Вокруг Света 1993 №04

Глядя в окно поезда, идущего из Шанхая в Пекин

Когда едешь в поезде по китайской равнине, кажется, не имеющей края в пространстве или во времени, в окно часами (и сутками) видишь одну и ту же картину: близко друг к другу поставленные двухэтажные каменные дома с надворными постройками; к домам примыкают полосы возделанной земли: овощные грядки, убранные или еще зеленеющие (здесь в декабре тепло), озерца рисовых плантаций. Если посреди массива возделанной почвы какой-нибудь водоем, то в нем полным-полно утиного пера и пуха; если река, то на реке множество лодок-джонок, барж, катеров; одни куда-то двигаются, другие занимаются промыслом. На полях-огородах работают крестьяне, один с мотыгой, другой на маленьком тракторе. От горизонта до насыпи железной дороги нет ни пяди необработанной земли.

Овощ — главный продукт питания на столе у китайца, ну, и, конечно, рис. Вообще, китайская кухня — особенный род искусства. Если перечислить съеденные в Китае блюда, получится меню на нескольких страницах... Редкая трапеза обходится без креветок, лучше пресноводных, эти нежнее; выросшие в морской воде грубоваты. Едят молодые побеги бамбука, пюре из корней лотоса, водоросли, грибы. Китайцы не вегетарианцы... Ну вот, к примеру, обеденная карточка в одном из шанхайских ресторанов — заказанное и съеденное (я попросил нашего любезного переводчика Лю — из Союза писателей Китая — перевести меню на русский язык): 1) закуски из овощей, 2) куриное мясо с губами акулы, 3) жареные чилимы, 4) свиное филе, 5) жареная утка по-шанхайски, 6) овощи в трех цветах, 7) лосось с лимоном, 8) тефтели из паровой курицы в бульоне, 9) пельмени, 10) лепешка с начинкой из крахмала и красного гороха, 11) мороженое. И непременная большая пиала риса. Каково было все это съесть? Судите сами.

 

Продовольственную проблему в Китае решили, как, наверное, можно ее решить во всем мире, исходя из двух предпосылок: наличия земли и трудолюбия крестьянина. Издавна известно, что усердие китайца в работе выше всяких похвал. И землей, удобной для земледелия, Создатель не обделил Китай... А дело не шло, изобилия не получалось, как у нас, по нашему образу и подобию. Надо было убрать препятствие, мешающее крестьянину поработать на земле — на себя, заодно накормить государство, то есть один миллиард сто шестьдесят миллионов населения. Такую цифру нам назвали в Китае, заметив при этом, что если бы не закон об одном ребенке в семье, то было бы на двести миллиончиков побольше. В городе закон соблюдают, а в сельской глубинке не очень (у нас тому давным-давно найдено обоснование: «Карасину нету, дак...»). Так вот. Распустили коммуны, каждой крестьянской семье выделили землю — в пожизненную аренду. Обложили крестьянское хозяйство продналогом, а что соберут сверх, то на рынок.

Крестьянин почувствовал вкус к работе, способность к торговле у китайца в крови. Обзавелся жилищем, приобщился к благам цивилизации (автомобиль еще только входит в китайский быт, миллионы китайцев ездят на велосипедах; зато среди них почти нет толстяков) — и завалил страну продуктом своего огорода. В столичном Пекине не так заметно, а в Шанхае, Сучжоу, Ханчжоу, Нанкине, Сиани, где побывал, улица дышит запахами всевозможной еды. Что-то жарят на вертелах, мангалах, варят в котлах, кажется, круглые сутки открыты двери тысяч харчевен, разложены на прилавках такие, как у нас, и неведомые нам овощи-фрукты, бананы-апельсины, привезенные с юга Китая. В многочисленных чайных домиках, с аскетическим по-китайски убранством, пьют зеленый чай из больших белых или терракотовых кружек; сладости к чаю в Китае не подаются.

Китайцы на улицах городов — тьма-тьмущая китайцев — одеты как мы с вами, оживленны, к тебе — чужестранцу — приглядываются с умеренным любопытством; русский ты или какой другой, это им до лампочки, оборачиваются на тебя, как на существо другой расы. По улицам текут армады велосипедистов, не уступая дорогу автомобилям. Впрочем, я заметил, что китайские водители тоже не очень церемонятся в уличном потоке. Перейти улицу в китайском городе — рискованное дело для новичка. На углах перекрестков стоят пожилые сердитые дяди с флажками, видимо, пенсионеры, отмахивают кому куда ехать-идти. Чего я не увидел в Китае, так это пьяного, ожесточившегося, митингующего китайца.

Китайские города похожи на большие торжища: миллионы торгуют, миллионы покупают. Чего только не увидишь в торговых рядах — и холсты с пейзажами, и кисточки для рисования, и джинсы, и кроссовки, и шапки из лисьего меха, и шелковые кимоно, и радиоэлектроника. Это — не рыночная экономика; государство само производит большую часть товара, терпимо относится к спекуляции в известных пределах... Торговля в Китае не стихия, а дело, поприще, источник существования великого множества. Для китайца главное — быть при деле. Предложение превышает спрос на места под солнцем.

 

Помню, на одной из встреч с китайскими писателями в Нанкине кто-то из присутствующих высказал искреннее недоумение. «Я,— говорит,— в прошлом году был в России, по вечерам в гостинице смотрел телевизор и, кто ни выступает, рабочий или профессор, держится, как президент страны, предъявляет свою программу. А кто же у вас работает?»

Пожалуй, самое сильное впечатление от поездки — прикосновение к тысячелетним глубинам бытия «спящего льва Азии». Походишь полдня по «Запретному городу» — резиденции китайских императоров династии Мин, XV век,— примыкающему к площади Таньаньмынь (что значит: «Врата в небесное умиротворение), с его беспредельными площадями, дворцами, каменными лестницами, ритуальными покоями, драконами, львами... Львы встречают тебя у каждых ворот; справа лев с бронзовым шаром под правой лапой... Что означает сей символ? Может быть, китайский лев положил лапу на земной шар? Слева львица левой лапой с острыми когтями ласкает лежащего кверху пузом львенка... И вдруг посетит тебя мысль, что все события нашей текущей действительности, повороты в политике, перестройки — суть мгновения в тысячелетней исторической судьбе китайского народа. История Китая поражает неторопливой целенаправленностью своей поступи. Сменялись императорские династии, являлись иноземные захватчики, разражались междоусобные, гражданские войны, проливались моря крови. Китайцы как этнос обнаруживали признаки усталости, деградации, смешения. Однако нынешнее более чем миллиардное народонаселение Китая производит впечатление молодой, внутренне спаянной нации.

Размышляя на эту тему, признаться, я усомнился, не выпадает ли пример Китая из стройной теории этногенеза Л.Н.Гумилева. По возвращении домой обратился к автору теории, тогда еще живому... Лев Николаевич заверил меня, что китайцы — народ молодой, то есть китайский этнос сложился относительно (по отношению к истории человечества) недавно, переживает пароксизм пассионарности — повышенной активности множества особей, даже агрессивности...

Из прогулки по «Запретному городу» запала на память еще такая деталь императорского бытования (набормотал взятый при входе русскоговорящий ящик): над головой у императора династии Мин, над троном, висел металлический шар, нечто вроде ядра. Делами и помыслами императора руководило Небо; он исполнял роль небесного дракона на земле. Стоило императору уронить статус дракона, волею Неба на его голову обрушилось бы ядро. По счастью, такого ни разу не случилось. «Должность императора в эпоху династии Мин была не для слабонервных»,— сказал говорящий по-русски ящик.

Древность Китая сама по себе величайшая ценность для человечества; здесь это понимают: памятники сохранены, не утесняются в пространстве; входные билеты в буддийские пагоды, императорские дворцы и гробницы, старинные парки весьма дороги; я видел, как наш переводчик Лю заплатил за билеты в музей на раскопках захоронений второго века до нашей эры в Сиани по 12 юаней. (Выданные нам на командировку доллары мы обменяли в Китае по курсу: один доллар за пять юаней). К историческим памятникам в Китае постоянно течет толпа, будь то мавзолей основателя Гоминдана Сунь Ятсена под Нанкином (в мавзолее не мумия, а мраморный Сунь Ятсен на одре) или «Сад застенчивого чиновника» в Сучжоу...

В средние века нашелся такой высокопоставленный чиновник в правящей администрации — вдруг решился все бросить, опроститься, уехал из столицы в провинцию, в Сучжоу, возделал собственными руками сад, изукрасил его композициями из камня, добытого в озере Тайху. «Застенчивого чиновника» из Сучжоу в Китае чтут как выразителя духа нации.

Сучжоу — родина шелка; на заре цивилизации отсюда начинался Великий шелковый путь — из Китая во все страны мира, по руслам рек и каналов... Историческая достопримечательность Сучжоу, наряду с его садами,— один из мостов, которому две с половиной тысячи лет... Точно такой же знаменитый мост Риальто — через Главный канал в Венеции; очевидно, венецианские купцы учились строить мосты у китайцев. Вглядываешься в запечатленную историю древнейшей цивилизации — и узнаешь, находишь в ней нечто знакомое тебе: вот откуда пришло; воистину Китай — прародина человечества.

На фабрике шелка в Сучжоу, в небольшом театральном зале, нам продемонстрировали историю шелка в сценах и модах. Очаровательные китайские девушки, непохожие ни на каких других девушек мира, с веерами-опахалами, шелковыми зонтиками, показали, кажется, все, чем может стать сучжоуский шелк — и кимоно, и бальным платьем, и мини-бикини... Нам объяснили, что все эти чудо-девушки — не манекенщицы, не актрисы, а работницы фабрики. Сегодня выступают на эстраде эти, завтра другие; профессии совмещаются.

Почему-то китайским товарищам важно было объяснить нам именно эту особенность социальной субординации: на первом месте работа; искусство... лучше по совместительству. Нечто подобное произошло во время обеда в одном из ресторанов Нанкина: девушки в зеленом приносили на стол с вращающимся кругом посередине всевозможные кушанья; девушка в желтом, со строгими неподкупными глазами, руководила обеденным ритуалом. Пока мы осваивали экзотические местные блюда, по ходу дела учились пользоваться палочками вместо ложек и вилок, девушки одна за другой всходили на эстраду, где сидел музыкант с инструментом, представляющим нечто среднее между виолончелью и бандурой, исполняли песню или танец с веером. Нам объяснили, что официантки в этом ресторане все как на подбор певицы и танцовщицы — совмещение профессий... Стали вспоминать, как по-русски называется старшая в ресторанном зале (слово «метрдотель» почему-то выпало из памяти). Я предположил, что девушка в желтом — секретарь комсомольской организации, китайцы рассмеялись... Вообще они — смешливый народ, вернее улыбчивый. В Китае даже есть пословица: «Тот, кто не умеет улыбаться, не должен заниматься торговлей».

Однако вернемся в начало нашего путешествия, в Шанхай. Уже первые сведения об этом городе, полученные, пока мы ехали из аэропорта в гостиницу, в зимний, солнечный, пронзительно ветреный день, будили воображение: в Шанхае с пригородами проживает 16 миллионов человек, среди них около миллиона коммунистов, два с лишним миллиона занято на государственных предприятиях индустрии, производят автомобили, кинофильмы, шесть миллионов велосипедов в год и многое другое. По Шанхаю протекает полноводная река Хуанпу, неподалеку впадает в великую Янцзы...

Классика китайской литературы первой трети нашего века Лу Синя, в музее которого мы побывали в Шанхае, пожалуй, в равной степени высоко чтут у него на родине как за собственные романы, так и за перевод на китайский «Мертвых душ» Гоголя.

Русского человека в Шанхае обязательно приведут не только к Лу Синю, но и к памятнику Пушкину; Александр Сергеевич стоит на пьедестале в сквере, посреди вывесок с позолоченными иероглифами. Памятник Пушкину соорудили в Шанхае в 1937 году, в 39-м разрушили, в 49-м восстановили, в 65-м снова разрушили, в 87-м восстановили. Как видим, бытие нашего классика — в гипсе — в Шанхае не безмятежно, однако и здесь кому-то он нужен, напоминает о том, что... и в Шанхае был когда-то русский дух, и здесь Русью пахло... Даже выходило шесть русских газет, а в Харбине, с его обширной эмигрантской русской общиной, говорят, некоторые китайцы лучше знали по-русски, чем по-китайски.

До сего дня выжили русские поселения в Монголии, Румынии, Польше, Германии, Австралии, Канаде, на Аляске... у нас, русских, и у китайцев, был уникальный этнический опыт совместного проживания в больших городах, при полном взаимном благоприятствовании... Большевики вырубили его под корень — наши большевики, как только у них дошли руки. Китайским оставалось сменить вывески. Свидетелем того, что было когда-то, остался один Александр Сергеевич Пушкин на пьедестале, в сквере, в Шанхае.

Однажды в Нанкине мы поднялись в лифте из вестибюля, с гигантской статуей Мао Цзэдуна в нише, на смотровую площадку у основания моста через Янцзы — этот мост показывают туристам, как у нас показывали когда-то великие стройки коммунизма. Мост в Нанкине китайцы построили сами, закончили стройку в семидесятом году; до того два моста через Янцзы строили с помощью советских специалистов. Вместе с нами на мост поднялся профессор Нанкинского университета Чэнь Цзинюн, в свое время окончивший Ленинградский университет. Когда мы стояли на верхотуре, дыша выхлопами идущих по мосту машин, профессор Чэнь сказал: «Во время культурной революции я работал вот здесь каменщиком-бетонщиком... Все началось с приказа Линь Бяо № 1: всех студентов и профессуру отправили в поход по стране; мы прошли тогда за месяц, зимой, восемьсот километров... Потом меня с семьей сослали в деревню. Вернулись в Нанкин, я работал на строительстве моста...» Профессор Чэнь улыбался; что-то удивительно знакомое было в чертах, выражении его лица; наверное, я с ним встречался в студенческие годы в коридорах филфака... Правда, он помладше меня... Я сказал профессору Чэню: «В вас есть что-то русское...» Он ответил: «Интеллигенты всего мира похожи друг на друга».

В Пекине, уже в конце поездки, нас пригласили в дом к доценту кафедры русской литературы Пекинского университета. Все называли доцента... Зиной, даже и наш переводчик Лю, который учился у доцента Зины. Зина закончила русскую классическую гимназию в Харбине; ее русский язык абсолютно правилен, не засорен, отличается от нашего так же, как, скажем, воздух в горах от того, чем мы дышим... на Обводном канале. Университетский дом, в котором живет доцент Зина, представляет довольно-таки неприглядную блочную пятиэтажку в одном из микрорайонов Пекина (наполовину дом заселен семьями рабочих); обстановка в квартире ученого отличается аскетической непритязательностью (чтобы не сказать нищетой), как и в других домах, где удалось побывать. Доцент русской литературы Зина, маленькая женщина с живыми черными глазами, излучала радушие, открытость, ум; так просто было в гостях у Зины, как будто мы заглянули к своему парню где-нибудь у нас в Купчине. Зина выставила на стол бутылку рома, заметив, что в этой бутылке чуть ли не вся ее месячная зарплата; мы узнали, что ставка доцента литературы в Китае — 160 юаней в месяц. Рабочий получает по крайней мере 250. Один из постулатов китайской коммунистической идеологии остается незыблемым: держать интеллигенцию в черном теле.

На обратной дороге от Зины в отель наш переводчик Лю взволнованно поведал: «Как-то Зина читала нам лекцию о Тургеневе, о романе «Отцы и дети», там есть сцена: родители-старики приходят на могилу к сыну, Базарову... и плачут. В этом месте Зина тоже заплакала. И каждый год, когда рассказывает, плачет...» Вот такая чувствительная доцент Зина!

На встрече с учеными-русистами в Академии общественных наук в Пекине у нас спросили, по-китайски вежливо улыбаясь: «Объясните нам, что у вас происходит? Мы не можем понять. Почему вы сами себя разоблачаете? Какой в этом смысл?» Пожилой профессор в синей диагоналевой «сталинке» (их донашивают старики в Китае) обратился к нам с, по-видимому, мучающим его недоумением: «Я прочел в «Огоньке», что Олег Кошевой чуть ли не предатель... Но ведь мы воспитывались на «Молодой гвардии» Фадеева, и наши дети воспитываются... Как же так?»

Что было нам отвечать китайским товарищам? Что у нас плюрализм, гласность, демократия? Допустим, так... Но где кончается идеологический миф, который можно опровергнуть, и начинается историческая реальность, итогом коей являемся все мы — каждый из нас, неважно, где он сегодня, справа, слева или посередине?.. Мы ответили как сумели. Китайские товарищи покивали.

Инициатором преобразований в Китае называют Дэна, то есть Дэн Сяопина, хотя Дэн сейчас пребывает в тени. В программах телевидения по вечерам часто можно увидеть китайского премьера Ли Пэна в дипломатической роли или на пусковом объекте в стране. На лице у главы правительства обыкновенно отражается настроение переживаемого момента. Премьер уверенно-спокоен, премьер улыбается, и это, я думаю, обнадеживает китайцев.

Посмотрите, как по-львиному мягко, вкрадчиво, не торопясь, в духе нового китайского мышления, приобщает правительство Китая к материку Отечества своих блудных детей — Тайвань и Гонконг, с их современными технологиями, валютными фондами, включенностью в международное разделение труда. Как осуществляет политику открытых дверей — привлекает зарубежные инвестиции прежде всего в инфраструктуры деловых сношений с миром туризма, строит первоклассные гостиницы... Мы в полной мере испытали на себе это благо.

В Китае на каждом шагу сталкиваешься с чем-нибудь... до боли знакомым — «как у нас». Ну, например, большинство автомобилей, особенно в провинциях,— наших марок (у нас устаревших моделей): ГАЗы, МАЗы, УАЗы, «Волги» сходят с поставленных нами в свое время линий. И мавзолей Мао на главной площади государства, и трибуна для первых лиц на случай торжеств, парадов... И все же в китайских впечатлениях преобладает «в отличие от нашего»...

Господи, как мы любим поплакаться в жилетку, особенно зарубежному посетителю, разоткровенничаться, уверить в том, что хуже, чем у нас, не бывает нигде на свете. В Китае ни разу никто не заговорил с нами о трагедии, разыгравшейся на площади Таньаньмынь в 1988 году. Кровь с камней смыло Время... Китайцы молчат о своей боли, улыбаются, хранят внутри себя то, чему суждено вызреть и статься. В отличие от нас...

Вечером выйдешь на улицу небольшого — по китайским масштабам — города, например, Ханчжоу (поболее миллиона жителей), тотчас услышишь те самые четыре слова, какие можно услышать в ленинградском международном аэропорту «Пулково», у подъезда интуристовской гостиницы: «Хэллоу! чендж мани! леди!» То есть тебя окликнут как иностранца, предложат поменять деньги, воспользоваться услугами леди. Вокруг тебя закружат велорикши, предложат куда-нибудь увезти, из последних силенок жмя на педали замызганных великов, с привязанными колясками на двоих. Кто ищет экзотики, обрящет ее в Китае. В Китае все есть.

Мне запомнился божественно теплый (было плюс 20 ), безоблачный, безветренный день китайской зимы в Ханчжоу. Мы ехали по горной дороге, мимо чайных плантаций, виноградников, селений в вечнозеленых рощах, с богатыми на вид каменными домами... Едущий с нами профессор Чжэцзянского (провинции Чжэцзян) университета Сун Чжаолин сказал, что крестьяне здешних сел построили за последние годы не только дома, но и магазины, гостиницы, рестораны... Здесь — родина чая; в глубокой древности ханчжоуский крестьянин впервые сощипнул с куста листок растения с китайским названием «чай», заварил его, отведал напитка... Отсюда чай пошел по всему миру, претерпевая всевозможные прививки, приобретая новые оттенки вкуса и аромата... Говорят, что китайцы изобрели порох, но покорили мир без единого выстрела, чаем. В одной только России, за ее обозримую историю, выпито чаю целый океан. И в нашей литературе, в романах Тургенева или пьесах Островского, герои получили возможность разговориться, поскольку на стол подавался чай. И в Англии тоже...

Мы приехали в музей чая — большой белый дом, красиво встроенный в горный распадок, надышались чайным духом... Неподалеку на рынке можно было купить любое количество чаю, расфасованного или на вес, дешевле, чем в магазинах. Но прежде чем мы раскошеливались, профессор Сун принюхивался к товару, остерегал нас: «Это не берите, трава». Торговцы чаем громкими голосами поносили профессора, но он был непреклонен: «Вот это можно взять. Это — чай. А это не надо».

На обратной дороге мы поговорили с профессором Суном о творчестве, судьбе, социальных пророчествах нашего замечательного писателя Андрея Платонова... Как ханчжоуский профессор понимает и любит Платонова! Светлая голова!

Напоследок поездки по Китаю вернемся в тот самый поезд, в котором начали путь. Поезд такой, как у нас, — гэдээровские вагоны. Но в нем есть маленькие китайские хитрости: в купе под столиком, в массивном железном цилиндре, чтобы не ерзал, помещен термос с кипятком; на столике большие белые, с синей росписью кружки с крышками. Подают зеленый ханчжоуский чай, то есть проводница, такая, как у нас, только в форменных френче и брючках, с озабоченным лицом, предлагает чай, а там как хотите. Заварку ханчжоуского чая можно неоднократно прополаскивать кипятком, всякий раз получается чай с присущими ему запахом и цветом.

Часов в десять утра является из вагона-ресторана малый в белых штанах и куртке, у каждого принимает заказ, назначает время... Вагон общий, для тех, кто едет недалеко. В купе продано шесть билетов, сидим по трое на лавке, друг против дружки. На каждого из шестерых внизу под сиденьем припасены шлепанцы. На верхних полках, для особо притомившихся, приготовлены матрасы, подушки, пуховые атласные одеяла в пододеяльниках с кружевами. Это тоже китайские хитрости.

Подошло наше время. Наш трогательно-заботливый переводчик Лю ведет нас в вагон-ресторан. Кстати, Лю занимается и литературным переводом. Недавно перевел повесть Кунина «Интердевочка»... На обед первым делом нам подали нежно-розовых, только что сваренных горячих креветок, потом свинину с перцем, курицу в соусе, с молодыми побегами бамбука... Принесли лягушачьи лапки, Лю заказал их специально для нас: побывали в Китае, попробуйте и лягушек. Подали каракатицу — белую, разрезанную на жгуты. Съели и каракатицу. Принесли двух больших карпов в кисло-сладком соусе. И наконец суп с яичными хлопьями, ветчиной, грибами, помидорами. И — без чего не обходится ни одна трапеза в Китае — каждому по миске риса. Легкий китайский обед в вагоне-ресторане скорого поезда дальнего следования, идущего из Шанхая в Пекин...

Глеб Горышин

Подземный ход в Кремль

Конец тридцатых... Четверо друзей — Лева Федотов (он же Левикус, или Федотик), Олег Сальковский (Салик, или Мужик Большой), Михаил Коршунов (Михикус, Мистихус, Стихиус, или еще Химиус) и Юра Трифонов (Юрискаус) жили в одном доме, учились в одной школе и в одном классе. Пройдут десятилетия, и уже знаменитый писатель Юрий Трифонов напишет повесть «Дом на набережной». Дом на Берсеневской набережной, или Дом правительства (в народе сокращено Допр) был одет в серую шинель бетона, 25 подъездов, 505 квартир. Одних наркомов и замларкомов проживало до 140 человек, и большая часть из них погибнет в годы репрессий, а многие из тех, кто непосредственно осуществлял репрессии и занимал в доме квартиры своих жертв, тоже будут потом уничтожены. Сюда регулярно наведывались Ягода, Ежов, Вышинский, Берия, изредка наезжал Сталин. Жили Фотиева, Димитров, Поскребышев, Землячка, Аллилуевы, которых арестовывали беспрестанно; Милыптейн, Кобулов, Чубарь, Стасова, Косарев, Лысенко, Стаханов, Хрущев, Микояны, маршал Тухачевский, маршал Жуков, дети Сталина, приемный сын Ворошилова, принц и принцесса из Лаоса. В конспиративных квартирах, «кукушках», скрывались различные зарубежные шпионы, работавшие на СССР, одними из последних были «Феликс» и «Лина» из ЮАР. Некоторые квартиры, на самых верхних этажах, имели из кухонь выходы на чердак. В подвале был тир. Здесь, в доме, застрелился сын Калинина, тело его для немноголюдного прощания было выставлено ночью в клубной части дома, а утром увезено. Имелась телефонная связь «с автоматической телефонной станцией Московского Кремля». В правилах пользования станцией было сказано: «О всех изменениях в смысле персонального пользования тем или иным номером просьба ставить в известность Коменданта Кремля по автомату № 113 и Кремль, доб.22».

Спроектировал и построил дом архитектор Б.М.Иофан. Он сам поселился в нем — в квартире, которая служила ему и мастерской, где он начнет разрабатывать проект следующего грандиозного строительства — Дворца Советов. Дворец собирались строить на месте взорванного храма Христа Спасителя. Образование Борис Михайлович получил в Италии.

До последних дней жизни Иофан пытался уберечь созданное им бетонированное детище от всевозможных переделок, достроек, и если замечал, что где-то в серо-шинельного цвета стенах пытались прорубить дополнительные окна или двери — выбегал из своего 21-го подъезда и в гневе устремлялся к нарушителям целостности Берсеневского комплекса, получившего и еще одно название — жилой дом Советов ЦИК-СНК.

Каждую весну с крыши глыбами сбрасывали лед, который взрывался на асфальте бомбовыми ударами. В 1941 году на дом полетят настоящие бомбы и будут взрываться на этом же асфальте: гитлеровцы пометят дом на своих полетных картах, так же, как будет помечен Кремль.

Иногда со стороны кондитерской фабрики «Красный Октябрь» ветер придувал запах свежего шоколада, запах обманчивой сладости, окружавшей нас, мы это довольно скоро поймем, когда начнутся аресты, когда развернут свою активную деятельность Ягода, Ежов, Берия. И тогда наш дом начнет окутывать наганный запах казней... А пока... Мои мама и папа, совсем еще молодые, бегут после работы в кинотеатр «Ударник», который был составной частью Дома правительства, бегут на танцы. Составная часть дома — и Большой Каменный мост: такой же серый, с холодными зимними ветрами. В давности через Каменный мост, или Всехсвятский, возили на казнь, на Болотную площадь преступников с горящими свечами в руках. Толклись на мосту из Сыскного приказа платные «языки». Промышлял вор, разбойник и бывший московский сыщик Ванька Каин. Слепцы торговали замками и ключами, здесь обитали «певцы лазаря». Такой же частью нашей жизни была и церковь Николая Чудотворца, и палаты думного дьяка Аверкия, которые упорно называли Скуратовскими, а все вместе — церковкой. Здесь, по слухам, было древнее подворье Малюты, главы пыточного ведомства царя Ивана Грозного, откуда имелся под Москвой-рекой и подземный ход в Кремль для незамедлительных свиданий Малюты с царем. В тайниках малютинского подворья были обнаружены древние следы истязания людей — цепи, кандалы, кольца для дыбы. А также — черепа, кости, срезанные женские косы. Однажды мы, берсеневские ребята, решили напрямую проникнуть в Кремль, используя древний подземный ход. Этими ребятами были Лева, Олег и я. Юра Трифонов к тому времени покинул наш дом (были арестованы отец и мать), поэтому на Берсеневке мы остались втроем. Лева вел подробные дневниковые записи наших экспедиций.

... Так начались наши первые совместные и тайные поиски подземелья.

Прошло более полувека, и в один прекрасный день 1992 года я узнал, что к подземному ходу в Кремль проявляет интерес недавно созданная организация по подземным работам в Москве и Подмосковье, и называется она ФРОМ (от англ, «из», то есть предполагается «из-под земли»).

Желание связаться с сотрудниками ФРОМа, точнее, появление такого учреждения и вернуло нас с Олегом Сальковским к тем довоенным дням, когда мы и еще трое ребят из одного дома и пытались обнаружить древний тоннель в Кремль. И вот спустя десятилетия (точнее сказать, более пятидесяти лет) я — Химиус, именно под такой школьной кличкой я выведен у Трифонова в знаменитой повести, и Олег Сальковский (Лева погиб на войне под Тулой, Юра Трифонов умер), мы вдвоем плюс фотограф Артем Задикян и решили продолжить наши поиски тоннеля в Кремль. Но для того чтобы поведать вам об этих новых поисках, обо всем, что мы пережили, считаю необходимым вспомнить наше изначальное проникновение в «подземное логово Малюты», а для этого привести странички Левиного дневника.

Но прежде немного подробнее о Леве Федотове.

Юра Трифонов спустя многие годы напишет о Леве: «В детстве меня поразил один мальчик. Он был удивительно всесторонне развитой личностью. Несколько раз я поминал его то в газетной заметке, то в рассказе или повести, ибо Лева покорил воображение навеки. Он был так непохож на всех! С мальчишеских лет он бурно и страстно развивал свою личность во все стоё роны, он поспешно поглощал все науки, все искусства, все книги, всю музыку, весь мир, точно боялся опоздать куда-то. В двенадцатилетнем возрасте он жил с ощущением, будто времени у него очень мало, а успеть надо невероятно много. Времени было мало, но ведь он не знал об этом. Он увлекался в особенности минералогией, палеонтологией, океанографией, прекрасно рисовал, его акварели были на выставке, он был влюблен в симфоническую музыку, писал романы в толстых общих тетрадях в коленкоровых переплетах. Я пристрастился к этому нудному делу — писанию романов — благодаря Леве. Кроме того, он закалялся физически — зимой ходил без пальто, в коротких штанах, владел приемами джиу-джитсу и, несмотря на врожденные недостатки — близорукость, некоторую глухоту и плоскостопие, — готовил себя к далеким путешествиям и географическим открытиям. Девочки его побаивались. Мальчики смотрели на него как на чудо и называли нежно: Федотик».

Дневник Левы Федотова. 7 декабря 1939 г.

...« Сегодня на истории в тесном маленьком классе Сало нагнулся ко мне и с загадочным видом прошептал:

— Левка, ты хочешь присоединиться к нам... с Мишкой? Только ни кому... никому... не говори.

— Ну, ну! А что?

— Знаешь, у нашего дома в садике стоит церковь? Это церковь, кажется, Малюты Скуратова.

— Ну?

— Мы с Мишкой знаем там подвал, от которого идут подземные ходы... Узкие, жуть! Мы там были уже. Ты пишешь «Подземный клад», так что тебе это будет очень интересно. Мы снова на днях хотим пойти в эти подземелья. Только никому не надо говорить.

— Можешь на меня положиться, — серьезно сказал я. — Если нужно, я умею держать язык за зубами. Так и знай.

В течение всего урока Салик рассказывал мне об их былых приключениях в подземелье. Я загорелся любопытством. На переменке меня Мишка спросил — сказал ли Сало о подземельях Малюты Скуратова? Я сказал, что да.

— Мы, может быть, пойдем завтра,— проговорил Михикус.— Так как на послезавтра у нас мало уроков. И пойдем часа на три. Ты только надень что-нибудь старое. А то там, знаешь, все в какой-то трухе. Мы, дураки, пошли сначала в том, в чем обычно ходим, а я еще даже надел чистое пальто, так мы вышли оттуда все измазанные, грязные, обсыпанные,— как с того света...»

Все началось с того, что в конце 30-х годов я, будучи школьником, пришел в расположенную рядом с нашим правительственным домом ЦИК-СНК церковь, где в бывшей трапезной работали краснодеревщики. Пришел я к ним за рамой, которую заказал мой отец (он увлекался живописью). Краснодеревщики вели между собой тихий разговор, из которого я понял, что из подвала этой старинной церкви Николая Чудотворца — их мастерской — вроде бы имеется древний подземный ход; и не куда-нибудь, а прямо в Кремль, и связан он с именем самого Малюты Скуратова, с тем, что он ходил на тайные доклады по этому ходу к самому царю Ивану Грозному.

И вот... поздним вечером я в одиночестве попытался отыскать этот ход. Потом, под строжайшим секретом, сказал об этом вначале Олегу Сальковскому, а потом мы с Олегом решили пригласить в нашу экспедицию Леву Федотова.

Итак, я снова в церкви Николая Чудотворца на Берсеневке, там, где впервые узнал о нашем подземном ходе. Теперь на церкви и на прилегающих к ней древних палатах думного дьяка Аверкия Кириллова были укреплены вывески, информирующие, что этот исторический комплекс принадлежит научно-исследовательскому институту культуры.

Открыл дверь... и сразу — церковный зал. В зале: длинный под зеленым сукном стол, вокруг — зеленые стулья, у окна — кафедра, рядом с кафедрой — грифельная доска. Пианино. На выбеленных стенах и на куполе — квадратики и прямоугольники старинной росписи, как будто бы почтовые марки из серии «Древняя Русь»: результат пробных расчисток.

Постучал в дверь — «Сектор садово-парковой архитектуры». Три молодые женщины сидели за канцелярскими столами, пили чай: обеденное время. Извинился.

— Вы по какому вопросу?

— По поводу этого здания, а точнее — подвала.

— Вы архитектор?

— Нет.— И, чтобы не терять времени на объяснения — кто я, что и почему, положил перед ними вычерченный еще с Левой план малютинского подземелья. Одна из женщин — позже узнаю, что зовут ее Ольгой Владленовной Мазун, — восклицает:

— Мне еще в детстве бабушка рассказывала, что трое ребят задумали попасть в Кремль, искали подземный ход! Но их завалило, что ли...

— Нет. Не завалило. Видите, сижу перед вами.

«... На геометрии, в физическом кабинете. Сало начертил мне примерный план тех ходов, которые они уже отыскали с Мишкой, и я его постарался запомнить. Но дома мною неожиданно завладело сомнение. Почему-то вдруг показалось, что Мишка и Сало меня просто разыгрывают, потешаются над моей доверчивостью. Я решил вести себя осторожно и более сдержанно. Мне в голову пришла небольшая хитрость. Прекрасно помня план подземелья и церкви, начертанный Олегом, я решил сверить его с планом, который должен был бы по моей просьбе начертить Михикус. Ведь нет сомнения в том, что они заранее по этому поводу не сговорились... На мое предложение начертить примерный план ходов Мишка ответил:

— Да я его не помню.

— Ну, хотя бы кое-как.

— Да так трудно. Ну, ладно. Вот смотри.— И он стал набрасывать самостоятельный план залов и ходов на тетрадном листе. План был в точности такой же, как у Сальковского. После этого Мишка стал мне рассказывать о приключениях в подземелье...»

А приключения у нас действительно были. Олег из-за своей грузности то и дело застревал в узких проходах, поэтому мы их детально не обследовали. Под ногами что-то похрустывало, потрескивало, а когда мы с Олегом достигли маленького «зала», где можно было стоять почти в полный рост, увидели — кирпичный пол усеян мелкими скелетами мышей: они-то и потрескивали. Но это только начало. Добрались до следующего «зала» — в углу предстало то, чему и полагалось быть, по нашим убеждениям, в местах, отмеченных именем Малюты,— черепа и кости. В «зал» мы попали, разобрав современную кирпичную кладку. Очевидно, ей следовало служить преградой таким упорным проходчикам вроде нас. И колодцы были. И плесень была. И тишина. И Олег еще копотью от свечи на потолке изобразил череп и две скрещенные кости. Если бы нас на самом деле засыпало, завалило, то так как никто не знал, куда мы с Олегом отправились, вряд ли сообразили, где искать. Недавно Олег напомнил мне, что мы тогда надевали маски из марли, потому как прослышали, что подвалы церкви были в свое время выбелены, продезинфицированы: результат борьбы с чумой и холерой, которые некогда бушевали в России.

Помню, мы по Левкиному настоянию занялись составлением списка необходимых для экспедиции вещей — фонарь электрический, свечи, спички. Часы. Лом. Левка предложил еще веревку с гирькой, чтобы измерять глубину колодцев, тетрадь, карандаш и почему-то циркуль. И розовую стеариновую свечу, которая осталась у нас с Олегом от прошлого раза: горит ярко, но, правда, коптит...

Женщины из «сектора садово-парковой архитектуры», с которыми я уже познакомился,— Муза Белова, Ольга Мазун и почти девчонка Ирина — продолжали настаивать, чтобы выпил с ними чаю и рассказал поподробнее о том, что с нами случилось в отроческие годы.

— Подробности будут.

Вдруг Ирина вспоминает, что в отделе музееведения работает Александр Иванович Фролов. Он собрал интересный материал по церкви Николая Чудотворца, стоящей почти вплотную к палатам дьяка Аверкия Кириллова.

— Дом Аверкия мы в детстве называли церковным за его внешний вид,— сказал я.— Жили в нем вахтеры, дворники, кровельщики, плотники и кое-кто из краснодеревщиков.

Ольга Мазун вызвалась сбегать за Александром Ивановичем.

Вскоре она появилась с ним.

Александр Иванович, оглядев меня и коротко познакомившись, рассказал, что до 1917 года в путеводителях по Москве боярский дом на Берсеневке обозначался именно как палаты Малюты Скуратова с домовой церковью, и даже в двадцатые годы сюда приезжал Луначарский смотреть вотчину Скуратова, где Малюта «бесчествовал свои жертвы», лютовал вместе с царским шутом и палачом Васюткой Грязным. Когда же, по другую сторону Москвы-реки, строили станцию метро «Дворец Советов» (теперь — «Кропоткинская»), то нашли могильную плиту Малюты и решили, что Малюта, очевидно, жил здесь. Поблизости тоже была небольшая церковь.

— Если до того, как перебраться на противоположный берег реки, Малюта все же проживал на Берсеневке?

Возможно это?

— Возможно.

— Гипотеза имела право на существование?

— Имела и имеет.

— Я узнал от некоторых сотрудников института, и мне показали даже место, где в церкви обнаружили замурованную девушку.

— Когда вскрыли нишу?

— Да. Коса, лента в косе. Девушка вмиг рассыпалась, обратилась в прах.

Ее видели только те, кто стоял тогда рядом.

— Ваше мнение в отношении подземного хода в Кремль? — задал я Фролову наконец самый главный вопрос. И при этом сказал Александру Ивановичу, что в управлении по охране памятников утверждают, что подземного хода быть не могло, потому что и в наши дни метростроевцы с трудом проходят под рекой.

Александр Иванович ответил:

— Как же в прежние времена совершали подкопы под крепости? Протаскивали бочки с порохом? Техника подкопов была очень высока. Как воздвигнут Соловецкий монастырь? Подземный ход мог пострадать от наводнений. Сильное наводнение было, например, в 1908 году.

Александр Иванович напомнил еще, что дом, в котором мы жили, стоит частью на болоте, частью на месте винно-соляного двора, частью на кладбище.