Помоги проекту - поделись книгой:
Он возвышается на холме, склоны которого обложены металлическими пластинками, похожими на зеленую черепицу. Длинные марши лестницы, торжественный вход... А под откосами холма — большая помойка, толпа людей, штурмующих автобус...
И такая же толпа — на пляже, возле яхт-клуба. Здесь мир делится на мир-до-забора и на мир-за-забором. До забора — грязный базарчик, запах жареной рыбы, те же полуголые мальчишки, протягивающие руки: «Амигу!» Это территория для всех. У забора стоит часовой: он проверяет пропуска «в рай»; они есть только у владельцев яхт, стоящих на приколе в яхт-клубе. Там, за забором, — публика, которую не увидишь в обычный день на улицах Луанды. Она скрывается за стеклами своих «ниссанов» и «вольво», за стеклянными дверями банков, офисов, компаний. Это — бизнесмены, правительственные чиновники, дипломаты. Белые, черные, светло-шоколадные красивые холеные люди. Они садятся в свои яхты, и рабочие-ангольцы тянут по рельсам яхты к воде. Из воды яхты вытягивает трактор. Здесь, за забором, не слышно криков и шума — здесь чистота, порядок и спокойствие.
Яхты уходят в сторону острова — там дачи под пальмами и желтый окоем песка, или еще дальше — к большой косе, к полуострову Мусулу, туда, где, окруженная тропической зеленью, стоит маленькая розовая церковь, где хорошо ловится на спиннинг рыба, а мимо проплывают лодки с застывшими, как бронзовые изваяния, фигурами рыбаков с шестами в руках...
Мы чаще всего ездили купаться на 31-й километр. В береговых мангровых зарослях ребята из «Юралекса» установили длинный стол, соорудили навес из парашютного шелка, покрытый для маскировки зелеными ленточками материи, повесили широкий гамак и вбили шест с красным флажком. По субботам и воскресеньям сюда приезжали все, кто был свободен, и, конечно, с детьми. Мы качались в теплых океанских волнах, терли песком жгучие укусы медуз, собирали раковины, варили уху — и всем было хорошо. И все забывали в эти дни, кто водитель автобуса или вице-президент, кто из России, а кто из Белоруссии или с Украины... И трогались машины все разом, одна за другой, а самая сильная «ниссан-террано», Юрина, — последней.
Когда наш пикник в мангровых зарослях подходил к концу, бесшумно появлялся высокий анголец из соседней деревни, получал банку пива или кока-колы и заверял, что все будет в порядке. Это означало, что все оставшееся угощение, аккуратно собранное женщинами, будет с благодарностью принято, а взамен — место пикника в целости, чистоте и сохранности будет ждать гостей...
Но в ту субботу отдых на берегу не входил в наши планы: нас ждал Малахитовый рынок. Его так и называют «Малахитовый рынок», хотя, кроме изделий из малахита — бус, браслетов, чаш, коробочек и прочего, — там, кажется, продается все. Кстати, малахитовый браслет можно купить за три доллара, остальное гораздо дороже.
На этом рынке царит веселое, не городское оживление. Машины въезжают чуть ли не между прилавками; с одной стороны тянет запахами жареного — мясо и рыбу жарят тут же, на угольях; с другой доносятся то крики обезьян, то скрипучие голоса попугаев. Попугаи и обезьяны — тоже товар. На прилавках, под навесами из пальмовых листьев, стоят изделия из слоновой кости и дерева, щиты из панциря черепахи, висят шкуры леопардов, крокодилов, змей...
Фотоаппарат продавцов не смущает, напротив, они даже подбочениваются и растягивают рты в белозубой улыбке. Но у прилавка с ритуальными масками мы на всякий случай спросили, можно ли сфотографировать.
— 100 тысяч кванз, — был ответ. — И делайте что хотите...
Значит, за сумму около доллара духи не обидятся...
Чуть спокойнее и менее многолюдно в рядах, где выставлены живописные полотна — яркие краски, фантастические пейзажи, сказочные сюжеты, и в рядах, где продают плетеные изделия — циновки, шляпы, сумки, корзины, сосуды... Вещи в основном светлые, чисто и нежно пахнущие травой, — они сплетены из пальмовых листьев и, говорят, очень долговечные.
Мы ушли с такой плетеной корзинкой, наполнив ее плодами папайи и бананами. И теперь, когда я смотрю на нее, стоящую в моей московской квартире, я, кажется, не верю самой себе: неужели она из Африки, оттуда, где на красной земле растут гигантские серые бутылки баобабов, где кактусы ростом с настоящее дерево, а вдоль обочин шоссе стоят для продажи снопики пальмовых листьев...
В дороге нам часто попадались черные пальмовые рощи. Деревья были словно тронуты огнем — темные, будто обгоревшие стволы, пожухшие листья... Говорили, пальмы погибают от того, что из них буквально качают сок, подвешивая к надрезам бутылки. А из пальмового сока делают капаротэ, то есть бражку.
Дорога кружит серпантином, то опускаясь в ложбины, то поднимаясь на возвышенность. И отовсюду справа видна синева океана, такая прохладная издали... Вдруг — на фоне этой ослепительной синевы — возник белый двухэтажный домик, стоящий на скальном холме. Это — музей рабства, бывшая часовня Морру де Круш. Широкая белая лестница ведет на скалу. На площадке у стен домика стоят старинные пушки, громадные железные чаны. Это свидетельства того далекого времени, когда сюда привозили рабов и держали их в подземелье, пока не подходил корабль. XVIII век... Музей, конечно, закрыт, и мне не увидеть невольничьих цепей, кандалов и колодок, надевавшихся на шеи невольников. Но зато я вижу две юношеских фигуры, словно вырезанные из черного дерева. Они склонились над старинным заржавевшим якорем и на фоне белой стены смотрятся как живописное полотно. А их сверстники прыгают прямо со скалы в море, и веселый смех стоит над некогда печальным местом...
Дорога становится все круче, и вдруг открывается пейзаж, который даже официально называется Лунным.
Мы стоим на узком красном гребне, круто обрывающемся вниз. Под нами — глубокие кратеры, резкие разломы, отдельные, словно сталагмиты, останцы, напластования серых, желтых, красных пород.... Разорванная, будто вывернутая наизнанку, земля уходит к океану и там успокаивается в прохладной синеве. Этот неземной пейзаж — результат эрозии. Глядя на него, думаешь о древности этой земли и о ее несомненном богатстве. Алмазы, железная руда, нефть — они уже давно кормили и кормят страну. Но сегодня алмазоносные провинции в руках УНИТА. Нефтяными разработками занимаются в основном американцы. Ангольское правительство продает право на пользование землей, американцы ведут исследования, ставят буровые вышки и, если пойдет нефть, получают 49 процентов добычи, Ангола — 51. Но, пожалуй, еще никто толком не знает всех богатств этой земли...
Наступит, конечно, время, когда мир, конечно же так нужный этой стране, наконец придет. И тогда откроется истинный потенциал этих желтых плоскогорий, вновь оживут карьеры по добыче розового мрамора и кофейные плантации, и будет, вероятно, достроена гидроэлектростанция Капанда на реке Кванза, чтобы не гас в Луанде свет и работали заводы...
Это название — Капанда — замелькало на страницах наших газет в ноябре 1992 года. Там тогда развернулись страшные события... Гидростанцию по нашему проекту строили бразильцы, ангольцы, а также наши специалисты. На прочных скальных породах возводили плотину высотой сто метров. Работа была трудная, жизнь — тоже. Наши жили в городке строителей (они называли свое пребывание там — «тюрьмой с чистыми простынями»), время от времени выезжая в Луанду. Плотина была уже почти достроена, оставалось метров двадцать на правом берегу, когда в городок ворвались унитовцы. То было после выборов, на которых они потерпели поражение. Унитовцы решили действовать силой. Нашим многое пришлось тогда пережить, но так или иначе они добрались до Луанды, а потом и до Москвы. А трое гидростроителей пропали без вести. Их не нашли и по сей день.
Плотина так и стоит незаконченной. Хорошо еще, рассказывали мне в Москве, в Гидропроекте, люди, работавшие в Капанде, что успели закрыть донные отверстия, а то бы при паводках могли быть большие разрушения в теле плотины. В Луанде, в «Гамеке» (организации, занимающейся Капандой), подсчитывают убытки и прикидывают, во что обойдется возобновление работ. Но пока вопрос о Капанде открыт: война, небезопасно.
Я вспоминаю наши волнения с Мариной в Москве осенью 92-го за.судьбу Юры и, улучив минуту, когда дорога пустынна, прошу его рассказать о тех днях. Юра вздохнул и нехотя начал рассказывать:
— Мы с Сергеем, сотрудником «Юралекса», с Сашей и его семьей поехали в субботу, как всегда, на пляж. Было это несколько месяцев спустя после выборов. И хотя тревога была разлита в воздухе, открыто еще не стреляли. По дороге нам надо было заскочить по делам в Гамек, городок бразильских строителей, это полчаса езды от Луанды. Приехали. Бразильцы взволнованы, ожидают худшего и просят нас срочно выделить несколько самолетов, чтобы увезти своих. Насчет самолетов договорились, а выбраться из Гамека не можем: кругом стреляют. Рация отказала. Что с нашими в Луанде — не знаем. Ждать уже больше нет сил. Решаем: Сашу с семьей оставляем в Гамеке, а мы с Сергеем попытаемся прорваться на матине в Луанду. Первая попытка — неудачная, сплошной огонь, кругом полыхает. Вернулись. Еще день ждем. Вроде чуть стихло. Прорвались. Добрались до «Куки». Знаете, такой дом в центре, рядом с нашим офисом, на нем еще реклама ангольского пива — «Кука», мы раньше в этом доме жили... Там у нас ретрансляционное устройство стояло на крыше. Полезли на крышу, исправили генератор, подключили аккумуляторы. Слава Богу, связь восстановлена! Стали узнавать, кто — где... Хорошо еще, что семьи в основном вывезли раньше... А город полыхает... Всюду стрельба... Тысячи людей погибли тогда... Трупы своих быстро разобрали, а унитовцев — они же в основном из провинций — недели две лежали... Потом свезли их на окраину. Столбы черного дыма стояли над городом... Страшные дни, окаянные дни...
Юра умолк, и мы долго ехали молча, пока неожиданно яркая зелень и непривычный здесь запах речной воды не вывел нас из задумчивости. Подъезжали к Кванзе. Открылся какой-то знакомый, почти среднерусский пейзаж: зеленая трава, зеленый веселый лес, широкая быстрая река... Но присмотревшись, замечаешь верхушки пальм над пологом леса, темнокожих рыбаков в лодке под парусом, коврики буйной растительности на темной воде... А проследив взглядом за бегом реки, видишь, как она ныряет под мост, чтобы очень скоро влиться в океан.
И уже совсем вернул нас в сегодняшний день обед в ресторане на берегу Кванзы. Нам подали блюдо с розово-красными лангустами. Расправившись с ними и омыв пальцы в чашечках с теплой водой и лимоном, мы приступили к блюду, которое называлось муаба де галинья. На отдельной тарелочке подавалась безвкусная каша из маниоки (фунж), а к ней — кусочки курицы (могут быть рыба или мясо) в очень остром соусе с зеленью. Берешь рукой (!) фунж, макаешь его в соус — и... Право, это национальное блюдо стоит попробовать, чтобы оценить вкус ангольцев: сочетание пресности и жгучей остроты. Папайю, поданную на десерт, мы ели под звуки традиционной мелодии кизомбо. Что за веселье без кизомбы!
День кончался, кончалась и наша дорога, вместившая в себя, как мне тогда казалось, всю страну...
Уходящая Африка
Я ошибалась. И поняла это, попав в музей антропологии (По западным понятиям, антропология включает в себя и этнографию.). Он был открыт в 1976 году, то есть сразу после революции, и ему предоставили особняк, построенный португальцами в XVIII веке; в последнее время здание занимала алмазная компания. Дом был просторный, широкая деревянная лестница вела на второй этаж, темное дерево дверей и оконных рам подчеркивали белизну стен...
Каждый экспонат останавливал взгляд своей необычностью — с точки зрения европейца, конечно. Деревянный батуки — барабан, унгу — музыкальный инструмент, похожий на лук; деревянная подушка — подставка для головы, праздничная одежда (из рогожки) и трость царицы Ньякатолу, подаренная ею музею совсем недавно (царица умерла в возрасте 112 лет); маримба — ксилофон с сосудами из тыквы, маски для танцев, предметы магии и так далее и тому подобное. И под каждым предметом стояло название народности, которой эта вещь принадлежала. Мамуила, амбунду, чокве, гереро, шона, умба...
В одной комнате — как бы для контраста с традиционными национальными поделками — стояли игрушки, сделанные сегодняшними детьми. Вертолет, танки, машины, сооруженные из банок из-под оливкового масла, белый человек на велосипеде — черная борода, очки, в зубах сигарета... Лицо злодея. И хотя это были всего лишь игрушки, они отчетливо передавали мироощущение завтрашних взрослых жителей страны, и я подумала, что традиции культуры и быта разноплеменной Анголы могут со временем сильно измениться. И тем острее мне захотелось посмотреть на эту уходящую Африку.
Когда, уже в офисе «Юралекса», я рассказала об этом музее и моем желании увидеть жизнь глубинки, Саша, подумав, ответил, как всегда, обстоятельно:
— К племени каннибалов, есть такое в Анголе, мы, конечно, не поедем. И вообще большинство дорог — небезопасны. Попробуем встретиться с представителями разных племен и народностей здесь, в Луанде. Помните, я говорил вам об одном художнике... Мендеш Рибейру — большой знаток этнографии.
Мастерская художника находилась в обычном жилом многоэтажном доме. Пока мы шли по длинному коридору и искали нужную дверь, нам навстречу то и дело выбегали женщины с кастрюлями и тазами с бельем, малыши брызгались возле бака с водой, кто-то катался на трехколесном велосипеде...
В мастерской нас встретили две женщины и мужчина, но оказалось, это был не хозяин, а его друг (он так и представился — Друг).
— Мендеш скоро придет, — дружелюбно сказал Друг и пригласил за столик, где стояла бутылка виски и лежали сигареты.
Друзья Мендеша продолжали коротать время в приятной беседе, а я в ожидании хозяина осматривала мастерскую. Поначалу показалось, что я никогда не разберусь в этом хаосе вещей, плавающих в сигаретном дыму. Но — минута-другая, и глаз четко выделил центр хаоса — мольберт. Он стоял посреди комнаты, и на холсте, словно источавшем зной африканского дня, проступали очертания деревни...
Вспомнились крошечные деревушки, что пролетали мимо, когда мы ехали по южной дороге. Пять-десять кимб-хижин из пальмовых листьев, возле очага крутятся женщины и дети, девочки постарше стоят на обочине с желтыми кучками маракужи; за крышами кимб — развесистые листья бананов и деревца папайи. Люди были заняты своими извечными земными заботами; и тайная грусть, что нельзя притормозить, остаться там, чтобы хоть недолго пожить жизнью этих людей, понять их, — поселялась в душе. Кимбы стояли там, где большая коса вливается в материк и начинается открытый океан. Там по песку приезжему человеку невозможно ходить босиком, а волны достигают такой крутизны, что искупаться можно только в пене откатывающейся волны. Там их дом, и тебе места там нет.
Рассматривая холст, я присела у мольберта и увидела плотный ряд картин, висевших на стене. Мне показалось на мгновенье, что наша машина остановилась и я вблизи, вплотную вижу женские лица, и то, как женщины толкут маниоку в деревянных ступах, и стирают белье, и танцуют под звуки батуки... Взгляд перекинулся на другую стену, на третью — все было увешано картинами.
А возле мольберта стояла небольшая деревянная фигурка ангольского Мыслителя. Сгорбившись, поставив острые локти на острые колени, он сидел, глубоко задумавшись. Эта скульптура неизвестного автора стала символом Анголы. Настоящий Мыслитель, или Пенсадор (от португальского слова pensar — думать), стоял до недавнего времени в музее антропологии, но я его уже не увидела. Говорят, скульптуру украли и следы ее якобы обнаружили в Бельгии. Однако мастера разной степени таланта не устают резать Пенсадора, и его грустную фигуру можно видеть на многих прилавках.
О чем думал Мыслитель, глядя на картины Мендеша Рибейру? Может быть, о том, что все проходит на этой земле, и на его земле тоже, и остается только неизменное — пальмовый дом, и вечные заботы бытия, и вечная его радость...
В углу мастерской, над диваном, висели большие календари. Первый был помечен 1985 годом, последний — 1994-м. Я направилась к ним, однако по пути наткнулась на книжную полку и застряла, увидев книги на русском языке: «Государственный Эрмитаж», «Белорусская книжная графика», «Чукотское и эскимосское искусство»... Но рука сама уже тянулась к календарям.
Забившись в угол дивана, я просмотрела их все. Эти полчаса были незабываемы. Картины Мендеша Рибейру напомнили уже знакомые пейзажи Луанды, горы Лубанго, пляж на Мусулу, Лунные разломы, но рассказали и о том, что не суждено было увидеть — о водопадах Каландула и Руакана, о скалах Пунгу-Андонгу и тропическом лесе Майомбе, о соляных копях Намиба, пастухах из Куандо Кубанго и сборщиках кофе. А портреты людей из провинций Луанда, Уила, Маланже и других? Едва ли сегодня в жизни я смогла рассмотреть все детали одежды и украшений...
Мендеш появился незаметно, бесшумно, просто вырос передо мной — высокий, худощавый, в светлой рубашке с засученными рукавами. Его темную шевелюру уже серебрила седина.
— Бош-ше, какая красивая женщина! — почти пропел он вместо приветствия, сказал по-русски и улыбнулся широко, белозубо и чуть-чуть хитровато.
Больше по-русски он не говорил. Но и этой фразы было достаточно, чтобы атмосфера в мастерской стала непринужденной, веселой.
Мендеш легко, словно танцуя, прошелся по мастерской, доставая длинными тонкими пальцами какие-то бумажки, весело крутанул глобус, стоявший в углу, перекинулся несколькими словами с друзьями и сел в кресло напротив меня, улыбаясь. Друзья переглянулись и сказали Мендешу что-то ласково-насмешливое. Саша перевел: друзья удивлены, обычно Мендеш дает интервью, сидя за мольбертом, работая, но, видимо, из почтения к известному журналу, в погоне за всемирной славой... и т.д. и т.п. Все засмеялись. Одна из женщин — ее звали Роза — поставила перед нами на журнальный столик стаканы виски со льдом и молча присела рядом.
— Я только что приехал из Кабинды, города, что на севере Анголы, на побережье, — сказал Мендеш. — Привез восемь пленок, чтобы подкрепить то, что сложилось у меня в голове... А лицо собо, 95-летнего вождя религиозной общины! Это будет сгусток Кабинды.
Очередь была за мной.
— Пейзажи... Этнографические типажи — почему именно эти темы вас занимают?
Мендеш стал серьезен.
— Я родился в городе Сумбе, жил в Луанде, много ездил по стране, когда это было возможно, и замечал, как исчезают многие неповторимые пейзажи, как цивилизация стирает этнографические особенности даже в глубинке. А мне хотелось все это сохранить. Вот я и начал писать акварели — реестр (простите это сухое слово, в юности я работал бухгалтером) замечательных мест Анголы, а маслом — портреты уходящей Африки... Так я называю свою портретную серию.
— А как вы пишете портреты? Ведь надо найти точный типаж, да и одежда — столько деталей, и каждая со смыслом...
— Сейчас на улицах Луанды можно встретить людей из многих провинций — война все перемешала... Иду по улицам, смотрю, вот человек из провинции Намиб, а вот из Бенгелы, а вот из Уамбо… Лицо пишу с натуры, а одежду «сочиняю» по разным книгам, историческим источникам.
— Расскажите, как вы стали художником...
— О, это долгая история... — Мендеш грустно улыбнулся и протянул мне одну из бумажек, которые перед нашим разговором собирал по всему кабинету.
Это был каталог его выставки, состоявшейся в октябре 1988 года в Минске. Списку работ предшествовала краткая биографическая справка.
... Мендеш родился в 1941 году, учился в Луанде, рисовать любил с детства, но записался на заочный курс рисунка и живописи при культурно-экономическом центре (КЭЦ — Португалия), когда уже был взрослым и сам зарабатывал на жизнь. Занимался по переписке, разработанной Барселонским институтом Паррамон (Испания). Только в 1981 году получил он диплом об окончании этого курса; подпольная деятельность в МПЛА, революция, война — Мендеш Рибейру не раз был вынужден прерывать свое образование.
— Честно говоря, — вспоминает Мендеш, — я боялся встречи с советскими художниками. Но оценка была высокая, я даже не ожидал. После этого почувствовал себя как художник более уверенно, свободно — и поехал в Германию. Во время поездки в Союз я долгие часы проводил в художественной галерее Минска, в музеях Москвы. И понял, что для меня художник мировой величины — это Репин... Мне так хотелось побывать тогда в Эрмитаже, в Русском музее, я готов был ехать в Ленинград за свои деньги, но почему-то не пустили... Но я поеду, — заверил Мендеш. — В спортлото играю, деньги будут... Вы покажете мне Питер?
Любопытно: русские классики реализма — и Мендеш Рибейру. А его творчество — находит ли оно отклик в душе его учеников? И есть ли они? Улыбка сошла с лица художника, видно, я ненароком коснулась чего-то болезненного. Он рассказал, что, конечно, к нему приходит много молодых художников и тан фактически читает им лекции в мастерской, у мольберта. Но в художественном училище, созданном недавно, не преподает: когда приглашали, болел, потом был очень занят. Да и в Союзе художников нет тесного общения. Когда создавали Союз, планы были большие, но нет денег — и все угасло...
— Так что мое одиночество вынужденное, не добровольное, — сказал Мендеш. — Но грустить некогда, работы много...
— А вы не боитесь, что любимые ваши типажи и пейзажи исчезнут раньше, чем вы отметите 25-летие работы художника-документалиста? — спросила я. — Если ваш первый календарь вышел в 1985 году, то юбилей придется на год 2010-й...
Мендеш засмеялся весело и непринужденно .
— И на 50 лет работы хватит, были б силы. Вот при всех беру с вас обещание, что в 2035 году вы снова меня проинтервьюируете!
Мне оставалось только улыбнуться.
Мендеш вскочил с кресла — видимо, сидеть так долго на одном месте было для него непривычно — и снял со стены гитару. К нашему столику подошел Друг, подсела и вторая гостья. Мендеш провел по струнам длинными пальцами, взглянул на Друга и прошептал:
— Мушима...
И они запели в два голоса. То была народная песня, плач женщины, у которой погиб сын. Люди обвинили мать в колдовстве, а она говорит: людская молва — это еще не все, пусть меня отведут к Мушиме, я отдам ей свое сердце, пусть она рассудит...
Мендеш опустился в кресло, и полились португальские мелодии «фадо», испанские, итальянские...
— О бош-ше, как я люблю тебя, — пропел Мендеш снова по-русски и продолжил на итальянском: — Я везде писал твое имя — на развалинах, на мостовой, в своей душе, только на Луне не писал, руки не достают, — Мендеш отбросил гитару, воздел к потолку свои длинные худые руки и захохотал.
И все засмеялисьтоже.
Мы попрощались с Мендешем Рибейру, коснувшись щеками друг друга, как принято в Анголе.
Возвращались поздно. Саша вез меня по ночной Луанде, почти темной (во многих домах был отключен свет), но, как всегда ночью, — прекрасной. Горела цепочка фонарей на набережной, освещая пальмы и темную воду бухты, горел под пальмами и знакомый костерок. Какой-то бездомный, оперев о колени худые руки, сидел возле него в позе Мыслителя...
В Беломорье за белухой
Из записок студента
Бортовой крытый грузовик, мчащийся по оледеневшей дороге, а в нем — десять скрючившихся от холода людей. Это наша экспедиция. Ее задача — поимка морских млекопитающих, белух и тюленей, для океанариумов страны. Назначение — Белое море, побережье Кольского полуострова, устье реки Варзуги. Там нас ожидает встреча с Поморьем, краем безбрежной лесотундры, краем оленей и морских птиц. Там студеное море, пахнущее рыбой и чистым снегом. Там земли людей, чья жизнь издревле была сплетена с природой. Воображение рисует смолящиеся свежей сосной баркасы, полыхающие краски неба, крики чаек и крачек, протяжные, словно песни людей Севера. «За Полярным кругом снег, белый, белый, белый» — приходит на память, но разум подсказывает, что на самом деле я обманываю себя, ибо все в мире меняется и зачастую разочаровывает мечтателя будничной серостью. В том числе и Север — каким он встретит нас?
Но мои спутники ни о чем подобном не думают — они спят. Для них этот край давно уже стал привычным рабочим местом, романтика уступила место практике и здравому смыслу нужного дела. Вот кто-то проснулся и пытается прикурить. Но замерзшие пальцы с трудом слушаются его. На помощь приходят спирт и проклятия в адрес холодрыги. Ага! Вот теперь получилось.
Погода тем временем меняется. Снег кончился. Выглянула луна, и с моря потянуло туманом. Поколебавшись, встала как призрак бледная лунная радуга. В ее свете силуэты низкорослых сосен, мелькающих по сторонам, выглядят нереально.
Наконец сон побеждает холод, и я засыпаю. Слышу только, как колеса машины вгрызаются в мерзлоту грунтовки, в такт им бьется о борт плохо привязанная бочка с бензином. Завтра будет новый день, и утро обязательно принесет что-нибудь новое. Мне снится теплое, не по-северному теплое море...
Светлое морозное утро наполнило пространство. Я распахиваю дверь, и оно вместе со свежим ветром и собачьим лаем врывается в барак. Наверху слышны шутки и смех, шумит печь, фырчит на огне каша, грохочет снаряжение, но меня привлекает блестящий мир снаружи. Иней поздней осени разлит повсюду. Я решаю осмотреть окрестности, и собаки сопровождают меня.
Удивительное впечатление производит поселок Кузомень. С одной стороны — бескрайняя тундра, с другой — море, с третьей — река. Живи и радуйся, казалось бы. Но радостной и кипучей жизни нет. Обычная беда Севера — поселок умирает. Взгляд падает на четвертую сторону и утыкается в заброшенные дома, в пустые глазницы школы-интерната. Когда-то там шумели голоса детворы, а сейчас играет ветер. Чуть в стороне взлетная полоса на песке, рядом поморское кладбище. Огромные трехметровые кресты, высятся на песчаных дюнах. Каждый холм — своего рода мавзолей отдельной семьи. Действительно, как оказалось, все коренные жители поселка принадлежат к трем древним родам, его основавшим. Всего три холма. Высота же крестов как нельзя более кстати — иначе песок давно бы засыпал и скрыл их. Песок... Целое пространство шелестящего на ветру песка. Он то спокоен, то змеится по ветру, то крутится в черном урагане настоящей песчаной бури. Песок в тундре известно откуда — неумеренный выпас оленей. Тысячи копыт быстро сделали свое дело — тундры не стало, вместо нее раскинулась бесплодная пустыня. Старики еще помнят, как вырубали мелкую северную березу. Вырубали, чтобы в ней не путались оленята. Что поделать, раньше на Севере колхозов не было, оленей не пасли — их гоняли. Эх-эх-эх... Ну кто бы мог подумать? Позже песок пытались остановить — длиннющая деревянная загородь тянется на несколько километров «Великой Китайской стеной» человеческой глупости. Песок прошел и не остановился. Об этом печальном опыте давно уже было известно на примере Сахары и других пустынь. Но тот, кто это строил, — книжек не читал. И вот песчаный пятиметровый вал медленно катится в тундру, год за годом пожирая ее на своем пути. Теперь пытаются закрепить песок лесопосадками, начиная с края. Медленно растет лес, не верится в удачу.
Собачий лай отвлекает меня от грустных мыслей, и я возвращаюсь в поселок. На единственной улочке замечаю людей. В основном это старики, но есть и молодые. Они стекаются в одно место — в магазин. Сегодня пришла дора и привезла продукты — в магазине полно народу. Здесь что-то вроде клуба. Сюда приходят поболтать друг с другом, услышать свежие новости, поделиться планами на жизнь. Спрашивают и нас, откуда мы и зачем в такую глушь. Узнав, все усмехаются. Здесь скептически относятся к городским, в наш успех никто не верит, но помочь советом, похоже, готов каждый. Цены в магазине до безобразия низкие, а продавщица — на редкость умная и веселая. Процесс продажи для нее — целый ритуал. Она в курсе всех новостей — от качества рыбы до войны в Югославии, и я постепенно начинаю чувствовать себя последним дикарем.
Закупив необходимое, мы возвращаемся к бараку. Местные собаки плотной стеной следуют за нами. Целая свора разношерстных и разномастных, чистокровных и нечистокровных лаек за нашей спиной. Собаки Севера — особые. Редко бывает, чтобы они с веселым лаем бросались навстречу незнакомцу. С угрожающим — тоже не часто. Чаще всего они молча и неотступно идут следом, предостерегающе скаля зубы. Поневоле начинаешь чувствовать себя неуютно. У каждого дома — свои собаки, и они отлично знают свою территорию, свои обязанности. Не стоит опрометчиво посягать на их собственность...
Задорно виляя хвостами и щелкая зубами, псы сопровождают нас до самого дома. Мы заняли их территорию, их дом, это значит, что мы стали их хозяевами и они будут охранять нас, провожать на работу утром и встречать веселым лаем вечером. Только нас. Мы же не должны забывать об их желудках. Местная жизнь очень проста и понятна.
В бараке, где мы живем, находится и школа. Светлая, уютная комнатка, напомнившая мне о детстве. Учеников трое — два мальчика и девочка. Каждый день они с веселыми криками носятся в коридоре и играют в одну и ту же игру. Уже на третий день это режет слух, и хочется научить их чему-нибудь новому. Пытаюсь разговориться с ними, но они смущаются и убегают. Их учительница строга и красива. Она из местных. Училась в городе, вернулась в родные места. Вернутся ли сюда и эти трое детей, когда окончат три начальных класса?..
На следующий день мы наконец-то приступаем к работе. Лагерь устраиваем в самом устье реки. Как обычно и бывает в начале экспедиции, все полны энтузиазма и энергии. Надуваем спасательные плоты, оснащаем сеть, отлаживаем лодочный мотор. Чтобы подвязать груз к сети, нужно приладить тысячи веревочек; чтобы накачать плоты — сделать тысячи качков. Что и говорить — неувлекательная работа. То ли дело у собак. Вчера прошел шторм. Море выбросило на берег массу разной живности: морские звезды и ежи, водоросли, моллюски — нашим псам есть чем заняться. Покрывая морской песок цепочками следов, они носятся друг за другом, ссорясь из-за добычи. Я не уверен, что они будут все это есть, но радости у них — хоть отбавляй.
Тем временем белухи — объект нашей охоты — совсем рядом. Могучие и одновременно нелепые белоснежные исполины словно знают, что мы еще не готовы к охоте. То тут, то там в черно-синей воде перекатываются их белые спины. С громким фырканьем они подходят все ближе и ближе. Их манит в устье реки красная рыба. Но семга еще не пошла, и звери снова уходят в море. В бинокль мы насчитываем не менее двадцати особей — они держатся недалеко от устья.
Белуха — северный родственник дельфина. Всего их три вида. Этот, беломорский, не самый крупный — длина тела достигает четырех метров, а вес — полтонны. Они абсолютно белоснежные и лишены спинного плавника. В их движениях чувствуется мощь, и я с сомнением смотрю на наш невод и резиновые плоты.
Рядом с нами на песчаном мысу лежит заброшенный сейнер «Челекен». Полувросший во всепоглощающий песок, он скрипит порванными вантами и влечет меня таинственностью. Я подхожу ближе и ударяю ногой по корпусу. Раздается оглушительный грохот и плеск. Целая семья морских зайцев — лахтаков — прыгает в воду. Эти представители отряда настоящих тюленей всплывают на поверхность в ста метрах от берега и громким фырканьем высказывают свое неудовольствие. Ну конечно, корпус судна собирает крохи северного солнца, и они привыкли здесь греться. Если лень и безделье — первая черта характера морских зайцев, то вторая — любопытство. Они таращат из воды свои мордочки и следят за нами с такой бесцеремонной наглостью, что поневоле начинаешь злиться на них. Вдруг наши собаки вспугивают из-за нанесенного морем плавника настоящего зайца. Наполовину вылинявший .косой петляет по берегу и привлекает внимание лахтаков. Зайцы в море, зайцы на суше — это вызывает улыбки у уставших людей. Желание работать пропадает окончательно. Мы оставляем наблюдателя и едем домой.
Вечером в нашем жилище многолюдно. Очевидно, сегодня у местных день визитов. Сначала приходит лесник — очень приятный, образованный, бородатый человек. Течет неспешный разговор об урожае грибов и ягод, о лесной жизни, о прошлом и настоящем поселка и окрестных мест. Дав на прощание массу полезных советов, он уходит.
Приходит веселая толпа пьяного приезжего люда из соседнего поселка. Потоком льется озорная и добродушная нескончаемая болтовня. Надо сказать, что пить водку в здешних местах — это норма жизни. Этим веселым занятием занимается почти все население от мала до велика — лишь бы дорогу до дому не потерять. Гости весьма удивлены, что после рабочего дня мы еще не валяемся в стельку пьяными. Постепенно начинает выясняться, что они и мы — братаны, что рыба в реку ни хрена не идет, что затея наша — гиблая, что раньше на их родине жилось весело и богато, но и сейчас при наличии водки — не грустно. Выясняется между прочим и то, что, несмотря на изрядную «качку», все эти люди прекрасно знают и помнят историю своего края, в их словах чувствуется любовь к родным местам и ощущаются остатки былого, разудалого северо-русского духа. Дух западного предпринимательства, впрочем, тоже чувствуется. Такая смесь вполне понятна и немножко грустна. Веселые «братаны» уходят за полночь, наградив нас целой кучей полезных советов.
Снова стук в дверь — это зашла на огонек местная власть. Маленький человечек с красным носом и рацией — рыбинспектор. А трое верзил с модернизированными автоматами Калашникова — его команда. Гости сначала ведут себя бесцеремонно и властно, но после предложенной чашки чая оттаивают. Им даже становится неловко со своим железом на груди — они слегка смущены. Идет осторожная, напряженная беседа о том, что много развелось браконьеров, что красная рыба стоит, чтобы ее охранять (как-никак 12 долларов за килограмм), что рыбачить в реке, хоть и с удочкой, — не рекомендуется, а брать в руки даже осколки раковин северной жемчужницы не следует — можно и в тюрьму загреметь. Зато в озерах можешь рыбу хоть динамитом глушить, не запрещается. Окунь, щука — разве это рыба? Напоследок выясняется, что у нас документы на отлов не в порядке. Ячея на сети слишком мелкая. А сами мы слегка смахиваем на браконьеров...
Назавтра я и начальник экспедиции едем в поселок Варзуга — умасливать северную бюрократию.
Несомненно, главная достопримечательность поселка, куда мы приехали на рассвете, его церковь. Деревянная церковь XVII века — одна из немногих, сохранившихся на Терском берегу. Ее высота почти 20 метров, и хоть конструкция, что называется, не без гвоздя, ее внешний вид поражает искусной работой старых мастеров. Когда-то, должно быть, она была центром, к которому стекались люди со всех окрестных деревень, селений, рыбацких стойбищ. Сейчас же здесь пыльный и не слишком богатый музей.
Поделиться книгой: