Помоги проекту - поделись книгой:
В один из дней нас пригласила Русская служба Би-би-си для выступления в прямом эфире в программе «Севаоборот». Сотрудники радиостанции с большим теплом встречали героев небывалого в истории гребного перехода Мурманск-Лондон. Вел программу известный Всеволод Новгородцев. Привожу фрагменты выступления Евгения и Александра Смургисов.
Ведущий:
Евгений: Этот вопрос постоянно цлывет с лодкой. Он всегда рядом, когда речь идет о необычном. Но я могу ответить очень просто. Наша экспедиция преследует чисто спортивную цель: сделать то, что не сделано, или достигнуть финиша раньше других или просто быстрее, если нет соперников. Подобно тому, как прыгуны борются за каждый сантиметр, а бегуны за секунды — и конца этому не будет. Севши за весла, не двигаться или ползти как улитка? Это противоестественно. К тому же движение — радость, здоровье.
Ведущий:
Евгений: Недавно исполнилось 55. В море, как обычно, в водах Атлантики. 50-летие встретил в Северном Ледовитом во льдах моря Лаптевых, 45-летие в водах Тихого океана вместе с сидящим здесь Василием Галенко. Представьте: полночь, трехметровая плавная зыбь Японского моря, полная луна и исчезающие огни теплохода, на котором мы заправлялись водой. И это еще один ответ на предыдущий вопрос: зачем? Те картины природы, которые мы видим, не напишет живописец. Самое лучшее, мастерское полотно — это живая картина природы, которая перед глазами.
Ведущий:
Саша: Далеко не первое. Первое было в 1986-м. Мне было 14 лет. Я прошел тогда от истоков до устья Лены четыре с половиной тысячи километров. Затем был переход с Белого моря против течения реки Онеги в Москву. И наконец уже на маршруте кругосветки — от Диксона до Мурманска. Поход этот был отмечен в Книге рекордов Гиннесса. Последний переход до Лондона был для меня самым трудным.
Ведущий:
Саша: Мне понравился этот город...
Ведущий:
Евгений: Проблема отцов и детей всегда существует, даже в лодке. Важно, что в сложной ситуации разговоры не ведутся. Споры возникают в бытовых мелочах. Или куда править, или где развести костер или, наконец, жарить или варить. Суть в том, что Саша не просто оказался в экипаже лодки. Не потому, что несколько раз до этого плавал со мной. Те условия быта, что на лодке, он испытал на себе, и я понял, что он может терпеть. И это не хвала сыну, это очень важно...
12 сентября, в воскресенье, когда мы работали с лодкой, к нам приехал Стюарт Волф — один из организаторов традиционной гонки на гребных лодках по Темзе — «Грейт ривер рейс». Гонка собирает несколько сот участников из многих стран. Представителей России до сих пор не было. Предложение участвовать в гонках могло стать для нас стимулом: ремонт лодки затягивался, но уж к старту мы будем готовы; тем более экипаж будет смешанным — к Евгению и Саше подсаживают двоих англичан, таковы правила. Два гребца и два пассажира, но можно меняться. Поначалу хотели взять невесомых детей из российского посольства. Да передумали. 36 км по Темзе в черте города, хорошая реклама.
Вечером того же дня у нас в гостях желанный и нужный гость. Это Джефф Аллам — один из покорителей Атлантики на гребной лодке, очень близкой по параметрам к «МАХ-4». В 1971 году вместе с двоюродным братом Доном Джефф пересек Атлантику за 73 дня. В последующем Дон дважды пересекал Атлантику на той же лодке (1986, 1987) — 16 лет спустя! Такой же стаж, как у первой лодки Смургиса. Джефф затронул тему психологической совместимости. Сначала он привел известную ему статистику. Всего океаны пересекали: по двое в лодке 6 раз, в одиночку 12 раз. От себя добавил: при не равнозначности гребцов на одного из них непрерывно давит груз ответственности, и именно этот гнет может отнять больше сил, чем самая изнурительная гонка в одиночном плавании. Он обещал всячески помогать Евгению, особенно в подготовке старта с Канарских островов. И первое, что сделал, принес коробку шоколада «Марс». Кстати, он давно работает в лондонском офисе этой фирмы и утверждает, что «Марс» поддерживал его силы в броске через океан...
В середине сентября Джон Маклей повез Евгения и меня в Саутгемптон — эту «мекку» яхтсменов всего мира — на 25-ю юбилейную «Интернэшнл Бот Шоу». Там с помощью Джона завязали много полезных знакомств. В частности, Рус Паркер — один из устроителей выставки, обещал Евгению спутниковый «Магеллан» для определения места в море. Другой наш спонсор, Эндрю Торн, пообещал, а спустя неделю привез поистине бесценный для Евгения подарок — мембранный насос-опреснитель, дающий 4,5 литра дистиллированной воды в час, (разумеется, из морской воды), стоимостью, как он сказал, 1100 фунтов. Но, к сожалению, множество других обещаний — не буду перечислять — остались обещаниями...
А работа с лодкой тем временем продолжалась. Саша после 10-дневного бойкота в преддверии гонки на Темзе снова стал помогать отцу. Я мечусь как ужаленный в поисках нужной шпаклевки и краски для нанесения рекламных надписей, дважды посещаю испанское консульство. Там без всякой волокиты, но не бесплатно, получили испанские визы в загранпаспорта, памятуя, что в Кадисе нам предстоит большой ремонт перед выходом в Атлантику. Джон Маклей познакомил нас в Морском магазине с владельцем «марины» — стоянки для яхт на о.Тринидад (авось пригодится!), где стоит его яхта. Купили портативные газовые плиты, баллоны с газом, аварийную мигалку-маячок и прочее. Уже пятый день живем в Лансере-отеле, оплаченном устроителями гонки. Может, это поможет Евгению и Саше набрать потерянные в Северном море килограммы. По утрам и поздно вечером получасовая пешая прогулка по трассе отель — гребной клуб.
Гонки проходили 25 сентября, в субботу. Утром в отель заехал Чарлз Брукс и повез нас в Ричмонд, где в 11.00 должен был состояться старт.
Под неутихающим дождем наблюдаем, как Евгений, Саша и наши клубные друзья Питер Кинг и Доминик Капреч занимают места в «МАХ-4»; на носу — флюгарка с гоночным номером 89 (всего участников-лодок 196). Мачта украшена британским флагом, на кормовом флагштоке — российский триколор. Лодка наша одна из тяжелых, и гандикап в 49 минут явно маловат. С Чарлзом отправляемся к месту финиша, напротив Гринвича к стоящей на приколе «Катти Сарк». По дороге звоню Робину Нокс-Джонстону с просьбой после финиша стать в доке св.Катерины перед окончательным выходом из Лондона. Наша лодка финиширует в 14.00, что совсем неплохо — мы в четвертой десятке.
Последний день в Лондоне для экипажа «МАХ-4». Еще вчера я снял заказ на самолет Лондон — Москва для Саши, заказанный по просьбе Евгения в самый пик их противостояния. «Авось образуется, до Кадиса, надеюсь, погребем вместе», — сказал он мне напоследок. Раскрылись ворота крошечного шлюза в доке, и лодка вышла в воды Темзы в самый пик прилива. 29 сентября, в 15.30 по Гринвичу, я прощался с Женей и Сашей, не подозревая, что друга своего я вижу в последний раз...
Адская пустыня
Н а базаре большого и грустного города Хотан путешественники тщетно пытались найти следы тех караванов, которые уходили из Каракорума, пересекали Такла-Макан и останавливались в этом городе — в ту пору он кишел торговцами. Хотан, нефритовый город, был важной точкой Великого шелкового пути. С тех времен уйгуры не забывают о гостеприимстве. Именно они сопровождают теперь экспедицию.
Самая настоящая армада покидает Хотан: два больших грузовика на шести ведущих колесах, два вездехода и один джип связи. Позади остаются плантации, фруктовые сады и огороды. Первые дюны появляются через два часа пути. Каждый переход через высохшее русло реки Хотан — настоящее испытание для автомобилей. Уходит много времени на то, чтобы вытащить их из зыбучих песков.
Первый бивак. Подходят уйгурские погонщики с караваном. Теперь верблюды понесут драгоценный груз — продукты и бутылки с водой. Верблюды останавливаются у края последней лужи, дальше — пески Такла-Макан.
Если бы их спросили — почему они выбрали эту пустыню, путешественники, вероятно, ответили бы так: несколько веков Такла-Макан не знала человека. Нет документов, никаких фотографий, опасная репутация... Последнее кажется им особенно заманчивым. В йеменском карван-сарае Жак Ланцманн читал своим спутникам строки из книги Петера Хопкина: «Внезапно небо омрачается и немного погодя обрушивается на караван. Огромные массы песка, перемешанного с камнями, кружатся вихрем и падают на людей и животных. Темнота сгущается, и странные звуки, вызванные столкновением различных предметов, сливаются с завыванием бури. Все это напоминает адские видения...» Но Такла-Макан уже полностью занимает воображение путешественников. Жак Ланцманн убеждает спутников хотя бы купить противогазы и очки сварщика... Организация экспедиции далась тяжело. Китайские власти отнеслись к идее путешествия неодобрительно: как организовать помощь в этом потерянном краю? Для многих китайцев — это пустыня, «внушающая ужас, чистилище, которым пугают непослушных детей». Чтобы победить их сопротивление, потребовалось два года тесных переговоров, а также помощь фирм «Фуджи» и «Вольвик» в размере восьмидесяти тысяч долларов.
В Урумчи, столице Синьцзян-Уйгурского автономного района, именитые люди провинции и руководители Китайской Горной Ассоциации принимали путешественников как официальных лиц. Здесь они участвовали в настоящих международных переговорах. Хозяева, неизменно предупредительные, представили им господина Алипа, «специалиста» по Такла-Макану.
... Им говорят, что однажды он пересек пустыню, следуя по руслу реки Хотан, и теперь будет гидом экспедиции. Французы недоумевают: заехать в такую даль, потратить столько средств, чтобы пройтись по какому-то иссохшему руслу! Они отстаивают свой план перехода, но победа вовсе не означает благополучного разрешения всех проблем: под предлогом внесения организационных изменений китайцы требуют прибавки в пять тысяч долларов.
Жак вне себя. Ксавье, который говорит по-китайски, — гневный рупор экспедиции. Резиденция районного руководства, разглагольствования, закулисные угрозы — все ни к чему. Французам остается одно — сесть в двухмоторный Ил, который доставит их в Хотан. Переход через необъятные просторы дюн, над которыми они пролетают, едва ли в дальнейшем покажется им более сложным, чем прошедшие переговоры.
В Хотане наводящие на размышления рисованные плакаты предупреждают об эпидемии, которая ходит по округе. Возможно, это — вирусный гепатит или холера. Путешественников помещают в гостиницу-госпиталь, и постоянно носящиеся машины «скорой помощи» отнюдь не способствуют их успокоению.
В устах китайцев «до свидания» звучит как «прощайте»...
«Первая ночь под звездами Такла-Макана, — записывает Мишель Драпье в дневнике. — Зу, наш офицер связи, устанавливает полевую рацию. «Дон жа, дон жа». Отныне мы будем слышать эти позывные в течение многих вечеров.
Лиан, китайский фотограф, который собирался непременно сопровождать нас, заболел. Ксавье ставит диагноз — солнечный удар, и один из наших погонщиков отвозит обратно в Хотан. Ожидая его возвращения, мы проводим следующий день, испытывая на песке лыжи. Не очень убедительно. В противоположность Сахаре песок Такла-Макана обладает весьма большим сцеплением и не облегчает спуск с дюн. Лыжи эффективны лишь при подъеме, но в этом ли цель приспособления?
В полдень на солнце температура достигает 52 градусов. Мы обедаем под натянутым между двумя дюнами холстом. По мере продвижения в глубь пустыни они становятся все более высокими. Иногда, поднявшись на дюну, замечаем вершины Тянь-Шаня, которые находятся в более чем восьмистах километрах отсюда.
Жара становится удушливой, мы порой увязаем по колено в обжигающем песке...
Единодушно решаем, что Эрве самый способный из нас, чтобы прокладывать курс. Мы же втроем меняемся и поочередно идем впереди разведчиками, служа своего рода точкой отсчета. Нерисковая работенка? Увидите... На третий день я ускоряю шаг, придерживаясь в качестве ориентира «мышки с остренькими ушами» — маленького едва заметного кургана, возвышающегося над зарослями гребенщика. Я огибаю дюны, ориентируясь с помощью компаса в своих часах. Через полтора часа ходьбы мне кажется, что я достиг своей точки отсчета. Полбутылки «Вольвика», две плитки «Нэсле» — и снова погружаюсь в наслаждение пейзажем. И думаю только о фотографиях: первых видах Такла-Макана.
Час ожидания. По-прежнему никого на горизонте. Меня начинает охватывать беспокойство. Глядя в бинокль, отыскиваю следы каравана. Наконец замечаю Ксавье и Эрве далеко на северо-востоке — крошечные черные точки на охровой дюне. Поднимается ветер, и я, более не отрываясь, слежу за ними в бинокль. Где же прошел караван? Неожиданно два силуэта исчезают. Секунда паники. Я возвращаюсь бегом. Мои следы уже почти уничтожены ветром. На вершине одной из дюн замечаю группу, идущую к северу. Не слишком ли к северу? Бегу как сумасшедший. Найти их, немедленно. Мне нужен еще час бега, чтобы наконец настигнуть товарищей. Мой утренний пыл заставил меня сильно отклониться на юг. «Мышка с остренькими ушами» была другой мышкой. Хороший урок: отныне мы идем, не теряя из виду друг друга, и ориентируемся на голоса».
... Дюны, одни дюны, охрово-красные, бледно-желтые. На протяжении многих дней пейзаж остается неизменным. Каждое утро путники вглядываются в пустыню, чтобы обнаружить хоть какой-нибудь след, ориентир, жизнь. Ничего. Караван — это единственное, за что цепляется взгляд.
Вечером путешественники собирают хворост, кустики гребенщика, чтобы развести неожиданный в этом месте костер. Лица трех уйгурских погонщиков оживают в отблесках пламени. На каждом привале Дао Лятэй рассказывает, прибегая к выразительной жестикуляции, местные истории. Никогда он не согласится с тем, что путники не понимают его языка, и беседы по-уйгурски продолжаются до самого конца путешествия...
У каждого из экспедиции свой круг занятий, привычки усваиваются мгновенно. Один протирает замшей подъемное устройство палатки, другой заполняет дневник... Жак тщательно следит за своим туалетом. Эрве постоянно роется в бочонке в поисках чего-нибудь вкусненького. В первые вечера Жак ошарашивает всех своей туристической неприспособленностью: он не умеет ставить палатку. Однако в силу необходимости быстро осваивает это нехитрое дело и впервые в жизни начинает играть в бойскаута — вплоть до прокладывания маршрута с помощью компаса. Трое его попутчиков, до этого слепо веривших в правильность курса, теперь начинают испытывать серьезные сомнения.
В один из вечеров Абдула, самый старый из погонщиков, обращается к Аллаху и читает молитвы, повернувшись, на удивление всех, к северо-западу.
«Дао Лятэй, — записывает в дневнике Мишель Драпье, — прибегая к выразительной мимике, объясняет, что если мы продолжим движение на восток, то пойдем к смерти. Они хотят повернуть на юг; как сложно заставить их понять, что так нам придется пройти лишних двести километров... Моральный дух каравана опускается до предела. Каждый вечер мы разбиваем лагерь, ощущая, что приближается конец света, и сами начинаем сомневаться в нашем направлении. Сколько километров мы проходим каждый день? Не отклонились ли слишком на юг?
Жировые горбы верблюдов, опустошенные, увядшие, жалко свешиваются на бока. Несколько раз в поисках воды мы разрываем песок. На глубине трех метров появляется горькая жижа. Погонщики используют ее, чтобы приготовить фрикадельки. Проголодавшийся Жак проглатывает одну и находит ее вкусной... Но когда Эрве сообщает, что он пробовал пищу, предназначенную для верблюдов, Жаку начинает казаться, что он чувствует разом симптомы всех болезней.
Ночью бушует буря, хороня под песком палатки, оборудование и продукты. Мы приступаем к нашим последним запасам. Осталось по пол-литра пресной воды на человека. В одиннадцать часов трогаемся: Жак достает противогаз и свои знаменитые очки сварщика...
Под нашими ногами развалины городов, поглощенных песком. Освещение — восхитительное. Волнующий момент — замечаем первую рощицу тугайных тополей. Даже изнуренные верблюды ускоряют шаг. Останавливаемся на холме, чтобы подождать караван.
«Эй, идите сюда...» — Жак удалился, и голос раздается в тишине. Его крики только усиливают напряжение. Не оказался ли он в опасной ситуации? Мы торопимся на помощь, чтобы, в свою очередь, открыть причину его возбуждения — хижину из самана! В ней обитает семья уйгуров, единственная в радиусе многих километров...»
Короткий отдых, и путь продолжается. Ветер поднимает песок с дюн так, будто это снег на горном хребте. Становится холодно, переход от знойного лета к сырой зиме кажется слишком резким. Абдула заболел дизентерией, Жак волочит поврежденную ногу, Зу, офицер связи, оставил свое место переводчику Дю.
«В один из дней, прогуливаясь по холмам, — пишет Мишель Драпье, — я обнаруживаю участок песчаной земли. Заинтересовавшись, немного разрываю ее острием лыжной палки: появляются осколки глиняной посуды. Уйгурские погонщики говорят, что уже видели подобное. Обшаривая округу, нахожу также обломки кости и дерева, которые выступают на поверхность.
Мы надолго остаемся здесь, и вечером, в лагере, расположенном в маленькой впадине, которая защищает нас от ветров, обсуждаем с жаром это открытие.
Мельчайшие частички песка кружатся в свете костра. Поздней ночью мне кажется, что я задыхаюсь. Выхожу из палатки, и мой лобовой фонарь заставляет светиться тысячи звезд. Шуршит, дышит песок. Не задохнемся ли мы от этого движущегося потока? Разбуженный Ксавье ободряет меня и рассеивает мой страх».
Путешествие близится к концу — уже видна вершина Мазар Таг. Экспедиция достигает последней дюны как раз к тому времени, когда ивы, березы, вязы и .тополя обретают осенние цвета. Последний бивак они разбивают в разрушенной башне, на вершине утеса. Это дозорное сооружение, построенное в великую эпоху Шелкового пути, — вещественное доказательство, что этот путь шел через самое сердце пустыни.
«Мы покидаем пустыню с сожалением. Это — окончание какого-то важного этапа, нашей молчаливой дружбы, нашего сотрудничества, общения с уйгурскими спутниками, прощание с поглощенными песком развалинами и этим бесконечным горизонтом, за которым открывается другой, в точности похожий на него...»
Глобус
Океан, бамбук, бессмертие
В третьем веке до нашей эры поиски ликсира жизни не на шутку занимали сильных мира сего. Одержим был жаждой бессмертия и некий китайский император, для чего и снаряжал в экспедиции морехода Су Фу. Из второго своего плавания Су Фу не вернулся.
В 93-м году двадцатого века нашей эры мореход Тим Северин с командой из четырех отважных спутников сделал попытку повторить путь древних через Тихий океан.
«Я сомневался в бытовавшем среди ученых мнении, что древние мореходы могли на парусных плотах пересекать Тихий, пока не ознакомился с работами кембриджского историка Джозефа Нидхэма», — сообщил Тим Северин. Исследователь убедил морехода в том, что парусный плот — наиболее приемлемое судно для такого плавания: и в наши дни подобные плавсредства существуют во Вьетнаме. Так был сооружен бамбуковый трехмачтовый плот длиной в шестьдесят футов (около восемнадцати метров), оснащенный хлопчатобумажными парусами и такелажем из ротанговых лиан.
Они отплыли из Гонконга и отдались течению, несшему плот мимо японских берегов. Спустя 75 дней штормы измочалили ротанговые снасти. Команде пришлось менять их на ходу, в открытом океане. Но гниль поражала все новые участки снастей, бамбуковые стволы стали расходиться, плот терял плавучесть. На 104-й день плавания Тиму Северину пришлось обратиться к Береговой службе США. Оттуда передали сигнал с координатами плота на ближайшее судно. Контейнеровоз «Калифорния Гэлэкси», принадлежащий японскому судовладельцу, пришел на помощь и снял команду Северина. Они покинули плот всего в сотне миль от берегов Америки, провожая взглядами плавсредство, дрейфующее по воле волн.
Теперь Тим Северин уверен, что плавания древних через Тихий были вполне осуществимы.
Что касается поисков бессмертия, то древний мореход Су Фу его обрел: плот носил его имя.
Неутомимый Воган
Мы еще помним недавний трансантарктический переход на собачьих упряжках группы ученых из разных стран. Участник этого перехода Виктор Боярский рассказывал о нем на страницах «Вокруг света» (№1-3/91) в очерках «Семь месяцев бесконечности...». Похоже, это было одно из последних путешествий на собаках по ледяному континенту. Если не последнее.
«Собаки не должны ввозиться на земли и льды Антарктиды, и постепенно к 1 апреля 1994 года они должны быть вывезены» — такие колючие слова включены в текст нового соглашения по Антарктиде. Конечно, время и техника сделали присутствие ездовых собак в экспедициях лишними. Только Великобритания, Аргентина и Австралия еще содержат питомники на своих научных станциях. Настоящий запрет возник из опасений распространения собачьей чумки на тюленей Антарктики. К сожалению, уже получены доказательства того, что тюлени — морской леопард и тюлень-крабоед — стали носителями вируса этой болезни.
Возможно, вскоре состоится последнее путешествие на собачьих упряжках — дань добрым старым временам. Норман Воган, которому сейчас под 90, участвовал еще в экспедиции адмирала Р.Бэрда в 1928-1930 годы. Он обеспечивал и работу первых собачьих упряжек американцев в Антарктиде. Но его не оставляет надежда еще раз пробежаться по ледяному континенту. Норман думает совершить подъем на собачьей упряжке на гору Воган (высота 3090 м), носящую его имя. Однако для этого ему необходимо получить специальное разрешение. Кроме того, Воган готовит 1000-мильный пробег на собачьих упряжках, которые повезут приборы для измерений уровня загрязнения воздуха. Как страстный поклонник авиации, Воган недавно побывал в Гренландии, где участвовал в работе группы энтузиастов, которая извлекла из толщи льда, с глубины 75 метров, один из двух бомбардировщиков, погибших во время второй мировой войны.
И снова вокруг света
Проезжающие в тот солнечный майский день по Минскому шоссе были немало удивлены видом огромного навьюченного мотоцикла, спешившего к Москве. Но мир тесен — и вот мы беседуем с водителем. Невысокий, крепкого сложения и полный оптимизма швейцарец Бруно Блум. Ему 29 лет, и по профессии он лесничий, а в душе — мототурист. Изъездил Европу, провел на колесах восемь месяцев в Африке. Теперь, как он считает, настало время исполнить мечту детства — совершить в одиночку кругосветное путешествие. Маршрут прорабатывался долго и скрупулезно, ведь Бруно предстоит провести в пути целых два года. Спрашиваем — почему так долго? Бруно поясняет, что подобный пробег стоит не дешево, и, хотя он нашел кое-каких спонсоров, обеспечивших его снаряжением и продавших новую «Ямаху ТТ 650» со скидкой, все основные расходы — из собственного кармана. Поэтому зимой в одной из азиатских стран он рассчитывает подработать. Кроме того, Бруно по дороге фотографирует и пишет заметки для мотоциклетных журналов, в частности, для «Мото-Спорт-Швейц», внештатным корреспондентом которого является.
В Москве путешественник провел почти три недели. Несмотря на насыщенную программу по оформлению виз в Россию, Монголию и Китай, Бруно нашел время на встречи: побывал на трехдневном слете мотоциклистов и, конечно, в редакции «Вокруг света». С подаренным ему значком старейшего журнала путешествий Бруно и отправился дальше, вокруг света.
По нашим сведениям, швейцарец уже достиг Западной Сибири, где в сопровождении барнаульской группы мототуристов совершил выезд в Горный Алтай. Дальше его путь лежит к Байкалу, потом в Кяхту, к границе России. Счастливого пути!
Открой тайну, золотое личико
Имя ее неизвестно. Пока. Мы уже о ней многое знаем. Она прожила всего двадцать лет, когда отошла в мир иной. Набальзамированное тело обернули тончайшими льняными лентами и обвили гирляндами. Позолоченная маска — глаза из стекла, брови — полоски ляпис-лазури — закрыла голову и плечи. На груди — пластина с сюжетами из Книги Мертвых. Мумию женщины возложили на ложе из цветов, помещенное в тяжелом деревянном гробу. В ногах ее упокоилась мумия младенца. Их укрыли в скальной усыпальнице Фаюмского оазиса, что в Западной Египетской пустыне.
Там они и пребывали, пока, две с лишним тысячи лет спустя, гробницу не открыл археолог Уилфред Григгз из университета Бригэм Янг.
Судя по иероглифическим надписям, здесь погребена дочь главного жреца; радиоуглеродный метод позволил датировать захоронение 220 годом до нашей эры. К тому времени религиозные верования Египта подверглись влиянию культур Средиземноморья. Но надписи и рисунки на маске, грудной пластине, на гробе свидетельствуют о прочной, традиционной для древних египтян, вере в существование загробного мира, и содержат детали потусторонней жизни. Это позволяет Григгзу считать доказанным существование — в преддверии христианства — основных чисто египетских ритуалов и верований далеко за пределами долины Нила.
Последующие кропотливые анализы органических тканей позволят, как надеются исследователи, установить степень родства женщины и младенца и даже идентифицировать личность дочери жреца.
Со временем мумии займут почетное место в Египетском музее в Каире. Ведь не напрасно Уилфред Григгз «окрестил» свою находку как «наиболее сохранившееся, самое полноценное захоронение конца эпохи позднего Египта».
Затерянные в джунглях
Рольф Круше из Лейпцига и Клаус-Петер Кестнер из Дрездена, специалисты по южноамериканским лесным индейцам, недавно побывали в первобытном индейском племени, обнаруженном на берегах притока Рио-Куруати на севере бразильского штата Пара. Экспедиция, организованная страстными воздухоплавателями из Люнебурга, стала возможной благодаря специальному разрешению «Фундасан Насьонал ду Индиу» — сокращенно — Фунаи, бразильской организации, опекающей индейцев. Сама Фунаи лишь незадолго до этого вступила в контакт с маленьким — всего 170 человек — затерянным в джунглях племенем.
Люди этого племени называют себя Цое — «Люди». Как констатировали этнографы, они отличаются от других племен этого района полной наготой, более темным цветом кожи и наличием растительности на лице и теле. В нижней губе они носят деревянные колышки. Носят все — и мужчины, и женщины, и дети. Белая деревянная палочка меняется на протяжении жизни на соответствующую возрасту и может достигать 15 сантиметров в длину.
Роланд Гарбе, участник экспедиции, зубной врач по специальности, видит в губном колышке одну из причин высокой заражаемости цое, например, гриппом. Из-за того, что рты у цое постоянно полуоткрыты, они дышат больше ртом, чем носом — феномен, встречающийся среди детей, привыкших сосать большой палец. При этом нормальные очистительные и дыхательные функции носа ослабляются, и инфекция гораздо проще попадает в дыхательные пути. Когда у малышей во второй раз прорезаются зубы, им вставляют первые губные палочки. Это событие отмечается праздником посвящения. Цое пьют легкую бражку из плодов маниоки, но в таких количествах, что долго потом не могут прийти в себя.
Язык индейцев цое, очевидно, относится к языковой группе тупи, входящей в большую семью южной Амазонии. Но цое живут в дождевых лесах к северу от Амазонки, где распространены языки карибской группы. Это позволяет предположить, что предшественниками цое были индейцы апама. В XVII столетии апама вместе с аначами, единственными тупи на бразильском северном берегу, были перевезены через реку миссионерами. После того, как в 1820 году цое увидел немецкий исследователь Карл фон Мартнус, они больше чем на полтора столетия затерялись в джунглях.
Лишь в 1975 году в индейскую деревню попали геологи, но вынуждены были спасаться от цое, вооруженных как в каменном веке, на вертолете. А два следопыта из Фунаи, присланных впоследствии, были убиты.
Тайная попытка, предпринятая лингвистами-миссионерами американской Миссии новых племен, окончилась в 1988 году трагически: 45 индейцев умерли от гриппа. Чуть позже Фунаи послал к цое медицинскую сестру Раймонду Родригес да Луз... Однако первыми серьезными учеными были Круше и Кестнер.
В скором будущем немцы планируют еще одну экспедицию на Рио-Куруати. Причем будут изучаться не только культура и история цое. В рамках этого исследования вместе с бразильскими властями — предполагается подумать и об охране джунглей.
Загадка зеленого айсберга
Многие столетия полярные исследователи сталкиваются с необъяснимым феноменом — в северной части Атлантики время от времени попадаются айсберги... зеленого цвета. До недавнего времени оставалось неясным, идет ли речь об особых оптических свойствах льда, включениях ли каких-то частичек пигмента или необычном преломлении солнечного света. И вот сразу две группы исследователей подошли к разгадке непонятного явления.
Зеленый лед, по предположению Герхарда Дикмана и его коллег из Института полярных и морских исследований имени Альфреда Вегенера в Бремерхавене, образуется на нижней стороне глетчеров. Этот «шельфовый лед» подтаивает при контакте с морской водой. В пробах бурения ученые обнаружили окрашенные частички осадочных пород. Эти серые частички, смораживаясь, меняют оптические свойства льда — так появляется необычная окраска. Когда куски шельфового льда откалываются от основной массы, они переворачиваются и являют взорам свою оборотную, зеленую сторону.
Поделиться книгой: