Помоги проекту - поделись книгой:
Солнцеголовые великаны Тамгалы
... Путь Лотоса» — так называется наше (научно-спортивное общество. Более десяти лет мы путешествуем по отдаленным и малообжитым местам Казахстана, Средней Азии и Алтая. «Путь Лотоса» — это путь ко всему чистому, прекрасному, вечному, это стремление ввысь. По этому пути шел Николай Рерих. Он выдвинул лозунг «Мир через культуру!». И мы пытаемся продолжить его дело, возродить Пакт Рериха по защите исторических, культурных и научных памятников, который очень актуален в наше время.
Последняя автоэкспедиция проходила по Чу-Илийскому водоразделу, от Алма-Аты до Балхаша и начиналась с уникального места в Южном Казахстане — урочища Тамгалы, что находится в 170 километрах от Алма-Аты, в горах Анрахая.
... Оставив машину на дне ущелья, мы начали пробираться сквозь колючие заросли чингиля к вертикальным плоскостям на скалах, покрытых пустынным, загаром. Почти сразу увидели изображение архара, горного
козла, и лошади. Через некоторое время один из членов нашего экипажа — Виктор, художник-оформитель, крикнул:
— Смотри! Встреча пришельцев! Раз, два... Двенадцать человек приветствуют двух астронавтов-великанов! Готовь фотоаппарат!
Действительно, что это за веселая сцена? Двенадцать человек, явно в танцевальных позах — одна рука поднята, другая на пояснице или на плече соседа — окружили две человекообразные фигуры, которые раз в пять больше танцующих. Великаны встречаются и на других каменных плитах. Вокруг их голов — по одному или по несколько сплошных колец (не нимбы ли?) и колец, выполненных круглыми ямками, может быть, древний художник так изображал звезды. Иногда от головы великана отходят лучи, напоминающие солнце.
В пяти изображениях мы насчитали по 20 лунок в кольце. В четырех — по 17, еще в четырех — по 9, а в одном 9 лучей. Случайно ли это?
В книге «Наскальные изображения урочища Тамгалы» АГМаксимовой, А.С.Ермолаева и А.Н.Марьяшева говорится, что, вероятно, солнцеголовые великаны Тамгалы — одни из наиболее древних антропоморфных изображений Бога. Таким его представляли древние индийцы, что нашло отражение в их священной книге «Ригведе», датируемой второй половиной II тысячелетия до нашей эры. В ней солнечный бог Сурья, с диадемой на голове, носит такие имена-эпитеты: «Владыка лучей», «Лучезарный», «Лучащийся блеском».
Если из двух фигур, изображенных рядом, та, что с лучами, означает бога Солнца, то вторая в окружении точек-звезд, может быть, олицетворяет Луну?
— Смотри, Борис, а это, наверно, первая карта! — услышал я голос Виктора из-за скалы. Он поводил пальцами по загадочным знакам и достал планшет для рисования. — Это могут быть горы, а это море... Вот эта линия — путь древних путешественников, а эта выдолбленная подошва — как печать о прибытии...
Мы нашли петроглифы эпохи бронзы III-I тысячелетия до н.э.: колесницы, солнцеголовые божества, танцующие человечки, лучники, непонятные знаки, дикие животные, сцены охоты; эпохи ранних кочевников VIII-IV века до н.э.: всадники, сцены борьбы животных; петроглифы тюркского времени VI -VII веков: воины-всадники со знаменами, эпизоды охоты, военных действий...
Тамгалы — самое крупное в Казахстане (да и в мире немного подобных) святилище с наскальными рисунками. Только на центральном участке, на трех квадратных километрах, сосредоточено около 2000 рисунков и много могильников — от бронзового до тюркского периодов.
Люди бронзового века использовали созданный природой алтарь из крупных скальных блоков высотой 4-5 метров. Но в горах Анрахай и в других много удобных для рисунков скал, покрытых пустынным загаром. Почему люди на протяжении тысячелетий останавливались именно здесь? Возможно, их привлекали родники с целебной водой, или лекарственные травы, или то, что урочище Тамгалы находится в 70 километрах от Великого шелкового пути? Это каравану день или два ходу в сторону.
А может быть, Тамгалы было и официальным местом встречи странников, общения народов, разделенных не только пространством, но и временем?
В глубине ущелья, там, где оно начинало расширяться, мы встретили чабанов. Один из них рассказал, что на месте кашары находили старинные чайники, нашли и большой прямой, длинный камень. Его археологи еле подняли на машину. Но ГАЗ-53 почему-то не мог тронуться с места, а когда все-таки уехал, перевернулся. Шофер погиб.
— Духи охраняют Тамгалы, — сказал чабан.
Часто от местных жителей приходится
слышать подобные рассказы. И невольно начинаешь верить в охранные поля, защищающие древнюю культуру и древние могилы.
Мы вернулись к алтарю — скале в центре урочища и заночевали рядом с ней. Прохладный ветер донес шум и запах возвращающейся отары.
В небе появился месяц, очень похожий на горного козла с золотыми рогами, спрыгнул на скалу, и, похоже, там осталось его изображение.
Красная земля королевы Нзинги. Часть II
Таинственный каркадэ
Даже если его нет в природе, его следовало бы выдумать, — так решила я, покидая Анголу. Но — по порядку... Еще в Москве один мой знакомый, человек, много путешествовавший, попросил:
— Привезите мне, пожалуйста, каркадэ.
— Что?
— Кар-ка-дэ. То ли растение так называется, то ли уже напиток из него. Завариваешь — настой получается бордово-красный, вкусный, прямо-таки живительный. Мы пили его холодным. А продается как обычная заварка, на каждом шагу.
— А вы сами бывали в Анголе?
— Нет, но каркадэ привозили оттуда мои друзья.
Я записала в блокнот это странное слово и при первой же встрече с моими друзьями и новыми знакомыми в офисе «Юралекса» спросила, где поблизости можно купить каркадэ.
Недоуменное молчание повисло в воздухе. Ни этого слова, ни чая из каркадэ никто не знал. А ведь эти люди живут в Луанде не один год.
— Для начала, — сказал Саша, — надо еще поспрашивать у своих.
В один из ближайших вечеров мы прогуливались по двору нашего посольства. Здесь эти вечерние прогулки своего рода ритуал: встречаются, чтобы пообщаться. Асфальтовый пятачок, волейбольная площадка, где носятся дети, у внутренней ограды — свалка старых холодильников, телевизоров, какого-то металлолома... В одном из помещений стоит телевизор, сюда в 7 часов вечера (по московскому времени — 9) стекаются люди послушать «Новости». Здесь же лежат подшивки газет (не очень, естественно, свежих), стоят сиротливо синие томики собрания сочинений В.И.Ленина... В этот день в «Новостях» сообщали о программной речи президента, но вдруг вырубился свет — и слова Ельцина поглотила темнота. Правда, вскоре где-то заработал генератор, и экран вспыхнул вновь.
Мы вышли во двор, в духоту вечера. Стойко пахло жилым запахом общежития, ветерок еле шевелил листья фигового дерева: вверху — зеленые, снизу желтые, красные, бордовые... Дети собирали опавшие листья и крупные, с куриное яйцо, темно-зеленые плоды.
— Вот пройдет дождь, и дерево все станет зеленым, — сказала Наташа, жена повара Вадима из «Юралекса». — Мы собирали фиги — не здесь, конечно, на природе — и варили из них компот. Очень вкусный, цвета черной смородины. А еще здесь растет лимонник, как трава — из него можно делать хороший тонизирующий на
стой...
— А каркадэ знаете?
Все стали припоминать местные травы и кустарники, но о каркадэ не слышал никто. Продолжать беседу на ботаническую тему было трудно: на дворе глазу не за что было зацепиться. Зато за высокой стеной, отделяющей двор от участка при офисе посольства, темнела густая зелень. Но туда вход был закрыт.
На следующее утро мы с Мариной поехали на рынок Сан-Пауло. Гурьба мальчишек бросилась на нас, как только мы вышли из машины... Протиснувшись сквозь толпу у первых рядов, где продавали все тот же набор привозных товаров, мы остановились у прилавка с овощами и фруктами. Здесь можно было оглядеться. За прилавками — полные матроны в длинных рубахах-платьях, девушки в джинсах и майках, с черным водопадом косичек; молодые женщины, словно запеленутые в кусок пестрой материи. На прилавках — темно-зеленые, похожие на большие груши, плоды авакадо; желтая, круглая, словно мелкий апельсин, — маракужа; папайя, гуаява, манго, ананасы, бананы... Рядом — фасоль, огурцы, зелень, маниока, похожая на большую бугристую картошку. Для ангольцев маниока то же, что для нас картошка и хлеб.
Наконец добрались до ряда, где продавались семена и травы. Торговцы сидели прямо на земле, и перед ними на подстилках лежали горки каких-то зерен, корешков, травинок, сухих стебельков, листиков. Оказалось, что одна трава от сглаза, другая — для рассеивания дыма, третья — для приворота. Мы так долго пытали торговцев незнакомым каркающим словом «кар-ка-дэ» (они, кстати, и произносили его с трудом, как какое-то неродное для их языка слово), что, право, неловко было уйти, ничего не купив. И мы купили брутуту — корень с ярко-желтым срезом; торговка уверяла, что тот, кто пьет настой из брутуту, никогда не будет жаловаться на печень. Может быть, и так, но все-таки не о том просил меня московский знакомый...
На Кенашиш, центральный рынок города, пошли уже просто для очистки совести. Рынок — большой, двухэтажный, крытый — был сплошь забит все той же пепси-колой, хотя название рынка было старинное, местное и означало «человек-рыба». Связано оно с легендой о неком человеке, который жил в пруду, когда-то существовавшем здесь, и заманивал людей в свое подводное царство...
Выйдя с рынка и стоя под поломанными часами у входа, я подумала, что пора начинать научный поиск таинственного каркадэ.
... Большое и довольно чистое здание Национального музея естественной истории внушало надежду. Но многие залы были закрыты. «У сотрудников свои проблемы», — пояснил молодой экскурсовод Салвадор Круш, высокий худой анголец, сидевший у входа с учебником биологии. Он любезно показывал нам многочисленные витрины с раковинами, и Лена, милая молодая женщина из «Юралекса», переводила его не слишком подробный комментарий. Здесь были собраны раковины-деньги — «зимбуш», раковины-пуговицы (сейчас предприятие по производству этих пуговиц не работает), раковины, которыми в провинции Намиб украшало себя племя мамуила... Одна витрина была отведена под коллекцию раковин Реналду душ Сантуша, который подарил ее музею в память о брате, известном писателе Антонио Жатинтосе.
— А сам-то коллекционер жив? — спросила я.
— Да, живет где-то под Луандой, — ответил Салвадор.
— А нельзя ли найти его?
— О, это очень трудно, но я попробую... — нетвердо пообещал Салвадор.
В эту минуту в зал впорхнула шумная стайка школьниц (вход в музей бесплатный), и Салвадор поспешил к ним. Сделав им строгое внушение, он — из доброго расположения к нам (так он сказал) — открыл запертые комнаты, и мы увидели обитателей подводного мира: рыбу-шар, рыбу-хирурга, гаропу, тунца, акулу... У стены стояли стенды с бабочками, и, Салвадор оживился, заговорил бойко и весело. Лена едва успевала переводить. Оказалось, что он — энтомолог, учился на Кубе, окончил среднее специальное заведение. Каркадэ он, конечно, не знал. Но обещал обязательно разузнать у своих коллег и тут же позвонить.
Больше Салвадора Круша мы не видели и не слышали.
Осечка с музеем еще не окончательно добила меня, и я попросила Юру съездить со мной в Ботанический сад. Говорили, что есть такой в Луанде и что там собраны всякие редкости.
... В это рабочее пасмурное утро народу в саду было мало. Только в беседке, полускрытой высоким кустом жакаранды с шапкой оранжевых цветов, кучковались бомжи. Садовник копался возле растений, рабочий тащил шланг. Дорожки были усыпаны листьями, сучьями, многие деревья выглядели засохшими. Из-за заборчика, огораживающего площадку с горшками, нас кто-то окликнул. Потом к забору подошел сухощавый пожилой человек. Познакомились. Это был Мартино Сарайво. Мартино сказал, что родился здесь неподалеку и, сколько себя помнит, помнит и этот сад; никуда не выезжал, кончил четырехклассную аграрную школу и всю жизнь работает здесь.
— Этот сад существует с 1945 года, а вот там, — Мартино махнул куда-то в сторону ограды, за которой ярко зеленели деревья, — более старый, маленький. Сейчас его приватизировали, а наш получает дотацию от государства, но она такая мизерная... С трудом содержим 15 человек, постоянные проблемы с водой... Если бы хорошо организовать дело, можно было бы много продавать, покупают охотно. Вот при португалах... — Мартино незаметно вздохнул.
Я огляделась. Нас окружали высокие кокосовые пальмы, раскидистые акации, эвкалипты... Прав, конечно, старый садовод: могло бы быть очень красиво и доходно.
— Какое тут в саду самое-самое ангольское дерево? — спросила я.
Мартино повел нас по тропинке в дальний угол сада. Там высоко над оградой поднимался толстый ствол, словно сплетенный у основания из многих мускулов, а в небе зеленела шапка листьев.
— Это мафумейро, его древесина идет на строительство каноэ, — сказал Мартино.
— А самое редкое растение? — мне хотелось подвести разговор к каркадэ.
— Ботсванская роза, — садовник подошел к невысокому кусту с широкими листьями, росшему неподалеку. — Цветы у нее обычно красные и белые, очень красивые. Но наша не цветет, уход нужен, — и Мартино Сарайво снова вздохнул.
О каркадэ старый садовник не слышал.
Мне оставалось заглянуть в гомеопатическую аптеку. А вдруг? Туда мы направились с Сашей — кажется, уже весь «Юралекс» включился в поиски... Аптека была маленькая, вся пропитанная терпким запахом трав. Продавец-анголец, выслушав нашу просьбу, стал доставать баночки, коробочки, пакетики. Но все они были импортные.
Саша, склонный к рассуждениям, стал думать вслух:
— Почему нас преследует неудача? Во-первых, в Анголе нет культуры чаепития. Кофе — да, еще недавно ангольский кофе знали во всем мире. Если каркадэ — лечебный чай, он, возможно, скрывается под другим названием. Во-вторых, утеряна культура серьезных ботанических исследований. Вот в прошлом веке здесь работал швейцарец Фридрих Вельвич — неподалеку есть улица его имени, да и аптека, открытая им, работает до сих пор... Так вот, в провинции Намиб он открыл растение, листья которого стелятся по земле и привлекают насекомых, растение питается ими. Оно теперь так и называется — вельвичия мирабилис. Думаю, что кто-кто, а этот исследователь флоры нам бы помог.
Пора было ставить точку. По дороге мы еще заглянули в супермаркет «Джумба». («Джумба», то есть «слон»; это слово обозначает также что-то большое, самое большое.) Там было множество чаев: чай яблочный, смородиновый, лимонный — и все в пакетиках, все импортные. И никакого каркадэ.
Придется, думала я, огорчить моего знакомого: я везла ему лишь купленный в аптеке чай № 31, очищающий кровь.
P.S. Каково же было мое изумление, когда уже дома я порылась в своих запасах и нашла самодельный бумажный пакетик с сухими темно-красными лепестками, на котором рукой другого моего знакомого было написано: «Красный чай из Йемена». Но каркадэ ли это? История, теперь уже с географией, продолжалась.
Вернувшись в редакцию, я шепнула нашему ответственному секретарю, уезжавшему в Египет, таинственное слово «каркадэ» и с нетерпением стала ждать его возвращения. По приезде Николай Непомнящий положил мне на стол пакетик и торжествующе сказал:
— Гибискус из семейства мальвовых. Известно около 250 видов.
В пакетике лежали точно такие же лепестки, что и привезенные из Йемена.
— На каждом шагу в Каире продается, от пирамид до аэропорта, — улыбнулся Николай.
В завершение этой запутанной истории осталось добавить следующее. Спустя какое-то время выяснилось, что человек, заказавший каркадэ, оговорился — красный чай ему привозили не из Анголы, а из Эфиопии... Узнав это, я — уже без стеснения — протянула ему чай № 31, очищающий кровь.
К устью Кванзы
В тот день мы отправились в путь рано утром. Предстояло добраться до устья Кванзы — всего 70 километров по хорошему шоссе, построенному еще португальцами. Но дорога, как предупредил Юра, будет с частыми остановками: в пути есть что посмотреть. Потом я не раз ездила по этому шоссе и каждый раз удивлялась, как многое может рассказать о стране эта южная дорога, идущая берегом океана.
Был субботний день, и улицы Луанды, свободные от машин и людей, просматривались далеко. Тогда-то я впервые обратила внимание на пустые пьедесталы, стоящие на площадях. Оказалось, что многие скульптуры, поставленные при португальцах, были сняты после революции и теперь — так уверяли меня старожилы Луанды — находятся в крепости, бывшей до последнего времени историческим музеем. Увидеть их мне не удалось: в крепости стоял военный гарнизон, и на ступенях лестницы, ведущей на холм, сидели часовые с автоматами.
Зато на пьедесталы поднялись другие символы и фигуры: бронемашина, женщины — герои войны, какие-то игрушечные раскрашенные фигурки возле музыкальной академии. И, конечно, Вечный огонь в честь павших в войне, но — почти всегда — без огня... Однако самый большой, прямо-таки гигантский памятник — устремленные в небо серые бетонные раструбы (так, по крайней мере, восприняла я то, что должно было изображать знамена) — стоял посреди огромного пустыря, огороженного со всех сторон. Рядом с памятником торчала стрела экскаватора, лежали бетонные блоки.
Всю эту площадку в Луанде называют нашим словом — долгострой. Когда умер Агостиньо Нето, председатель МПЛА, первый президент Народной Республики Ангола, было решено возвести мавзолей, чтобы все желающие могли лицезреть лик вождя, и создать площадь парадов.
Нето умер в 1979 году, в Советском Союзе, и с тех пор все строится и строится мемориал. Однако время шло, и замысел менялся. Тело Агостиньо Нето хранилось в его бывшей резиденции под наблюдением наших врачей до тех пор, пока в 1993 году не состоялось его торжественное захоронение. Закрытый гроб был вставлен в саркофаг, облицованный малахитом, и сейчас находится в специальном помещении, где-то рядом с бетонными знаменами-раструбами, а может быть, под ними — сказать точно не могу: все, что связано с этим несостоявшимся мавзолеем, видимо, считается в Луанде государственной тайной. Даже в организации, которая возводит мемориал, (проект наш, строят ангольцы, мы оказываем техническое содействие) и куда я обратилась с просьбой разрешить посмотреть саркофаг, а также рассказать, что же там строится, ведь разворочена огромная городская территория, — мне дали от ворот поворот. Тайна.
Въезжаем в пригород. То есть это еще Луанда, но точнее было бы назвать эту стаю желто-серых одноэтажных глинобитных домишек Лу-андовкой. Редкие столбы электропередачи. Одиночные телевизионные антенны над плоскими крышами. Ни травинки, ни кустика. Кругом — красная земля, вся в рытвинах и оврагах. Сегодня в Луандовке оживленно: полуголые темнокожие люди, кто с лопатой, кто с мотыгой, копаются в глубоких оврагах. Вчера прошел сильный дождь. Даже не дождь, а тропический ливень. Он начался сразу, мгновенно — и тут же затопил улицы. Машины барахтались по брюхо в воде, многие встали посреди мутных потоков, мотались под ветром мокрые (и оттого казалось, радостные) листья пальм, на глазах набухали и росли деревья-кактусы, по длинным мягким иголкам казуарины, дерева, похожего на лиственницу, стекали потоки воды. Над океаном полыхали зарницы.
Все шоссе, за городом было покрыто белыми листьями. Остановились, смотрим — лягушки, несметное количество лягушек...
Этот первый ливень в конце лета обещал новые ливни и скорую осень.
Дождь наполнил водой овраги, и теперь можно было легко добыть красную глину. Возле некоторых домов ее уже месили руками, ногами, делали кирпичи, а кое-где даже клали из них стены. Луандовка строилась.
Эта красная глина — латерит — идет и на постройку дорог. Кладут глину, поливают ее водой, она затвердевает — и все, готово. Я сама видела такую дорогу, бегущую красной лентой к шоссе.
Сегодня в Луандовке, наверно, никто не был озабочен проблемой воды: возле «пункта продажи» (так гласила вывеска) народ не толпился. За высокой изгородью стояли большие цистерны — сюда привозят воду из реки Кванза, с насосной станции. Многие здесь подрабатывают тем, что покупают воду, а потом развозят по городу, пригородам и продают. Когда отключается водопровод, товар идет по хорошей цене.
По обочинам дороги стоят продавцы, предлагают кокосовые орехи, бананы, уголь в ведрах... Под навесом из пальмовых листьев мы увидели молодую негритянку-альбиноску, торгующую какими-то желтыми круглыми плодами. Остановились.
— Что это? — спросил Юра.
— Мабоки, мабоки, мабоки... — залепетала девушка.
Плоды оказались необычайно твердыми. Разбив молотком кожуру, высосали семечки с мякотью, напоминающей по вкусу моченое яблоко. Освежающий мабоки пришелся кстати: жарко, за стеклами машины градусов 35.
Вот и полицейские, что нас остановили, после традиционных приветствий — «Боа тарди, бон диа» — просят:
— Газоза... Газоза...
Газоза — это сладкая газированная вода. Запросишь, когда стоишь на шоссе под открытым солнцем в полной амуниции да еще охраняешь такой ответственный объект, как президентский дворец.
Поделиться книгой: