Помоги проекту - поделись книгой:
Я стою на берегу и вижу, что за ночь река на тихом деревенском плесе покрылась первым льдом, и теперь, чтобы переплыть на другую сторону, нужно продолбить проход во льду. Местная детвора не может попасть в школу, стоящую на противоположном берегу, и пока здоровенный мужик в длинной узкой лодке — «ветке» прорубает им дорогу к знаниям, они развлекаются тем, что играют в северный кегельбан. Берут гальки и со свистом запускают их по льду. Лед гладкий, как зеркало, и гальки долго, посвистывая, несутся по нему. Между прочим, говорят, что здешний председатель победил на выборах лишь благодаря тому, что обещал построить мост. Но на Севере спешить не любят — моста нет и до сих пор.
Обратную дорогу до базового лагеря мы решили пройти по реке на резиновой трехместной лодке. На этом двадцатипятикилометровом отрезке нам должны встретиться довольно крупные пороги, нанесенные на карту. Это нас привлекает — мы рассчитываем вернуться к вечеру. Старожилы не советуют этого делать, говорят, что реку к вечеру может полностью сковать лед. Но мы на удивление безрассудны, и секундой позже лодка уже скользит вниз по течению.
Пока мой спутник, начальник экспедиции, созерцает окружающую природу, я замечаю, что в небе светят три солнца. Наблюдение за этим довольно редким оптическим эффектом в прошлом году стоило мне сломанной ноги на Эльбрусе. Вот и сейчас, зазевавшись, мы едва не прозевали первый порог. В последний момент я выравниваю лодку, и она врывается в мешанину воды, пены и камней. Прохождение порогов на горных реках — одно из моих любимейших занятий, и я целиком ухожу в работу. Здешние пороги не сложны.
Проносясь мимо очередного порога, замечаем с правой стороны на редкость аккуратные новенькие домики. Они совсем не похожи на старые избы местных жителей. Надпись на английском все моментально проясняет. Его величество доллар пожаловал в гости. Богатые туристы из Англии, Скандинавии, Германии приезжают сюда поохотиться и покидать спиннинг. Все большее и большее количество здешних егерей берут ориентир на обслуживание западных туристов. Что ж, явление знакомое.
Незаметно подкрались сумерки. Чем ниже по течению, тем спокойнее становится река. Она распадается на протоки и рукава. Все холоднее воздух, все шире полоса ледяных торосов по берегам. Наконец мы увидели то, что так боялись увидеть. Впереди — сплошной лед. Дальше пути нет. Солнце тем временем скрывается за горизонтом, и мы оказываемся в плену у реки. Вода замерзает прямо на глазах, и там, где мы только что плыли, образовалась корка льда. На нашей резиновой лодке мы с трудом продираемся к ближайшему островку, рискуя прорвать резину об острые ледяные кромки. Находим на берегу стог сена и сухой древостой — все, что нам нужно, чтобы продержаться до утра. Тихо потрескивает костер под рассыпавшимися мерцающими звездами. Мы греемся и думаем о том, как будем завтра выбираться отсюда. Ничего умнее, как привязать к лодке лыжи из стоговых жердей, в измученные головы не приходит. Температура падает до минус 20. Мы зарываемся как можно глубже в сено, пытаясь уснуть. Вопреки ожиданию, в стогу не намного теплее, но выбора нет.
Утро приносит радостное открытие — мы замечаем чуть ниже по течению, на другом берегу, рыбацкое поселение. Десять домов. Окоченевшие, с трудом подбираемся как можно ближе к ним и осипшими голосами дружно взываем о помощи. Нет ответа. Зажигаем дымовую шашку. Нет ответа. Взрываем звуковой патрон. Из избы выходит мужичок и интересуется, какого черта нам нужно... Северным гостеприимством здесь и не пахнет — в его глазах мы просто городские психи. Он говорит, что ему нужно чинить сеть, и уходит. Просто поворачивается спиной и уходит, на прощанье вяло пообещав, что, может быть, позвонит нашим. А может, и нет. Ошалелые, мы некоторое время стоим, не в силах сказать ни слова...
Потом идем на разведку и замечаем узкую змейку незамерзшей воды, протянувшуюся наискосок от берега к берегу. Это наш шанс, и мы беремся за него двумя руками. Благословен этот перекат. Один из нас гребет веслом, а второй крушит лед, используя дубину и походный топорик. Через два часа мы уже на берегу и снова полны жизни и уверенности в себе. Нам предстоит пройти 12 километров по тундре вдоль реки — это сущий пустяк. Мы забираемся на возвышенность и осматриваемся. Несмотря на усталость, не можем скрыть восхищения. Тундра. Мягкий как пух ковер из белого лишайника и мхов всех цветов радуги. Бездонный синий хрусталь озер. Черно-зеленые островки болот. То тут, то там виднеются осины, березы и сосны... И воздух. Словно разлитый аромат снега, мха, багульника и солнца. Он настолько чист, что можно видеть его чистоту, прикоснуться к ней, взять ее в руки.
Невдалеке замечаю небольшое оленье стадо. Ветвистые тонкие рога животных плывут над зарослями в такт их осторожным шагам. Они не учуяли нашего запаха. Мы видим белых лебедей-кликунов, пролетающих над нашими головами. Они опускаются на воду в полсотне метров от берега в ту самую щелку воды, что спасла нас. Забавно смотреть на этих горделивых птиц, когда они выбираются на лед. Их лапы разъезжаются в стороны, как у начинающих фигуристов. Я гляжу под ноги — там рассыпаны бусы. Много бус. Сладкая, как сахар, мороженая брусника. Кикимора клюква. Мы блаженствуем, ползая на четвереньках... Жаль, что черника и морошка уже отошли, а то бы мы получили настоящий ягодный коктейль на завтрак. Осень — самая чудесная пора в тундре. В воздухе нет ни гнуса, ни комаров, а земля полна дарами природы. Здесь не надо собирать грибы, здесь их просто берут, как у себя в кладовке — отборные белые грибы. Сколько хочешь. Объевшись ягод, мы лежим на спине и смотрим в голубое небо. Припекает осеннее солнце. Хочется остаться здесь, забыть обо всем и раствориться в травах. Но угроза второй ночевки без еды и тепла напоминает о том, что мы здесь всего лишь гости...
Мы лениво поднимаемся и чуть позже встречаем на берегу красивую девушку с ружьем и в охотничьей куртке. Северная Диана-охотница приносит нам спасение. Она — дочь лесника, ее отец скоро будет здесь и сможет довезти нас до поселка на моторке. Мы шутим над своими мытарствами и весело смеемся. Я прохожу по берегу, и мне чуть ли не на руки садится какая-то птица, похожая на кедровку. Она совершенно не боится меня, и мы долго пересвистываемся друг с другом. Мне понятен ее язык. В нем одно слово — радость, жизнь. Какой сегодня чудесный день!
Лесник появляется через час — он охотился на боровую дичь, но неудачно. Мы перекуриваем и отправляемся в путь. «Прогресс» резво ломает лед, а на носу, точно многоопытный капитан, стоит пес. Многие собаки имеют подобную привычку, но этот старый охотничий бродяга выглядит особенно колоритно. По дороге мы проезжаем еще одно рыбачье стойбище в устье реки Китца. Красную рыбу здесь не ловят сетями — объячеенная, она теряет чешую, а значит, и товарное качество. Для ловли река перекрывается заграждением из прутьев и мелкоячеистой сетки. Тоня, по-местному. В середине оставляют проход, где расположена ловушка — загон в виде верши. Туда и попадает спешащая вверх по течению рыба. А потом все тот же мистер доллар указывает ей дальнейший путь. Раньше красная рыба (то бишь лососевые) была на Руси привилегией царского двора. Или неграмотного бедного рыбака, который, по счастью, был очень далек от короля. Сейчас король тот, у кого деньги... Лесник говорит, что рыба наконец-то пошла. За прошедшие сутки здешние рыбаки поймали около тонны. Ну а раз так, значит, за ней пойдут и белухи, добавляет он. Мы причаливаем к берегу вблизи от сделанного нами загона для животных. Сейчас я уверен, что завтра нас ждет удача и он наполнится белухами.
Дома все нарочито удивлены нашим скорым возвращением. Никто как будто бы и не сомневался, что мы пробегаем по тундре еще месяц-другой. Оказывается, звонил тот чудо-помор и сообщил, что двое людей из приезжей компании сидят на острове. Интересно, зачем? Да и вообще: хорошо шутить, сидя у печки. Завтра едем на лов.
Сегодня нам явно везет — белухи одна за другой заходят в пролив. Две, три, пять... Одна из них, наша старая знакомая, громко фыркает и подходит к самому берегу. У нас все готово. Сеть, готовая липкой паутиной опутать животных, аккуратно уложена в плот. Все ждут сигнала. Наблюдатель застыл на возвышенности с рацией в руке. Тридцать метров, двадцать, десять... Все застыли в напряженном молчании. Пять метров. Пора. Рука касается стартера — и тотчас же «Хонда» выбрасывает за кормой бурун. Все приходит в движение. Охота началась. Лодка по дуге окружает животных. Сеть длинной дорожкой ложится следом. Наши действия быстры, но все-таки мы опаздываем. Медлительные с виду махины на крейсерской скорости уходят из-под самого носа лодки. Три молодых подростка, как на подбор. Ужасно обидно. Нам ничего не остается, как сматывать сеть, пока ее не унесло в море начавшимся отливом. Боже ты мой, целый день уйдет на то, чтобы ее расправить, очистить от водорослей и уложить заново.
Местные, наблюдавшие за ловом, удовлетворены — они ведь предупреждали, что тем и кончится. Рыбинспектор и его молодчики также довольны. Они сидят в теплом «газике» и выражаются в том духе, что неплохо бы нам закругляться и убираться подобру-поздорову. Какие милые здесь люди! В конце концов они уезжают. Как раз вовремя, чтобы не заметить залетевшую в невод семужину килограммов эдак на пять. Нет худа без добра — вечером будет пирог с рыбой.
Кажется, сеть вобрала в себя всю ламинарию Белого моря. Порядком вымотавшись, мы возвращаемся уже в темноте. Все твердо решили завтра взять реванш.
На следующий день продолжить охоту не удается. Бывшая до сих пор ласковой и приветливой, погода оскалила зубы. Началась пыльная буря. Вернее, это был обычный ураган, но здесь благодаря эрозии почвы ветер поднял в воздух тучи песка. Совсем как в пустыне. День стал серым и пронизывающе колючим. Оборвалась телефонная связь. Затрещали ветхие крыши домов.
Наконец небо прояснилось, и мы отправились к месту лова. За три дня песок перекроил все на свой лад. А что не смог — засыпал. Но белухи песка не испугались: в назначенный час стоячей воды их белые спины показались в проливе. Все ближе и ближе. Все бегают и суетятся. Полуодев водонепроницаемый костюм, мы с товарищем прыгаем в плот. Наша задача — стравливать сеть. Рывок, и лодка с привязанным к ней плотом несется в обход стаи. Все отлажено, вымерено и продумано. Животные не смогут уйти. Сеть рвется из рук -только успевай шевелиться. Вот уже видно, как две белухи заметались внутри сужающегося кольца. Еще десять минут, и все кончено. Но внезапно одна из них разворачивается в сторону моря и идет на таран. И проходит сквозь невод, как нож сквозь лист бумаги. А за ней и другая — даже ходу не замедлила ни на миг. Вид у нас очень глупый и ошалелый. В одну секунду морские исполины перечеркивают все наши усилия, всю экспедицию.
Все стоят и тупо смотрят на две дыры в сети, лежащей на берегу. И как мы могли вообразить, что вот так, запросто, справимся с этими громадинами? Я почему-то уверен, что, выдержи сеть, — подвело бы что-нибудь другое. Хорошо хоть местных мудрецов нет на берегу. Вот бы они посмеялись, на все это глядючи. Как ни верти, а правы все же оказались они. В глубине души я рад за белух. В борьбе человека с природой я всегда на стороне природы. Может быть, это глупо, не спорю. Но море их дом, и они так красивы в своем доме, в своей вольной жизни...
— Счастливо оставаться, — шепчу я, повернувшись в сторону моря.
На следующее утро мы собирались домой. Закинули в грузовик снаряжение, сели и поехали. Собаки долго бежали за нами, иней серебрился в воздухе. Исчезал за окошком разноцветный северный край. И опять билась о борт плохо привязанная бочка из-под бензина.
Алексей Мыцыков Фото автора
Орегонский ковбой и другие
Р эй Хикс начинает балагурить, едва продрав глаза — а встает он на заре, — зато не умолкает до вечера. Он рассказывает свои байки и на фольклорных фестивалях, и детям в местных школах, да и просто любому прохожему, случайно заглянувшему на огонек. И вот что интересно: пока Рэй не приступил к очередной сказке, он говорит с таким акцентом, что неаппалачскому чужаку его не понять, но стоит ему только начать — и чистый, выразительный голос Хикса буквально завораживает слушателя. И прононс — просто английский.
Рэй, двухметровый великан, и его жена Роза живут в каркасном доме на Бич-Маунтен, в том самом, в котором Рэй был рожден. Неподалеку процветают горнолыжные курорты, а в их дом электричество провели только в пятидесятых, водопровода нет и по сей день, да и удобства все — во дворе. Словом, мало что изменилось с тех пор, как английские предки Хикса начали осваивать Америку около двухсот лет назад.
Они-то и привезли с собой из старой доброй Англии сказки про Джека. Да только сказки те так прижились в Аппалачах, что теперь уже и не поймешь, кто из Джеков — англичанин, а кто здешний. Хикс любит повторять:
— Джеком может стать кто угодно, поставь себя только на его место.
Сказки он впервые услышал еще мальчишкой, от деда. Услышал — и на всю жизнь влюбился в них.
— Может быть, Создатель специально выбрал меня, чтобы сохранить наши байки, — говорит Рэй. — Узнав какую-нибудь новую историю, забыть ее я уже не могу.
Не один раз доводилось Хиксу слышать, что его сказки умрут вместе с ним, только Рэй в это не верит.
— Никуда они не денутся, — говорит он, улыбаясь, — пока на этой земле хоть кто-нибудь живет.
Что общего у Рэя Хикса и скрипача Деви Бальфа? Или резчика по дереву Лейфа Мелгорда? Или волынщика Джо Шэннона? Совершенно разные люди. Одно объединяет их: все они — граждане великой страны, Соединенных Штатов Америки.
Как и Дафф Севир, чьи седла так ценятся орегонскими укротителями мустангов. Девяносто процентов настоящих ковбоев пользуются упряжью Севира.
— Это в нашем деле все равно, что «мерседес-бенц» для парней с Уолл стрит, — в один голос заявляют постоянные участники родео.
Братья Билл и Дафф Севир открыли свое шорное дело в 1956 году — и с тех пор недостатка в заказах испытывать не приходилось.
— Мы были так заняты, — говорит Дафф, — что ни разу не смогли по-настоящему остаться без работы. И на рекламу ни цента не истратили.
Мастерская братьев битком набита затейливыми инструментами шорного ремесла, отрезками кожи всех форм и видов и старыми фотографиями. На одной из них — фасад дома в Пендлтоне, штат Орегон, где в 1946-м располагалась местная компания по изготовлению седел. Именно там Дафф за долгие годы работы подмастерьем перенял у старых мастеров сокровенные секреты шорного дела. А вот выцветшая фотография родительского ранчо в южном Айдахо, где выросли братья Севир. Там они мальчишками ухаживали за лошадьми, там впервые сели в седло, там, затаив дыхание, следили за тем, как их отец и другие ковбои выделывают сыромятную сбрую.
— Они брали старую заскорузлую кожу, всю покрытую волосами, — вспоминает Дафф, — и выскребали ее, и вдруг у них получалось что-то совершенно замечательное. Это очень впечатляло.
Седла братьев отличаются мастерством выделки и отменной прочностью. В этом не последняя заслуга Билла Севира, точнее — его деревянных, вручную вырезанных основ, скелетов всей конструкции. Ну а все остальное — в руках Даффа. Он неутомимо режет и сплетает полоски кожи, подравнивает их, чтобы седло подошло и всаднику, и лошади, с помощью десятков хитроумных инструментов вырезает причудливые орнаменты и оттискивает замысловатые узоры. И можно не сомневаться, что готовое седло обернется в руках мастера подлинным шедевром тиснения, серебряной отделки и прихотливого сыромятного плетения...
— Долгие годы считалось, что вся Америка — один большой плавильный котел, где и те, кто переехал в Новый Свет, оставив родину своих предков, и те, кто всегда жил на этой земле, варятся вместе, образуя единое целое — американскую нацию. Плавильный котел — дело, конечно, хорошее, вот только как быть с культурной традицией, тем неповторимым, что составляет во многом основу национального самосознания любого человека, будь то шотландец или сицилиец, еврей или индеец-навахо? Когда проходила первая эйфория от причастности к Великому Народу Великой Страны, многие американцы (доказывать, что ты — самый настоящий американец, не нужно было уже людям в третьем поколении) начинали понимать, что утратили что-то очень и очень важное...
Так что же объединяет орегонского ковбоя Даффа Севира с кларнетистом Периклисом Халькиасом из штата Нью-Йорк? Или с индеанкой Дженни Тлюнаут, тлинкитской ткачихой с Аляски? Или с калифорнийским исполнителем на уде Ричардом Хагобианом? Нет, не только американское гражданство и одинаковый — впрочем, довольно средний — уровень доходов. Все они — самоотверженные хранители традиций народов, от которых ведут свой род, Мастера с большой буквы.
Как, например, гончар Маргарет Тафоя, достойная продолжательница полуторатысячелетней культуры индейцев пуэбло. Глина всегда играла особую роль в жизни индейских народов — хопи, зуньи, керес, тано, — объединенных испанцами под именем «пуэбло». Конечно, не так уж часто теперь встречаются глинобитные поселения, кольцевые дома-крепости из кирпича-сырца (это, собственно говоря, и есть «пуэбло»). И уж совсем не увидишь куцых кожаных мужских передников и длинных женских накидок на одно плечо. Но осталось древнее гончарное мастерство индейцев, осталось искусство изготовления потрясающей по красоте обжигной керамики. И остались мастера. Такие, как Маргарет Тафоя.
Сама Тафоя считает, что все дело как раз в глине.
— Слушайте Мать-Глину, — говорит старая индеанка, — Мать-Глина сама скажет, каким быть кувшину.
Живет Маргарет, как и многие из анасази, ее племени, в городке Санта-Клара, что в штате Нью-Мехико, а глину, к которой относится с таким уважением, берет в окрестных холмах, там же, где брали материал для своих ваз и кувшинов поколения и поколения индейских гончаров до нее. И так же возносит мастерица молитвы Матери-Земле, чтобы не прогневалась та на человека, что уносит с собой частицу ее тела. Христианские обряды хороши для города, а здесь, в холмах, нужна другая магия — менее, быть может, древняя, но не менее сильная. Секреты мастерства передавались женщинам пуэбло от матери к дочери, от бабушки к внучке.
— Мои девочки в работе используют ту же глину, что и мои прапрапра-бабки, — Маргарет знает, о чем говорит. Как знает и значение каждого символа, каждого узора традиционной росписи. Водяная змея, бизоний рог, медвежья лапа, дождевое облако — у всякого элемента орнамента есть своя легенда, своя особая история.
— Мы украшаем нашу посуду узорами, пришедшими из далекого прошлого, чтобы всегда могли помнить о нем.
Красную и черную керамику работы Маргарет Тафоя высоко ценят истинные знатоки за безупречность формы и законченность отделки. Сама мастерица уверена, что весь секрет — в полировке. Прежде чем обжечь глину в кедровых угольях, она часами шлифует будущие горшки и кувшины специальными гладкими камнями до глянца, до зеркального блеска. И свои полировальные камни Тафоя не променяет ни на какие самоцветы. Как самые дорогие фамильные реликвии передавались эти камни из поколения в поколение в семье Тафоя. Настанет день, и они перейдут к внучкам или правнучкам Маргарет, чтобы те несли в будущее воплощенное в глине славное прошлое индейцев анасази-пуэбло.
Кропотливый труд таких мастеров, как Маргарет Тафоя, бережное сохранение традиций своих народов очень пригодились, когда американцы осознали, что ни один мыслящий человек не может существовать в отрыве от своих культурных корней. И тогда концепция «плавильного котла» сменилась концепцией «картофельного салата» (Автор считает своим долгом отметить, что громкие и завлекательные названия стали в последнее время атрибутом новых теоретических концепций большинства гуманитарных наук. Достаточно привести в качестве примеров социологическую «теорию идеальных типов» или популярное в современном лигоноведении — одной из отраслей этнографии — «правило нунляо левой руки».), все ингредиенты которого по-своему неповторимы, но вместе образуют нечто большее, чем простую смесь составляющих. Ты можешь быть кем угодно — французом, ирландцем, квакиютлем или испано-язычным пуэрториканцем — и притом оставаться американцем: одно другому не мешает. Как не мешает в салате картошка или горошек восприятию всей вкусовой гаммы блюда и не убивает ее хороший майонез. И если ты сумел сохранить то особенное, присущее только твоим предкам, понести огонь национальной культуры сквозь безумный XX век, значит, не зря ты появился на этой земле.
А если ты еще оставил столько учеников, сколько их было у Кауи Цуттермейстер, тогда ты просто достоин прижизненного памятника. Количество людей, научившихся у «тетушки Кауи» искусству хулы — потрясающе красивого традиционного гавайского танца, — исчисляется не десятками — сотнями. Сама миссис Цуттермейстер с середины тридцатых годов носит гордый титул «куму хула», что значит «учитель танца» или просто «главный учитель». Занятно, что подвигнул молодую гавайку к изучению танцевальной культуры «хула кахико» ее муж, военнослужащий, немец по происхождению (отсюда и ее несколько не типичная для гавайцев фамилия). Бравый флотский офицер Уилли Цуттермейстер с ностальгией вспоминал свое детство и славный танец «тряхни штанами» («Тряхни штанами» — популярнейший баварский танец.), что так лихо отплясывали его папа и мама, не забывшие родную Баварию. В хуле он увидел достойную замену лихим пляскам родины своих предков и даже выписал из Франкфурта «Das Hulatanzhandbuch» — самоучитель гавайских танцев на немецком языке, но сложные па кахико не задались морскому волку. Кауи преуспела более, а первым ее учителем стал дядя — Сэм Пуа Хаахео, знаток хулы и великолепный танцор. (Что, впрочем, никак не мешало его основному занятию — рыбной ловле, ведь одними плясками сыт не будешь. Не случайно среди гавайцев так популярна пословица: «На пустой желудок хулу не станцуешь».)
С тех пор прошло более полувека, но даже и сейчас невозможно не залюбоваться, глядя, как восьмидесятидвухлетняя Кауи нараспев произносит слова ритуальных песнопений, ее дочь Ноеное задает ритм на церемониальных барабанах «паху» и «килу», правнучка Хауоли танцует, а трехлетняя праправнучка Кахула жадно следит за ними, радостно постигая самую сущность древней культуры своих предков. В такие моменты «тетушка Кауи» полностью счастлива: три поколения народа гавайцев, три поколения ее учениц танцуют хулу вместе с ней.
Самое большое богатство Америки — как и любой другой страны — люди, ее населяющие. А такие люди, как Кауи Цуттермейстер, или Рэй Хикс, или Маргарет Тафоя, или Дафф Севир — достойнейшие из достойных, живая память нации, — эквивалентны всему золоту форта Нокс. И народ США по достоинству оценил усилия этих — и многих других — своих сограждан по сохранению неразрывной связи между прошлым и настоящим, оценил и отметил их мастерство и верность традициям. У людей, описанных нами, таких разных и непохожих друг на друга, есть тем не менее много общего. И не в последнюю очередь то, что все они — и еще добрая сотня мастеров и мастериц со всех концов Соединенных Штатов — стали за последние годы стипендиатами Национального фонда искусств США. Начиная с 1982-го существующая на добровольные пожертвования программа поддержки народного искусства Фонда отмечает ежегодными премиями в пять тысяч долларов и почетными званиями тех, кто сумел сохранить преданность традициям, тех, кто выдержал бешеный натиск массовой культуры и не был ею сломлен, кто по праву называется «Мастером народного искусства». А искусства — все хороши, если они лежат в твоей душе, несут в себе отпечаток души тех, кто шел по этой земле до тебя, хранят ту национальную традицию, благодаря которой ты можешь с гордостью говорить: «я — итальянец» или «я — сиу».
И быть настоящим американцем.
Рожденная в Дзын-Лин
Б иолог из Пекинского университета Лю Джи и ее коллеги изучают жизнь панд в лесистых горах Дзын-Лин. Здесь им предоставилась редчайшая возможность наблюдать рожденного на воле детеныша большой панды.
Профессор Пан Вен Ши стоял на пороге и широко улыбался.
— У меня очень хорошие новости, — сказал он, сжимая в руке телеграмму. По его сияющему лицу Лю Джи догадалась, что у Джао-Джао, девятилетней большой панды, за которой они наблюдали с помощью вмонтированного ей в ошейник радиопередатчика, наконец-то появился малыш.
Тут же были заказаны билеты на поезд, и, не теряя ни минуты, ученые отправились на юг провинции Шаньси, где в горах, в почти нетронутых лесах живет панда Джао-Джао. Не прошло и двух суток, как в сумраке леса они уже всматривались в берлогу мамаши.
Лю Джи чуть подалась вперед, надеясь увидеть малыша, соблюдая, однако, меры предосторожности: она прекрасно помнила, как Джао-Джао напала однажды на другую самку панда, которая забрела на ее территорию. Лю Джи пыталась изобразить звуки, которые произносят панды, когда у них хорошее настроение и они расположены к своему «собеседнику».
Джао-Джао фыркнула. Наверное, она помнила Лю Джи и знала, что у нее не может быть злых намерений. Панда даже позволила прикоснуться к ней. И тут какой-то необычный звук: нечто среднее между хныканьем младенца и тихим ржанием жеребенка. Джао-Джао опять фыркнула, и Лю Джи увидела розовое и беспомощное тельце ее детеныша. Это крохотное существо скрылось в теплом убежище под ее мохнатой лапой. Детеныш был не больше хомяка, ему было всего десять или одиннадцать дней от роду, но на розовом пуху, покрывавшем его беззащитное тельце, уже проступали темные пятна — совсем как у взрослой панды.
Уже несколько лет Лю Джи и профессор Пан наблюдали за жизнью Джао-Джао и еще двенадцати панд. Район их наблюдений — горы Дзын-Лин, где обитают около 230 этих животных — примерно пятая часть всех панд, живущих в мире. Еще около тысячи панд (и это, пожалуй, все панды, живущие в естественных условиях) обитают в горах юго-западнее района гор Дзын-Лин.
Горы Дзын-Лин, высотой более 3700 метров — природное «убежище» для панд. Они защищают от холодных северных ветров. А юго-восточные теплые муссоны приносят сюда влагу. Поэтому здесь в изобилии растет бамбук—любимое лакомство панд. Суровый климат высокогорья мало подходит людям, в горах почтинет селений, и это также облегчает панде жизнь. Правда, в Дзын-Лин ведутся лесозаготовки, но совсем недавно правительство Китая согласилось устроить в этом районе заказник и ограничить вырубку лесов.
Наблюдая жизнь Джао-Джао и ее детеныша, биологи сделали ряд интересных открытий. Так, к примеру, панда иногда постится после рождения детеныша. В течение первых 25 дней Джао-Джао ничего не ела и не выходила из берлоги.
Их удивило и то, как Джао-Джао убаюкивала своего малыша. Совсем как женщина, качающая своего ребенка и напевающая ему колыбельную. Точно так же Джао-Джао прижимала малыша к своей груди, поддерживая его снизу мохнатой лапой. Так же, как ребенок, детеныш панды, покоясь на лапе мамаши, «смотрел» вверх, на самом деле глаза у него откроются только недели через три. Но уже отчетливо были заметны темные «очки» на лице младенца, и, как оказалось, образуются они не только черной окраской шерсти вокруг глаз панды, но еще и пигментацией кожи.
Все свое внимание мама-панда уделяла только малышу. Как только ему становилось неудобно и он начинал жалобно «хныкать», она меняла положение тела и успокаивала его.
Джао-Джао часто облизывала детеныша, и тогда он слабо повизгивал от удовольствия. Не брезговала онаи выделениями малыша, запах которых мог привлечь хищников. Самый опасный из них — желтогорлая куница.
Джао-Джао бдительно охраняла новорожденного. Только на двадцать пятый день наблюдения она наконец позволила дотронуться до него. В этот день Джао-Джао прекратила пост и впервые вылезла из берлоги вместе с детенышем. Он оказался самочкой.
А у них пока немало проблем. И это связано не только с хищниками. Главная угроза существованию панды исходит, конечно же, не от них. Существуют причины, заставляющие гораздо больше беспокоиться за судьбы этих животных: браконьеры, маленькие размеры территории, на которой обитает панда, и большие расстояния между районами «компактного» проживания животных. Существует опасность их вырождения: небольшие группы панд, живущие на обособленных территориях, неспособны к полноценному воспроизводству. Предстоит большая работа по сохранению популяции в Дзын-Лин.
Пока же будущее Кси Вант выглядит многообещающе. Она быстро растет, за 36 дней наблюдения за ней ее вес увеличился в девять раз.
Может быть, не зря назвали новорожденную Надеждой.
По воле волн — не по своей воле. Часть II
3 марта. Двадцать седьмой день
Рассвет. Я встречаю уже двадцать седьмой восход солнца. Утро, полдень, вечер, полночь и снова утро. А кругом бескрайний, как космос, океан. И среди волн, которым нет ни начала, ни конца, я на утлом плотике. Господи, неужели это и есть вся моя жизнь — убогая, однообразная!
Впрочем, что это я? Мне бы радоваться, а не грустить. Ведь я жив, и первые недели дрейфа поневоле сложились не так уж плохо. Я не утонул и, в общем, худо-бедно приспособился к новым условиям и даже наладил свой быт, не Бог весть какой, но все же. Только сейчас, понял я вдруг, удача поворачивается ко мне лицом, медленно, осторожно. Что ж, как видно, пройдя первый круг испытаний на стойкость, я заслужил ее благорасположение. Лишь бы она не отвернулась от меня!..
У меня появились новые соседи — буревестники. Откуда, интересно, они тут взялись? Странный вопрос. А откуда здесь взялся я? Не иначе как с неба свалился. Вот и они тоже, тем более что к ним это выражение подходит, пожалуй, даже больше. Буревестники, расправив крылья, взмывают ввысь, описывают круг, потом снова устремляются к поверхности океана и начинают долго парить над волнами. Время от времени они пролетают над плотом, едва не задевая крыльями навес. Думаю, ко мне их тянет из любопытства: своими крошечными глазками-бусинками они, кажется, стараются заметить каждую мелочь в моем нехитром хозяйстве. За полетом этих восхитительных птиц я готов наблюдать часами...
Приходит время завтракать. Я опираюсь спиной на подушку и принимаюсь за скудную трапезу, состоящую только из сушеной рыбы. Поймав макрель или корифену, я провяливаю ее пару дней на солнце. Через два дня, когда рыба почти высыхает, оставаясь, однако, мягкой, ее уже можно жевать.
Наскоро позавтракав, сажусь определять свое местоположение. Расчетами я обычно занимаюсь либо на рассвете, либо на закате, пользуясь таблицами солнечного склонения, приложенными к навигационным картам. Ночью же координаты легко вычислить по звездам. Хвала небесам! Они снабдили меня вечным и самым надежным компасом, уж он-то никогда не подкачает. А чтобы определить скорость дрейфа, я засекаю время, за которое комок водорослей — я обрываю их с резинового днища — проходит от плота до свешенного за кормой шеста. По моим подсчетам, отрезок этот равен семидесяти футам. Таким образом, если комок водорослей покрывает это расстояние за одну минуту, моя скорость составляет порядка 2 — 5 узлов, то есть 16 миль в день. Стало быть, за день при благоприятных условиях я теоретически могу покрыть от 10 до 20 миль, а то и больше. Однако на самом деле я еще ни разу не проходил за день больше двух десятков миль...
Чтобы поддерживать физическую форму, я начал делать зарядку. Заниматься физкультурой можно лишь ранним утром, вечером или ночью, поскольку к полудню температура воздуха подскакивает до 500 С. Это — сущее пекло. Когда солнце стоит в зените, я чувствую себя как на сковородке. Даже обливания морской водой не приносят облегчения: капли влаги высыхают на разгоряченном теле в считанные секунды. Перед глазами плывут радужные круги, сознание того и гляди померкнет — всякий раз ощущение такое, будто меня огрели по голове огромной кувалдой...
А ночами — собачий холод. Завернувшись в спальный мешок, я лежу и стучу зубами. И долго не могу заснуть. Только сумерки и рассвет облегчают мои страдания. Как только солнце проваливается за горизонт, плот и все, что находится внутри, мало-помалу остывает. Боже, какое блаженство! Я сижу, откинувшись на спину, натягиваю на ноги спальник, подкачиваю обвисшие секции плота и походя, через смотровое окошко, наслаждаюсь дивным зрелищем — величественным закатом: раскаленный добела шар в окружении свиты облаков самых разных, причудливых форм медленно погружается в океан, далеко-далеко... А потом наступает ночь, и снова у меня зуб на зуб не попадает от холода. И так изо дня в день.
Утром океан по-прежнему спокоен. Пока. Спустя время я вдруг слышу, как из морских глубин доносятся все нарастающие звуки таинственной мажорной симфонии. Музыка начиналась с низких, едва уловимых аккордов, затем они крепли, набирая силу, и звучали все возвышеннее, пока наконец не достигали немыслимых высот и не начинали вторить биению сердца. Но вот я уже чувствую, как мажорное звучание постепенно сменяется минорным. Вскакиваю на колени, всматриваюсь в горизонт и вижу: за кормой, издалека, прямо на меня надвигаются огромные глыбы кучево-дождевых облаков. Брюхо у каждого облака плоское, черное — вот-вот разверзнется и обрушит ливневые потоки. Мало-помалу черные тучи заполняют весь ясно-голубой небосвод, и я замечаю, как следом за ними движется сплошная серая стена дождя. Незримая кисть художника-великана вдруг расцвечивает небо — от горизонта до горизонта — полной яркой радугой. Ее вершина, растворяясь в выкрашенном в белесо-серые тона поднебесье, висит прямо у меня над головой.
Поднимается легкий бриз — он приятно ласкает воспаленное от жары лицо и треплет полотнище навеса. Гладкая синевато-стальная поверхность океана взъерошилась белыми барашками. Солнце зависает на западе у самой линии горизонта. Оно как бы на прощание отбрасывает лучи на восток, грея мне спину, — навес плота вдруг вспыхивает ослепительным оранжевым светом, обогащая палитру, созданную небом и океаном, новой сочной краской.
Вслед за тем другая гигантская незримая кисть выписывает вторую полную, поражающую своим совершенством радугу, которая застывает под первой, чуть позади. А между этими цветными полукольцами зияет громадная темная дыра — сумерки. Радуга что поменьше являет собой как бы вход в насыщенную влагой пещеру.
Заняв удобное положение, спиной к солнцу, я встречаю благодатный дождь. Прохладные капли освежают лицо, смывают соль с обожженного беспощадным солнцем тела. И, что самое главное, наполняют емкости, приготовленные загодя.
Концы обеих радуг опускаются в океан далеко на юге и на севере. Дивное зрелище! Оно внесло красочное разнообразие в мою скучную, однотонную жизнь.
Аккуратно, стараясь не пролить ни капли, я наполняю драгоценной дождевой водой фляги. Какое счастье, теперь мне ее надолго хватит! Потом забираюсь в спальный мешок и, довольный, закрываю глаза...
6 марта. Тридцатый день
Всю ночь дул сильный ветер. Плот швыряло с волны на волну, точно жалкую щепку. Днем скорость ветра достигает 40 узлов. Входное отверстие плотика наглухо задраено, однако морская вода постоянно просачивается через навес. В замкнутом пространстве я просидел два дня подряд, не имея возможности высунуть нос наружу и осмотреться. Где я? Куда меня несет? И что ждет впереди?
8 марта что-то ударило в днище. Плот сильно накренился и зачерпнул изрядную порцию морской воды. Я тут же бросился вычерпывать воду, чтобы не промок мой скарб. Большая часть вещей осталась сухой, а вот спальник был хоть выжимай.
Часа через два — новый удар. Я и сижу среди плавающих предметов, истощенный донельзя, сдавшийся, потерянный. В отчаянии кусаю кулаки и кричу: «Ах ты, сукин сын, растреклятый океан!» Но мои горькие причитания проглатывают бушующие волны и ревущий ветер.
Проходит время, и я понемногу успокаиваюсь. Слезами, известное дело, горю не поможешь. И я снова принимаюсь вычерпывать воду, а потом выжимаю промокшие Ш спальник и одеяла...
10 марта. Тридцать четвертый день
О нет, сколько можно! Еще два дня терзают меня шквальный ветер и жестокое море. Не жизнь — кромешный ад!..
Но, несмотря ни на что, мне удается поймать несколько мелких рыбешек и одну крупную корифену, погнувшую мой гарпун.
Солнечный опреснитель, который только что был полон, внезапно обмяк. Вытаскиваю его, смотрю. В углу накопительного баллона — небольшая дырочка с рваными краями. Проклятые рыбы! Ста граммов пресной воды как не бывало. А для тебя, старина, это целых полдня жизни. Еще одна забота: надо залатывать дырку. Но сколько забот, мелких и больших, у меня впереди!..
Поделиться книгой: