульев. Спинки были сухие, легкие и пыльные. Мы устроили конвейер и через минуту уже увидели подножие прямоугольной двери.

— Видишь, дверца старинная? — спросил у меня Мишка. — Вот в нее мы сейчас и пролезем.

Пролезть в нее нам было мудрено: она была очень маленькой. С колотящимся сердцем я стал ждать.

— Я пойду первым,— предложил Олег.— А то мне всех труднее пролезать.

— Давай,— согласился я.

— Такому грузному дяде,— сказал Мишка иронически, — довольно трудно пролезть в такую дверь.

— Но мы-то пролезали в нее раньше,— возразил Сало. Он нагнулся и вдруг замер в оцепенении: где-то в темноте послышался шорох.

Мы вздрогнули.

— Тише! — прошептал Мишка, закрыв рукой пламя свечи.

Но тревога оказалась ложной: все было спокойно. Олег осторожно взялся за дверцу и потянул. Послышался слабый писк и скрежет. Я стиснул зубы и сжал кулаки. С кряхтением и вздохами дверца отворилась, а за нею я увидел кромешную темноту. В лицо дунуло какой-то подозрительной сухостью.

— Я зажгу свою свечу,— сказал Олег,— и полезу с ней.

Сейчас, когда мы смотрим на фотографии этих ребят из правительственного Дома на набережной, поражает, что их облик ничем не отличается от облика обычных дворовых ребят довоенной Москвы. Особенно в этом убеждает фотография Светланы Аллилуевой с автографом отца, вождя народов.

Слева направо: Светлана Аллилуева, Лева Федотов, Юра Трифонов с сестрой Таней; и рисунок Дома на набережной, сделанный Юрой Трифоновым в школьные годы.

Подвал озарился лучами двух свечей.

— Будет иллюминацию устраивать,— сказал громко Сало, забыв обосторожности.— Туши свою! Нам экономить нужно!

Мы замерли от его громового голоса.

— Тише ори! Огрызнулся Мишка.— Эко орет. Услышат ведь. Зажги свою розовую свечу,— сказал он мне.— А то Олег сейчас влезет, и мы останемся в темноте. Я полезу за ним, а ты за мной.

Моя свеча вспыхнула как раз вовремя: Сало в это время просунул свою руку с горящей свечой в отверстие двери и сам с кряхтением втиснулся туда. Его грузная туша заняла все пространство в открытой дверце, так что мы видели только нижнюю часть туг^аища и ноги, бессильно скользящие то полу.

— Тише, тише,— шепнул Мишка.— Скорее!

— Да погоди,— услышали мы приглушенный голос Салика.

Наконец остались только его башмаки. Тогда Мишка потер руки и, нагнувшись, пролез в дверь. Я остался в зале один. Услышал из-за дверцы голос Михикуса:

— Лезь сюда за нами.

Я задул свечу.

Подвал погрузился в полный мрак, лишь узкий луч света падал на пол из открытой дверцы. Я плюнул беззаботно, скрипнул дверцей и на четвереньках пролез вперед. Когда приподнял голову, то увидел только сухие серые кирпичные стены узкого коридора и брюки Мишки — он стоял во весь рост, а я еще находился почти в лежачем положении.

— Закрой дверь,— шепнул Мишка.— Только как можно плотнее.

Я изогнулся, втянул ноги в коридор и, взявшись за край дверцы, затворил ее. Она захрипела и с писком повернулась. Кое-как подвел ее к стене и услышал вопрос Михикуса:

— Плотно закрыл?

— Плотно,— ответил я тихо. С этими словами я напряг мускулы ног и выпрямился во весь рост. И вы знаете, друзья мои, где мы находились? Мы находились в страшно узком, но очень высоком проходе. Он был до того узким, что в нем можно было стоять только боком, повернув влево или вправо голову, иначе мы бы терлись затылками и носами о стены.

Кирпичи древние, выцветшие, облезлые и местами покрытые легко отскакивающей старой светло-коричневой массой, которая за сотни лет сумела высохнуть. Эта масса при прикосновении к ней рассыпалась на мелкие кусочки и пыль.

Сердце у меня бешено колотилось, в груди давило, и от этой ужасной тесноты выработалось какое-то необъяснимое, неприятное чувство.

— Вот видишь, какой проход,— обратился ко мне Мишка, кое-как повернув ко мне голову, отчего его кепка, зацепившись козырьком за стены, сорвала кусочек серо-коричневой замазки и сама съехала набок.— Вот это и есть тот самый узкий ход, о котором мы тебе рассказывали. Я молча кивнул.

— Ну, пошли, что ли? — спросил Олег.

И мы, шурша одеждой о стены, начали продвигаться вперед. Вдруг в стене, перед моими глазами, проплыло несколько высоких и узких оконцев. Я заглянул в одно из них, но ничего не увидел. Сунул туда руку и ощутил пустоту. Эти жуткие подземелья как бы давили на мое сознание, и я чувствовал себя сдавленным и стиснутым не только физически, из-за узкого коридора, но и морально. Я скосил глаза и увидел, что моя одежда приобрела серый цвет. Мишка, продвигавшийся передо мной, и Салик, идущий впереди всех, тоже были похожи на подземных дьяволов, а не на людей. На вид эта церковь маленькая, невзрачная, подумал я, а под собой имеет такие обширные подземелья! Очень странно...»

У Олега в доме был роман Льва Толстого «Воскресение», издания начала века. Церковная цензура изъяла главу о богослужении. Хозяин книги тех лет переписал ее на обычной «тетрадной» бумаге и вклеил. Один листок остался свободным. Олег его вырвал и написал на нем текст примерно такого содержания: «Идя по проходу и спускаясь все ниже, увидишь, как вода сочится, а справа будет железная дверь. Ее не открывать, ибо вода хлынет!» Олег намекал на Москву-реку. И подпись — гимназист такой-то.

Изложив на старинной бумаге «старинный» текст, Олег упаковал записку в железную старинную коробку кондитерской фабрики «Сиу». Коробку он подложит Левке в подземелье. Будет у Левки физиономия, когда Левка обнаружит записку!

Но потрясающий план с треском лопнул. Причина? Олег спохватился — текст создан без ятей и других старинных премудростей, чего не мог сотворить даже самый завалящий гимназист, потому что «премудрости» эти элементарны. Левка человек научно дотошный — сразу разоблачит фальшивку. И когда теперь у нас в квартире доктор наук Олег Владимирович Сальковский вспомнил и рассказал эту трагикомическую историю, мы долго смеялись. Мы с Олегом читали Левины дневники, вновь совершали далекое, азартное путешествие. Во многом и безрассудное, если учитывать конечную цель — Кремль... И полное отсутствие последовательности, разумности в действиях — искатели приключений!.. Подземные коридоры. Залы. Высокие и узкие оконца и страшные камеры с крючьями и кольцами на потолке. Скрипы. Шорохи. Плесень. Угольная темнота или луч света. Черепа ад кости — грудами. Малютины тайные доклады Грозному — сколько человек погублено «ручным усечением», сколько еще «надежно пытают». Кого заживо поджарили на большой сковородке: было и такое. Я даже запомнил фамилию подобным способом казненного боярина — Щенятев. Короче говоря, настоящая жуть! Что ни говори. Эту выписку из книги академика Веселовского я сделал уже теперь. Мы имеем в дошедших до нас списках синодика не хронологический и не полный список казненных, а весьма не полный перечень лиц, погибших за весь период массовых казней... Перечень этот был составлен не в порядке событий, а задним числом, наскоро, по разным источникам.

«... Не прошли мы и нескольких шагов от двери, как коридор под прямым углом повернул вправо и сделался уже прежнего. Продвигаться боком и то стало труднее: стены коридора касались даже моих ушей. Мы оказались в гигантских тисках.

— И на кой они делали такие проходы? — удивился Мишка.— Кому нужны такие узкие?

— Тут опять поворот? — вскричал Сало.

— Да тише ты,— прошептал Мишка.— Ну что ты все время забываешь об осторожности! Мы тут уже были, и ты знаешь, что поворота два.

Первый мы уже прошли, а вот этот — второй. И нечего орать.

Неожиданно где-то в глубине мы услышали шепот. Мы замерли. Простояв несколько секунд, продолжали путь более осторожно. В правой стене я опять увидел оконца.

— Вот, смотри,— сказал Мишка, повернув ко мне голову.

— Что? — спросил я сдавленным голосом.

Он сунул горящую свечу в окно. Я заглянул туда и увидел квадратную камеру, стены которой состояли из посеревших кирпичей.

— Видишь, какая камера? — спросил меня Мишка.

— Вижу,— ответил я, пристальным взглядом, оглядывая мрачную камеру...»

Мы тогда вздрагивали и замирали от этих доносившихся до нас из неведомых глубин истории шепотов. И сейчас я, переписывая Левины страницы, отдаюсь былым переживаниям.

«... И вот мы дошли до окончания прохода. Стена, преграждавшая нам путь, под самым потолком имела квадратное отверстие в метр шириной: это было начало наклонного хода, ведущего куда-то налево. Около отверстия, так же под потолком, темнела длинная, низкая ниша. Для того чтобы попасть в наклонный ход, нужно было сначала взобраться в нишу, а уж из нее переползать в наклонный ход.

— Ну, чего же ты стоишь? — сказал Мишка Олегу.— Лезь туда в нишу, только не сорвись. Потом я полезу к тебе и осмотрю этот ход.

Я немножко отошел назад, чтобы дать Мишке возможность посторониться от взбиравшегося в нишу Олега: тот мог попасть Мишке ногами в лицо...»

Все дальнейшее, что было в тот день, вынуждены рассказать мы с Олегом: продолжения Левиных записей нет. Нет следующей тетради. Она в числе пропавших. Не сомневаемся, что в эту тетрадь под номером VI было все точно, даже скрупулезно, занесено: количество таинственных оконцев, таинственных камер с черепами и костями, люков, ступеней, коридоров, входов и переходов. И как в одном месте сочилась вода и утекала куда-то между камнями, образовав там за долгое время глубокий желоб. Так что же с нами было дальше? Чем завершилось путешествие?

В очень узкий наклонный лаз, несмотря на то, что Олег взобрался в нишу, в конце концов отправился Левка — самый маленький и самый щуплый. Я не указал в перечне взятого нами снаряжения так называемый шведский канатик. Куски канатика мы, где только можно, отрезали от фрамуг и соединили в сравнительно длинную веревку. Ею обвязали Левку, и только тогда он двинулся в путь. Подземный ход сужался и сужался. А упрямый Левикус, этот эволюционист Докембрий или Декомбрий (очередные Левины прозвища в классе), этот летописец Земли, упираясь в пол галошами, все полз и полз, застревая и вновь двигаясь вперед, касаясь кирпичей уже не только ушами, но и носом. Это уж точно. Мы с Олегом совершенно потеряли Левку из виду. Даже огонек его свечи. И Левка застрял окончательно, как тому и положено было быть. И вот тут мы с Олегом начали нашего ученого тянуть за веревку, вытаскивать. Короткое пальто завернулось ему на голову и Левку удалось с трудом вырвать. Даже невозмутимый Олег перенервничал, пока мы Левку тащили. Что, если веревка лопнет? Или развяжется? Ни я, ни тем более Олег до Левки не доберемся.

— Он ведь задыхался! — даже сейчас переживал Олег.

— Свеча у него потухла,— напомнил я другу.

Мы Леву, конечно, вытянули. Ну и видик у него был: вся пыль палеолита, всего геологического календаря была на Левке — на его лице, волосах, на одежде.

— Наверное, мы не туда двинули,— отдышавшись, сказал Лева.

Когда после других различных приключений с люками, входами и переходами покинули подземелье и вернулись в «подлунный мир», был одиннадцатый час.

В Кремль так и не попали, как вы понимаете. Руководитель сыскного ведомства опричнины Малюта Скуратов сберег от нас свою тайну общения через подземный ход с царем «опричного» государства. Но Левка, закусив губу, упорно будет возвращаться к подземным тайнам. Ему требовался итог.

В начале 1989 года Аполлос Феодосьевич Иванов, бывший сотрудник Управления строительства Дворца Советов, опубликовал в журнале «Наука и жизнь» отрывок из книги, в которой рассказывал о разрушении храма Христа Спасителя и как он со своим другом проник в древний тоннель, ведущий от храма Христа в сторону Кремля и Ваганьковского холма, то есть современного дома Пашкова (библиотека имени Ленина). В тоннеле были «человеческие кости с остатками ржавых цепей... останки неведомых узников, брошенных в подземелье по чьей-то злой воле, может быть, самого Малюты Скуратова». Я откликнулся на эту публикацию фрагментами Левиного дневника и некоторыми воспоминаниями о нашем в 1939 году стремлении проникнуть древним «малютинским» подземным ходом в Кремль. Среди писем, в которых потом обсуждалась наша мальчишеская экспедиция, было одно примечательное из Киева от инженера Рудыка. Он писал:

«У меня появилась интересная и очень простая мысль (не удивлюсь, если кто-то уже думал об этом). Так вот, возник вопрос с профессиональным уклоном: как был построен длинный и очень узкий подземный ход? К тому же он постепенно сужался до такой степени, что в нем застрял «самый маленький и самый щуплый» из ребят, а ведь строили ход, по всей вероятности, взрослые люди. Значит, можно предположить, что ход, прорытый в земле, должен быть гораздо просторнее, чем кирпичный лаз. Напрашивается мысль, что настоящий подземный ход находится совсем рядом с узким лазом, так как рыть широкий проход и сразу же укреплять его кирпичной кладкой гораздо удобнее, а узкий лаз можно строить в этом же проходе... Но в любом случае подземный ход нужно искать рядом с узким лазом. А сужающийся лаз — это не что иное, как ловушка для непосвященных или бежавшего узника. Смешно предполагать, что могущественный Малюта Скуратов ползал на животе на такие расстояния или даже ходил по узким переходам. Ведь с его возможностями допустимо было и настоящий тоннель прорыть».

Спустя более полугода после нашего тайного мероприятия Лева записал: «В первый же подходящий вечер я решил один слазить в подземелье, чтобы исполнить все-таки то, что задумал еще летом». Вот Левка и его характер. Отправился к церкви, но, спустившись по «кривым ступенькам», нашел на дверях «огромный кованый замок».

И вновь, через несколько месяцев, запись: «Я утром с удивлением заметил, что вся верхняя часть церковки, в том числе и купол, окрашены в бежевый цвет. Это сразу мне подсказывало, что нам в церковь не попасть, так как теперь это уже не заброшенная церквушка, а государственный музей».

Почему Лева стремился пойти один? Может быть, мы с Олегом лишали его предельной сосредоточенности?

До нас церковь Николы, ее подземную часть, обследовали наши ребята-старшеклассники Толя Иванов (Шишка), Валя Коковихин, Игорь Петере и Юра Закурдаев. Тоже попали в подземный ход, но который начинался с противоположной стороны церкви по отношению к нашему ходу и был проложен в другом направлении под самым храмом, но тоже к Москве-реке. У этих ребят «состоялась встреча» с осыпавшимся в нише скелетом человека, некогда прикованным к стене. Потом они обнаружили древние иконы, затем у них «кончились, погасли факелы, с которыми они шли», и ребята вернулись. Подробности этой экспедиции я узнал в этом году в нашем музее «Дом на набережной», расположенном в Доме на набережной, от самого Анатолия Иванова. Он даже набросал мне на листке план «их тоннеля»... Что же касается древних икон, то, может быть, они и до сих пор где-нибудь спрятаны. А девушка была замурована в самой церкви в том месте, где сейчас из серого итальянского мрамора имеется на стене тонкий орнамент в виде рамы. Это храм, где до сих пор не забыты имена Малюты Скуратова и Василия Грязного, «верных и страшных псов царя опричного государства».

Я вспомнил, как в мрачные предвоенные годы значительное количество квартир опустело: населявшие их люди отправлены кто сразу в мир вечного покоя, кто предварительно за колючую проволоку, кто, как член семьи изменника родины, в далекое изгнание. Ребята, как могли, вызволяли из-под ареста личные вещи, самые необходимые для жизни. Валя Коковихин и Толя Иванов с балкона Вали опустили поздно вечером на балкон опечатанной квартиры Петерсов веревку. Толя — небольшого роста и легкий, поэтому Шишка по веревке достиг балкона Петерсов, сумел открыть дверь, проникнуть в опечатанную квартиру и взять необходимую сыну Петерса, Игорю, одежду. По веревке Толя вернулся назад. Вещи подняли.

Опасные это были игры, но берсеневские ребята накапливали опыт. Не выдавали друг друга...

А вот уже теперь, 14 июля 1987 года, троллейбус, который отходит от остановки как раз напротив нашего дома, провалился одним колесом в «колодец», внезапно открывшийся под асфальтом. Когда в колодец спустились приехавшие на место аварии ремонтные рабочие, а с ними и корреспондент телепередачи «Добрый вечер, Москва», то увидели помещение, выложенное кирпичной кладкой. Я с моей женой Викой в тот вечер, по счастливой случайности, сидел у телеэкрана и смотрел эту вечернюю передачу. И когда показали такое, я, совершенно как в лучшие годы, закричал:

— Подземный ход!

Ну, не подземный ход, а вполне возможно, какая-то часть винно-соляного двора, например.