Козни колдуна Гунналуга

В дверь постучали, потом, не дожидаясь приглашения, вошел молодой высокий и статный воин, вежливо поклонился и колдуну, и Торольфу.

— Ты звал? — спросил у Гунналуга.

— Да, Этельверд, звал. Ты, кажется, знаешь славянский язык?

— Хорошо знаю. Почти свободно.

— Прекрасно. Ты готов выступить в поход? — Гунналуг сразу перешел к делу.

— Далеко?

— Если далеко, то, стало быть, не готов? — колдун нахмурился.

— Готов.

— Возьми четыре драккара. Сколько людей найдешь?

— Людей у меня мало.

— Возьми две сотни. Четыре сотни и еще два драккара тебе даст ярл Торольф. Две сотни у него стоят здесь, две сотни приплывут вместе с драккарами…

— Когда приплывут?

— Через три часа, — сказал Торольф.

— Через три часа, — кивнул колдун. — Я покажу тебе, куда плыть и что делать. Подожди пока. Итак, Торольф, людей ты дашь.

— Конечно.

— Тогда поторопись отправить их быстрее. И отправляй на второе дело, о котором мы говорили, своих берсерков. Следует совмещать одно с другим. Мало ли, что-то не получится. Необходимо подстраховаться. Распорядись побыстрее, человека пошли с приказом и возвращайся. Обдумаем ситуацию вместе.

— Иду. Но я еще кое-что придумал, — Одноглазый криво улыбнулся.

— Что?

— Если мальчишка все же доберется до дома и смерть Ансгара свяжут с моим именем, я буду чувствовать себя на собрании неуютно. Все-таки я человек совестливый. Если бы убить его на поединке, тогда другое дело. Но в собственном доме — это уже дело разбойников. Вот я и думаю, пусть на дварфов падет вся вина. Сделать такое не сложно. И даже нескольких женщин-дварфов оставить там же. Пусть это будет подтверждением. Они, дескать, не знали о возвращении хозяина, считали его погибшим и решили ограбить поместье. Создать подходящий антураж не трудно.

— Да, это ты придумал хорошо, — согласился колдун. — Спеши. Время не ждет. Каждый час дорог как никогда.

Торольф, не сообразив, что его выпроваживают из комнаты, заспешил, на ходу обдумывая тонкости грязного дела. Он умел придумывать такие тонкости, как и сами грязные дела. А не уважающие никакие законы берсерки будут ему лучшими помощниками.

А Гунналуг тем временем повернулся к молодому ярлу.

— Этельверд, у тебя задание будет не простым. Даже, я сказал бы, весьма тонким. Но я на тебя надеюсь.

— Я готов.

— Ты знаешь тот большой фьорд, где все драккары останавливаются на ночь перед последним днем плавания в Ослофьорд?

— С полуденной стороны?

— Да.

— Конечно, знаю. Сам там много раз останавливался.

— За сколько сумеешь туда добраться?

— К вечеру буду там…

— Тогда слушай меня внимательно, но потом не слушай, что я буду говорить тебе при ярле Торольфе, если он еще застанет тебя здесь. Задача у тебя особая. В данном случае ты должен помочь в первую очередь своему Дому, а не соседу. Но воспользовавшись при этом силами соседа. Хорошо понимаешь, о чем я говорю?

— Конечно. Я сделаю, что ты скажешь…

— Ты запрешь выход из фьорда своими шестью драккарами и поставишь славянам условия, на которые у них не будет причин не согласиться. Получишь с них то, что нужно, и сразу отправишь это ко мне в башню. Я буду ждать твоего возвращения в своей башне. В бой со славянами лучше не вступать и не рисковать грузом. Пусть Торольф расправляется с Ансгаром с помощью дварфов…

— Я понял. Что за груз я должен буду привезти?

— Маленького человечка. Вот такого роста… — Гунналуг показал.

— Ребенок?

— Обычно дети такого роста еще не носят большие бороды и не бывают такими волосатыми. Это взрослый человечек. Зовут его Извеча. Уродец такой… Но получить его требуется обязательно вместе с его мешком…

— Я понял…

— И сразу, под парусом и под веслами, в максимальном темпе, в путь — потом гнать лошадей… Груз ко мне в башню. Если что-то случится с самим Извечей — это не самая большая беда. Главное, его мешок.

— Я понял.

— Иди…

Как раз вернулся Торольф и посторонился, чтобы пропустить торопящегося молодого ярла в дверной проем.

— Я отдал распоряжения, — сказал Одноглазый.

— Хорошо.

— Только не пойму, почему ты не воспользуешься своими магическими силами и посылаешь войско. Разве не можешь вызвать хорошую бурю?..

Колдун вздохнул и прошептал, жалуясь:

— Потому что магических сил не осталось. Я никак не могу подпитаться. Я уже почти никто. Я простой человек, как ты. Мне мешает кто-то, кто все мои силы забрал. Только ты, Торольф, никому об этом не говори. На собрании бондов я буду выглядеть хорошо, и меня будут бояться. Только одним их страхом я смогу тебе помочь…

Глава 6

В Саамский залив ладьи вышли при встречно-боковом ветре, но ветер этот был не настолько сильным, чтобы остановить движение. Лодки даже на веслах шли ходко, и вои время от времени сменяли гребцов, давая тем отдохнуть. Погода была хмурой, солнце выглядывало только изредка на восходе и на закате, но дождя не было, и, кажется, ничто его не предвещало. И такая погода сопутствовала мореплавателям еще пару дней. За эти дни, стараясь сохранить набранную скорость движения, только дважды останавливались у саамских берегов, заранее осмотрев с моря место и убедившись, что ни жильем, ни дымом поблизости не пахнет. Потом, обогнув мыс, за ночь при случайно пойманном попутном ветре пересекли поперек еще один большой залив, сложное скандинавское имя которого назвал Ансгар, но это имя никто из славян не смог правильно повторить, и потому предпочли его не запоминать, и оказались у свейских берегов. Но, по совету опытного сотника Большаки, к берегу не приближались. И долго шли морем на веслах, и парус в полное отсутствие ветра не ставили, и только дважды останавливали на небольших островах, поднимая переполох среди местных рыбаков, но в контакт, даже дружеский или обычный торгово-обменный, с ними не вступая. А потом опять потянулись долгие дни пасмурной погоды, правда, ветер стал более благосклонным к путешественникам и теперь дул в паруса плотно и устойчиво, и нагоняли упущенное время, в дополнение к ветру, с помощью весел. Даже при том, что время еще позволяло не торопиться и не доводить гребцов до изнеможения, сотник Овсень предпочитал иметь запас времени на случай, если позже случится непредвиденная задержка. И потому приказал почаще подменять гребцов воями. Воям же любая работа была в пользу, чтобы не застоялись. Конечно, время, если говорить откровенно, должно было больше волновать Ансгара, которому требовалось вовремя вернуться, чтобы не пришлось потом отвоевывать свой титул силой. Но и самим славянам задержка тоже казалась рисковой, потому что они не знали, когда разбойники сумеют продать своих пленников, и боялись опоздать. Ловить в море суда работорговцев — занятие не слишком верное и не менее опасное, чем путешествие в урманские земли во главе с урманским конунгом. Но опасность была не только в конце путешествия. Она могла подойти вплотную в любой момент длительного плавания.

— Самые опасные воды… — на очередной стоянке, совершенной уже на берегу, сказал Большака. — Здесь даны часто гуляют. И эсты — эти разбойники еще худшие, любят представиться друзьями, а потом пускают стрелу в спину за любую мелочь, которую могут украсть. Но у эстов лодки маловаты, чтобы с нами тягаться. Мы их попросту тараном перетопим, и они это понимают. Потому эстов опасаться нужно только на берегу. А на воде опасаться стоит только данов. Однако я сразу вперед переплываю. Они мою ладью знают. Друзья мы старые, много я данов перетопил. Не полезут… Не рискнут…

За следующие несколько дней чьи-то драккары, в разном количестве, четырежды оказывались на курсе четырех ладей, однажды встречных драккаров было даже шесть. Но, рассмотрев ладьи поближе, драккары стремительно отходили в сторону. Должно быть, ладья Большаки была узнаваема и пользовалась здесь уважением. И сотник Овсень начал подозревать, что их компаньон и старый товарищ самого Овсеня пользуется в местных водах таким авторитетом, что дикари стараются от него спастись. То есть сотник был более известным пиратом и разбойником, чем пираты и разбойники даны и эсты.

На следующей стоянке, опять совершенной на острове, где стояло только несколько рыбацких хижин, брошенных жителями, Овсень прямо спросил об этом Большаку. Руянский сотник в ответ только рассмеялся, не сказав ни «да», ни «нет». Но этот смех тоже был ответом.

Таким образом, наиболее опасные воды миновали без столкновений. И ни разу за все время морского похода остановки не были достаточно долгими, чтобы шаман Смеян смог устроить камлание у костра. Разговор о камлании заходил несколько раз, но каждый раз действие откладывалось из-за отсутствия времени или из-за опасности ситуации.

Но когда двинулись уже прямо в полуночную сторону, места даже для коротких стоянок стало выбирать еще труднее, и, останавливаясь, приходилось выставлять часовых и по суше, чтобы контролировали все подходы к временному лагерю, и на высшей точке берега, чтобы заблаговременно заметить подход чужих лодок, если такие появятся. Берега уже пошли исключительно свейские и опасные, потому что свейские вики были населены совсем не тем народом, что жил в саамских деревнях, хотя прибрежные саамы тоже не были склонны чувствовать себя жертвой и всегда были готовы дать отпор тем, кто посягнет на их добро и их свободу. Жизнь научила их, в общем-то, миролюбивых и трудолюбивых людей, защищаться отчаянно. Но саамы, по крайней мере, не проявляли собственной демонстративной агрессивности. Свейские вики вели себя иначе. Как только впереди обозначался очередной фьорд, скрывающий чей-то вик, где-то на берегу загорался костер. И это было сигналом к тому, чтобы готовился к плаванию местный драккар. Из фьорда драккар или даже два драккара, если вик был большой, увидев, что ладей слишком много, не выходил, но останавливался в проливе, загораживая путь к своему жилищу, или даже порой, уже после того, как ладьи проходили мимо, долго двигался позади параллельным курсом, провожая довольно далеко. Свеи на борту драккара бегали и прыгали, как настоящие дикари, и дразнили славян, ударяя мечами в щиты, словно приглашали на бой. Это было, конечно, глупо с их стороны, потому что любая из ладей могла бы подойти и потопить мелкий драккар. Но надо же было местным мужчинам как-то проявлять свое мужество, вот они и проявляли его, друг перед другом хвастаясь и считая хвастовство за подвиг. Воинскую доблесть свеи ценили.

А дважды, когда место для стоянки было вроде бы спокойное, приходилось срочно собираться, потому что часовые поднимали тревогу — со стороны берега в сторону лагеря шла конно-пешая рать, и шла явно не с пожеланиями доброго здравия. Однако ввязываться в стычки с береговыми жителями сотник Овсень не желал, чтобы не задерживаться, хотя некоторые из воев хотели бы и свейским викам напомнить об участи Куделькиного острога. И даже высказали сотнику свое желание.

— Тоже хотите дикарями прослыть? — прямо спросил в ответ Овсень, поймав при этом прищуренный и недовольный взгляд Ансгара.

Но сотник сказал то, что думал, и то, что было понятно его людям. Они дикарями прослыть не хотели, и потому проявлять более жесткую волю Овсеню не пришлось. Это было более важным, чем отношение конунга к оскорблению его народа. Тем более оскорблению вполне заслуженному, в чем никто не сомневался, кроме тех, кого этим обидным словом награждали.

Так, без столкновений, умело избегая любого обострения, способного помешать движению к цели, плыли дальше и дальше.

— А что, здесь городов вообще не бывает? — спросил однажды у конунга десятник Велемир.

— Есть города… То есть город… Сигтуна… Там прежде шведский конунг жил, — сообщил Ансгар. — Сейчас конунг сидит от моря далеко… А Сигтуна… Не знаю, отстроили ли его… Год назад Сигтуну даны с ваграми сожгли…[25] Но мы Сигтуну уже давно проплыли. Сам город в глубине берега стоит, на берегу озера, а озеро с Балтией соединяется проливом. Мы мимо проходили, мористее… Больше городов шведы не построили. И вообще — Швеция уже кончается… До Норвегии уже рукой достать можно… Ослофьорд тоже иногда городом называют, хотя это не такой город, к которому вы привыкли у себя. Это даже не городище Огненной Собаки. Там нет стен и башен. Рядом с Ослофьордом мой дом. До него чуть-чуть ближе. На несколько часов плавания.

Но чтобы достать до Норвегии, руку необходимо было иметь достаточно длинную, в чем ладейщики убеждались еще пару дней…

* * *

Однако, когда кажется, что долгое дело близится к завершению, судьба часто показывает, что в трудном предприятии расслабляться нельзя до самого его завершения.

Уже совсем недалеко от норвежских вод ладейщики собирались устроить большой привал, и конунг Ансгар, хорошо зная эти места по нескольким плаваниям с отцом и с дядей, сам показал фьорд, свободный от виков, где можно было бы спокойно отдохнуть.

— До Ослофьорда отсюда добираться день… До выборов осталось два дня… Можем позволить себе стоянку и прибыть на место как раз в нужный момент. И, что важно, прибудем ночью, когда нас никто не сумеет увидеть. За оставшееся время я успею собрать своих воинов и, если понадобится, воинов ярла Фраварада…

— Значит, отдыхаем… — согласился Овсень.

Пролив был узким, со множеством поворотов, но глубоким, и, убрав паруса, его легко удалось преодолеть на веслах. Единственно, кормчим пришлось смотреть внимательнее, чтобы не зацепиться бортом за скалу. Но до борта камням мешали добраться еще и весла, ломать которые тоже не хотелось. Однако все кормчие справились со своей работой и даже не сломали ни одного весла.

Все-таки помня, что это свейская земля, сотник Овсень выставил со всех сторон часовых, и даже дальний пост не забыл выставить — послал вислоусого стрельца Белуна на дальний мыс, чтобы смотрел за морем и в случае тревоги послал в лагерь поющую стрелу.

Берег фьорда был песчаным и каменным, кустов там росло много, но кустами костры не разожжешь, и потому вои ушли в сторону недалекого леса, чтобы нарубить там дров, когда поющая стрела пролетела над берегом, только одним долгим и громким голосом своим сразу возвращая дровосеков к оставленным ладьям.

Судя по времени, стрелец Белун еще не должен был до окончания мыса дойти. Разве что половину пути преодолел. Значит, что-то раньше увидел.

А уже вскоре это же увидели и остальные — раньше, чем Белун вернулся, в пролив вошли, плотно перегородив его двумя рядами, шесть драккаров, но во внутренний залив не двинулись, остановившись в самом широком месте, практически борт к борту, и заняв весь пролив почти от берега до берега. На мачте каждого из пяти драккаров был вывешен красный щит, только у правого крайнего в переднем ряду, к удивлению и непониманию ладейщиков, щит был вывешен белый.

— У них там что, внутренние разногласия? — спросил сотник Овсень окружающих, не надеясь, впрочем, получить ответ. — Или на правом драккаре щит перепутали? Ослепли…

— Перепились украденного вина… — предположил Велемир. — Свеи головой слабоваты, от вина, меда и местного пива, когда все перемешивается, она у них кругами гулять начинает. Мне так один знакомый словенин говаривал.

Шутить можно было еще долго, но шесть драккаров все же представляли реальную и немалую силу, особенно если кроме гребцов за бортами притаились и вои, а на это было очень похоже, если судить по низкой посадке лодок. Но уйти четырем славянским ладьям было уже некуда, и бой предстояло принять, поскольку красные щиты однозначно говорили о желании шведов настоять на кардинальном решении вопроса первенства.

Поспешно прибежал Ансгар, первоначально ушедший с воями в лес, чтобы показать, где лучше рубить дрова, поскольку он уже бывал в этом фьорде и даже ходил здесь за дровами.

— Один драккар просится на переговоры. Он ждет, когда мы белый щит выставим…

— Я не обязан для всех свеев возить разноцветные щиты[26], — отчего-то упрямо и с раздражением ответил Овсень. — Красных у меня хватает, но нет ни одного белого. И не думаю, чтобы кто-то из моих воев согласился перекрасить собственный щит.

Должно быть, Овсень сердился на Ансгара, потому что по его совету они забрались в эту ловушку, из которой выбраться теперь трудно.

— Они будут ждать, — сказал конунг почти примирительно.

— Пусть ждут, — совершенно не проявляя беспокойства, сказал невозмутимый сотник Большака. — Они воюют по своим правилам, что ими же и придуманы. А мы воюем по своим, которые придумали наши предки. И мы дождемся нашего часового. Он уже идет. Пусть расскажет, что успел рассмотреть. Ему сверху видно было лучше, чем нам. Может, придется атаковать без переговоров. Самим. А то мои вои засиделись до того, что чесаться начали. Да и добыча на этих драккарах может быть не хуже, чем на трех прошлых. Еще хотя бы два сундука с серебром нам очень не помешали бы. А что — на трех был один сундук, на шести может оказаться целых два. Я даже готов поделиться с другими ладьями добычей, если захвачу ее сам.

Большака, хотя говорил серьезным тоном, явно дурачился перед обязательной, как ему казалось, схваткой, и таким образом поддерживал и себя и других, у кого дух был не такой воинственный. Вообще Большака предпочитал жить легко, чтобы и с жизнью так же легко расстаться, не считая ее чем-то достойным сожаления. По крайней мере, многие его разговоры и поступки говорили именно об этом.

Вислоусый Белун прибежал, запыхавшись от прыгания с камня на камень.

— На каждом «драконе» не меньше сотни воев… — сообщил сразу. — Чувствуют себя хозяевами. Ни в чем не сомневаются. Готовятся к бою. Вернее, прибыли уже готовыми. Я не видел, чтобы снаряжались. Но все гребцы в доспехах и при оружии.

— А пусть готовятся, — засмеялся Большака. — И мы уже почти готовы. Мечи при себе, доспехи надеть — дело быстрое, свеи и доплыть до нас не успеют.

— Готовиться к бою! — приказал Овсень. — Всем готовиться… Живан!

Десятник вышел из-за спины.

— Берешь четыре десятка при луках. Девятерых стрельцов, со мной только Велемир остается… Стрел побольше. Занимаешь скалу, чтобы сверху их расстреливать. Как только будете готовы, посылай поющую стрелу. А мы пока подумаем, как дальше себя вести. Без нашего сигнала атаку не начинай. Только если свеи высадиться захотят, чтобы нас берегом обойти, позицию им не уступай.

— Я понял, — сказал Живан.

— Драккары тоже на месте стоять не будут, — возразил Ансгар. — Мы так силы распылим, а они сюда приплывут.

Овсень на возражение внимания не обратил, но к сведению принял. И сразу появилось решение вопроса, позволяющее выиграть время:

— Конунг… Набрось на щит белое полотнище. Кормчий тебе парусину даст. Выставь щит. Пусть начинают переговоры.

Ансгар, несмотря на то, что рядом со своими землями он сам хотел бы командовать и думал, что имеет на это право, все же подчинился, поскольку его люди здесь ограничивались только кормчим Титмаром. Но этот кормчий даже драккара не имел, и потому конунг вместе с Валдаем быстро соорудил подобие белого щита, который тут же выставили на корму ладьи, приподняв на двух копьях. Поднимать щит на мачту не стали. Ну да моряки народ глазастый. И так должны были увидеть. Тем более с места стоянки драккаров щит смотрелся на фоне черных скал ясно и отчетливо.

Почти сразу после этого действия драккар с белым щитом на мачте медленно двинулся вперед. Остальные так и стояли, перекрывая пролив. И было в этом стоянии что-то основательно крепкое, словно сами драккары были каменными, как окружающие их скалы.

Вои славянских ладей вооружались и снаряжались быстро. Быстрее всех подготовился и выступил с четырьмя десятками лучных воев и девятерыми стрельцами из десятка Велемира десятник Живан. И сразу скрылся среди скал, чтобы его не смогли увидеть с драккаров. Живан даже предпочел сделать небольшой круг, чем открыть противнику свой маневр.

Овсень с Ансгаром и увязавшийся за ними пес Огнеглаз вышли на песчаный берег чуть в стороне от ладей, борта которых заняли вои с поднятыми луками, чтобы обезопасить своих предводителей во время переговоров. Сотник Большака даже посадил всех своих бойцов и гребцов в ладью и оттолкнулся от берега, чтобы при необходимости перекрыть путь отступления свейскому драккару, если свеи задумали предательство, что вообще-то было вполне в их духе.

Драккар приближался.

— Я как чувствовал… — тихо сказал Ансгар.

— Что ты чувствовал? — спросил Овсень.

— Щиты на носу. Символика Дома Синего Ворона. Синий ворон на снежном поле.

— У тебя глаз острый. Я пока не вижу, но твоему глазу верю. Надо полагать, они запросят твоей выдачи.