Козни колдуна Гунналуга

Но Гунналуг быстро овладел собой, чувствуя, как от возбуждения раскрываются его внутренние «колодцы» и он опять теряет силы. Нет, такого допустить никак нельзя, нельзя оставлять скрижаль в руках этого недочеловечка. Только кто он такой — маленький уродец? Как найти его? Как дотянуться до него? Какое отношение он имеет к Ансгару, к длиннорукому сотнику Овсеню? К Ансгару, скорее всего, никакого. А к сотнику, к Всеведе — да. Этот уродец — существо из их дома, хотя непонятно, что он там делал. Наверное, русы, как и знатные скандинавы порой, держали у себя для развлечения карликов. На всякий случай следовало выяснить какие-то детали, которые выяснить можно, только действовать следует хитростью.

Гунналуг трижды позвонил в колокольчик, приглашая к себе стражника. Тот явился быстро, поскольку и весь Дом Синего Ворона не слишком большой, хотя и имеет в одной своей половине два этажа. Этого стражника Гунналуг хорошо знал на протяжении нескольких десятков лет и даже брал его с собой в свою башню, куда не каждого пускал. Немолодой человек, многократно проверенный и надежный. Позволяющий порой себе вольности в общении с ярлами, но не болтун и на сторону ничего не расскажет. На такого всегда можно положиться и быть уверенным в нем. А верность по нынешним временам становится уже редкостью. Значит, таких стражников следует ценить и беречь.

— Приведи ко мне моих пленниц. И старайся не слушать, что они говорят.

Стражник скривил страшную рожу, изображая улыбку. Но улыбка его походила на улыбку тролля, рассмешить никого не могла, лишь только напугать.

— Я вообще не понимаю уродливый язык славян, — склонил стражник голову, показывая, что понял приказание. — Таким языком могут говорить и понимать друг друга только самые последние дикари. Как только Один терпит их существование…

— Не рассуждай, распустились все без меня, — проворчал колдун, впрочем, не строго.

Стражник ушел, тяжело ступая по половицам, а Гунналуг опять замер у распахнутого окна, нюхая, как и раньше, морской бриз. Все-таки для любого скандинава запах моря и ветра является живительным родником, способным поддержать в трудные моменты. Тем же русам этого не дано, они лишены возможности плавать по морям. И пусть сидят в своих тенистых лесах, пусть нюхают свою листву и траву с цветочками, пусть слушают своих соловьев, а не парящих над волнами беспокойных, всегда кричащих чаек. И так стоял Гунналуг до тех пор, пока дверь не заскрипела. Колдун обернулся резко, желая этим движением напугать Всеведу и ее дочь, но те даже не вздрогнули. Они обе были без цепей и даже без металлических ошейников, какие приказал надеть на своих рабов Торольф Одноглазый. Гунналуг к рабам относился иначе, они для него были всегда чем-то не стоящим внимания, как насекомые, которыми полон воздух. А этих пленниц принимать за рабов он не мог, потому что внимания к себе они требовали большего, чем может потребовать обыкновенный раб.

— Ты еще не образумилась, глупая женщина? — спросил колдун, одновременно знаком приказывая стражнику выйти из комнаты.

Женщина совсем его не боялась, как, кажется, и ее дочь. Сначала Гунналуг удивлялся этому, поскольку привык к положению, когда приводит всех окружающих, в том числе и суровых ярлов, в трепет. Но потом понял, что женщина эта — достойный соперник, сама осознает свою силу и потому не боится. Точно так же и дочь ее знает силу матери и потому видит в колдуне только врага, с которым следует бороться, и не более. А борьбы они, видимо, не боятся. Характером обе крепкие. Тем не менее из-за отсутствия страха в их глазах Гунналуг сам чувствовал себя неуверенно, но показывать этого, естественно, не желал. А неуверенность для колдуна страшна даже тогда, когда ее никто со стороны не замечает. Неуверенность не только лишает сил, она лишает точности во всех действиях и может вообще привести к трагической ошибке, когда при материализации мысли произойдет сбой, и мысль начнет действовать против самого суггестатора[22].

— Это ты, нечисть, образумиться не желаешь, — с достоинством, хотя и устало, ответила Всеведа. — Я тебе все сказала и не понимаю, чего ты хочешь от меня. Ты плохой колдун, если не можешь такой простой вещи прочитать в прошлом. Книга сгорела безвозвратно. Все, что от нее осталось, хранится только в памяти людей, которым я что-то оттуда читала, но людей добрых, которые не пожелают поделиться с тобой знаниями, как я не желаю делиться ими с тобой. И никогда, как я чувствую, эта книга не окажется в твоих руках. Этого боги не допустят, и не допустят ушедшие на небеса мудрецы, что саму книгу писали. Они с небес смотрят и всегда знают, кому нельзя книгу давать ни при каких обстоятельствах. Именно потому она сгорела…

— Мне, конечно, интересно тебя послушать. Но я знаю, что ты говоришь неправду. Даже относительно своих знаний. Если бы у тебя были такие знания, которыми ты могла бы поделиться со мной, а не со своими добрыми людьми, ты давно сняла бы печать Апполония и освободилась от сети и от меня. Но знаний твоих не хватает, потому что из книги ты взяла только самое ненужное в жизни. Ты ни на что не способна.

— Ты глуп, колдун… Ты просто глуп… Я взяла ее созидающую и помогающую силу, — ответила Всеведа. — А это самое главное в седьмой скрижали. Но тебе при твоей глупости трудно это понять, и именно поэтому книга не дается в руки тебе и тебе подобным. Она не создана для разрушителей и всегда будет противиться им. В этом заклинание седьмой скрижали, и тебе следовало бы это знать. Кстати, Апполоний был одним из тех, кто писал эту книгу. И тебе ли бороться с его заклинаниями! Выполняя заклинание, мудрецы Туле не отдали седьмую скрижаль темнолицым колдунам, когда изгоняли их с родной земли. Неужели ты думаешь, что силой можно побороть заклинание? Ты глуп, колдун… Ты попросту глуп и безграмотен.

Его никогда и никто так не оскорблял. Попробовал бы кто-нибудь раньше сказать Гунналугу такие слова. Но на речи Всеведы он отвечал только тонкогубой улыбкой, позволяя ей выговориться. Если она хамит, значит, она все еще находится в запале, она попусту тратит силы. Но силы эти не бесконечны, и она скоро начнет уставать гораздо сильнее, чем устала сейчас, и смирится. Тогда будет думать по-другому. Сначала робко позволяя себе только одну компромиссную мысль. Но одна мысль потянет за собой вторую, третью. И так она сломается, когда будет искать пути к освобождению. А пути к освобождению могут идти только через сотрудничество с Гунналугом.

— Пора бы даже тебе знать, что любая сила, даже самая добрая, все равно остается силой, следовательно, способна одинаково созидать и разрушать. Сильный медведь идет по лесу и не замечает, что ломает кусты и давит лапой насекомых. Он в хорошем настроении, он наелся меда и счастлив, и считает себя добрым. Но творит зло, того не ведая. Это обязательная сторона каждой силы. Если бы ты училась не только созидать, но и разрушать, ты была бы самым могущественным человеком на свете. А ты по женской глупости упустила такую возможность.

— Вот к этому я как раз и не стремилась никогда. Надеюсь, что и желания стремиться никогда не испытаю. И этому меня научила моя скрижаль.

Гунналугу было очень трудно понять Всеведу. Знаниями она, несомненно, обладала. Но он не понимал, как можно обладать знаниями, не пользуясь их силой. Зачем тогда тратить время на изучение скрижали! Это просто глупо!

— В том и беда твоя. Потому ты и оказалась в нынешнем своем положении. И теперь твой муж гладит по волчьей голове свою старшую дочь, будучи не в силах вернуть ее в человеческий облик. И этот тоже. Маленький такой человечек. Лохматый и бородатый, ростом чуть выше колена твоего мужа Овсеня. Он тоже ее гладит. Я не расслышал, как его зовут…

Гунналуг ловко подстроил ловушку, и Всеведа в нее попала.

— Извеча…

— Вот-вот, Извеча. Они страдают все втроем только потому, что ты не захотела изучать разрушающую силу седьмой скрижали и не смогла мне противостоять. В этом твоя очевидная слабость. Или я не прав?

— Но в этом и моя победа, потому что моя слабость не даст возможности разрушения в твои руки, а это уже многое.

Мягкие логические разговоры всегда быстро надоедали Гунналугу, надоели и в этот раз. И он уже спросил с суровым напором:

— И тебе не жалко дочь?

— Мне жалко дочь. Но она, окажись на моем месте и обладай моим пониманием ситуации, поступила бы точно так же. В этом можешь не сомневаться. И потому она все понимает и одобряет мои действия. Хотя одобрять, по сути дела, нечего, поскольку я не действую. Я не прячу скрижаль, она сгорела. Но даже если Добряна думает, что я прячу, она меня мысленно поддерживает. Моя дочь — это мое порождение и повторение мое. Добряна не захотела бы видеть седьмую скрижаль в твоих руках…

— Это тебе так кажется. А она сейчас думает иначе. Я в этом уверен. Но это все не важно. А ты, женщина, напрасно недооцениваешь мои силы. Я в самом деле сильный колдун, и потому я сумел прощупать все связующие нити, и знаю, что книга не сгорела. Я даже догадываюсь, куда ты могла спрятать ее или кому ты могла ее передать на хранение.

Всеведа молча и спокойно стояла против Гунналуга, скрестив на животе руки, и Гунналуг знал, что эта поза является тоже магической защитой, которую не каждому дано пробить. Он сам, впрочем, имея полные силы, пробил бы ее без труда, но и не видел в этом надобности, и полных сил к тому же не имел. И младшая дочь женщины, повторяя мать, стояла в такой же позе. Должно быть, по наущению Всеведы. Только спокойствия матери девчонке не хватало, и потому она смотрела на колдуна с откровенной ненавистью. Он предпочел бы, конечно, чтобы она смотрела со страхом, но…

Не дождавшись ответа, Гунналуг продолжил:

— Я все равно найду седьмую гиперборейскую скрижаль, с твоей помощью или без нее. Я способен это сделать, если уж нашел ее у тебя. Неужели ты сомневаешься?

Всеведа молчала, но молчала так, словно насмехалась над уверенностью колдуна.

— Если ты поможешь мне не потерять время, я, в благодарность, отпущу тебя с младшей дочерью и отдам заговорной нож, чтобы твоя старшая дочь вернулась в человеческий облик. Но, если ты не жалеешь своих детей, я все равно скрижаль найду, и тогда уже тебе и твоим дочерям не будет ни милости, ни пощады…

— Ищи… — устало и безнадежно вздохнула Всеведа, отказываясь от сотрудничества.

— Не хочешь, значит, помогать мне…

— Книга сгорела…

— А Извеча?..

Колдун смотрел внимательно, стараясь уловить момент, когда хотя бы взгляд Всеведы вздрогнет. Человек не всегда вздрагивает, но взгляд обязан реагировать на услышанное ушами. Но жена сотника Овсеня имела, видимо, завидное самообладание, и лишь удивление появилось в ее глазах.

— При чем здесь малыш Извеча?

Гунналуг выдержал паузу.

— А ты не знаешь, что он носит за плечами в большущем мешке? И почему он со своим мешком не расстается?

Гунналуг своего момента дождался! Он увидел искру испуга в глазах женщины. Эта искра промелькнула всего на мгновение и сразу отгорела. Но Гунналуг успел поймать ее. И этого хватило, чтобы все понять.

— Есть у него мешок. Он там все свои пожитки хранит… — попыталась Всеведа справиться с моментом, но было уже поздно.

Колдун трижды прозвенел колокольчиком. Из-за двери появился стражник.

— Уведи их. И не церемонься.

— Там, внизу… — сказал стражник. — Ярл Торольф Одноглазый приехал.

— Пусть его ко мне проводят…

* * *

До того как Торольф поднялся в комнату к колдуну, Гунналуг создал в воздухе новый магический огненный треугольник, и, всматриваясь в лицо Ансгара, пытался найти на нем другой треугольник, так называемый «треугольник смерти»[23], но увидеть, сколько ни смотрел, ничего не сумел. Это вовсе не говорило о том, что Ансгар выйдет живым из любых предстоящих ему переделок, потому что «треугольник смерти» появляется не на всех лицах, а только, как правило, у людей эмпатичных[24], тем не менее увидеть такой признак было бы хорошо.

Но следовало узнать, где Ансгар находится сейчас и успеет ли добраться до Ослофьорда вовремя. Для себя, естественно, вовремя, и совсем не вовремя для своих противников, которые с удовольствием никогда бы больше не видели мальчишку живым. Колдун начал легко дуть в центр магического огненного треугольника, отодвигая и уменьшая этим картину показанного. Он дул до тех пор, пока не увидел все четыре славянские ладьи, идущие вдоль берега, довольно мелкими, похожими на детские игрушки. И узнал берег. Места эти колдун знал хорошо, и знал, что все мореплаватели обязательно делают остановку в одном и том же достаточно удобном фьорде. Гунналуг посмотрел в треугольник внимательнее, и теперь узнал и сам фьорд, находящийся, если идти по суше, совсем недалеко от земель Дома Синего Ворона. Несомненно, ладьи там остановятся на отдых, но отдыхать долго не будут, потому что спешат. Значит, прибытия Ансгара можно ждать вскоре. И надежды Торольфа стать конунгом становятся все призрачнее. Но это в том случае, если не принимать никаких мер. А принимать меры необходимо не только Торольфу Одноглазому, но и самому Гунналугу, потому что вместе с Ансгаром к Норвегии приближается и маленький уродец Извеча со своим драгоценным мешком. Но меры Гунналуга должны носить совсем иной характер, потому что ему следует решать свою задачу в первую очередь. И лишь потом решать задачу Одноглазого, если она не пойдет вразрез с его собственными интересами. Если же пойдет, значит, Одноглазому придется забыть если не о титуле, то о помощи колдуна.

Определить количество воинов-русов, что плывут в норвежские земли, с помощью магического огненного треугольника было невозможно, и потому тратить силы даже на попытки не стоило. Магический треугольник мог бы показать, к примеру, тех, что находятся на палубе. Но славянская ладья, в отличие от скандинавского драккара, тем и славится, что на ней воины могут отдыхать под палубой, там же сидят и гребцы. А треугольник давал только внешний вид. Можно было, конечно, создавать новые треугольники для каждого закутка под палубой каждой ладьи и так добиться результата. Но что-то подсказывало Гунналугу, что силы тратить не стоит, потому что они скоро понадобятся ему, и понадобятся в большом количестве. Беспокойство за безопасность владений Дома Синего Ворона внезапно обострилось, и с этим ощущением еще предстояло работать отдельно и плотно, без помех и без присутствия посторонних людей. Но это беспокойство, как совсем недавно показал тот же магический огненный треугольник, только перспектива, хотя и не слишком отдаленная. И дело можно пока отложить, чтобы решить и дела Торольфа Одноглазого, и свои дела, по возможности совместив решения в единые действия.

Гунналуг подул в магический огненный треугольник сильнее и отодвинул изображение совсем далеко, сделав его похожим на макет береговой линии, и всмотрелся в фьорд. Да, память колдуна не подвела, фьорд имел узкий пролив, в котором легко можно запереть суда русов. И выпустить их, только поставив свои условия. Выпустить, когда Торольф будет готов к встрече. Или выпустить, когда они отдадут Извечу вместе с пресловутым мешком.

И тогда плевать на Торольфа. Он и без того основательно надоел.

Эта мысль пришла в голову колдуну в тот момент, когда он обрел уверенность в правильности своего поиска седьмой гиперборейской скрижали. А вместе с уверенностью пришло и гордое величие, которое мало интересовалось делами других…

* * *

Торольф оказался легким на помине и появился, как только Гунналуг в третий раз подумал о нем. Гунналуг обернулся и сделал рукой знак стражнику, чтобы тот вошел в комнату вместе с Одноглазым.

— Кто из ярлов сейчас свободен? Из тех, кого можно отправить в недалекий поход… — вопрос был обращен к стражнику.

— Молодой ярл Этельверд.

— Позови его ко мне.

— Он сейчас объезжает молодого жеребца. Тот никому не позволял сесть в седло. Этельверд сел и усидел. Сейчас поскакал в поле, чтобы выгнать из жеребца молодую дурь…

— Как только вернется, зови. Иди сейчас. Будешь нужен, позову.

Стражник удалился и плотно прикрыл за собой дверь.

— Выглядишь ты свежим, словно два дня спал, — сказал колдун, оглядывая Одноглазого.

— Не дали выспаться. Дел много. А ты отдохнул?

— У меня, кроме собственных дел, есть еще дела Дома Синего Ворона, да и твои дела решать необходимо.

— Мои дела, кажется, движутся в нужном направлении, — довольно сообщил Торольф. — Я посылал разведчика в один из виков Дома Конунга. Нам сказали, что там уже оплакивают Ансгара, получив известие о его смерти. Я с радостью готов присоединиться к плакальщикам и не пожалеть слез своего единственного глаза. Но это не заставит меня отказаться от желания продемонстрировать силу на собрании бондов. Кроме того, я сумел уговорить ярла Фраварада…

— Его привезли?

— Да, вскоре после моего приезда. Только успел отдать необходимые распоряжения по дому, и привезли. Шведы, твои соотечественники и мои родственники.

— Удалось уговорить Фраварада на что?

— Чтобы он выступил перед собранием бондов и подтвердил гибель Ансгара. После такого свидетельства сомнений у собрания быть не может. Я прозрачно намекнул Фравараду, что его свобода зависит от его поведения. И он стал сговорчивее. Я же не заставляю его лгать и вводить собрание в заблуждение. И ничего предосудительного в его поведении не предусматриваю. Это был хороший аргумент. Фраварад согласился…

Гунналуг почесал неровно выбритый подбородок. Этот его жест всегда говорил о несогласии и сомнении, и Торольф за время постоянного общения с колдуном успел узнать жест.

— Ты хочешь что-то сказать? — настороженно спросил Одноглазый.

— Боюсь, что твое настроение неоправданно безоблачное, тогда как следует хмуриться и думать о том, что необходимо предпринять, — голос Гунналуга не предвещал ничего хорошего. И хотя Торольф знал, что колдун с большим удовольствием напугает, чем порадуется, сам радоваться перестал.

— Ансгар жив? — сразу потемнев лицом, спросил он.

— И не просто жив. Он уже в одном дне плавания от своего дома.

Стало заметно, как занервничал Торольф. Хрустнули суставы в сильно сжатом кулаке. И желваки забегали на лице.

— И что же делать?

Гунналуг откровенно любовался ситуацией. Ему нравилось, что он так резко изменил настроение ярла и снова вынудил того обратиться к колдуну за помощью.

— Что-то необходимо сделать. Думай. Не все же я должен за тебя решать.

Гунналуг почти издевался.

— Перехватить его по пути. Это возможно?

— Возможно, но трудно. С ним славяне. Они плывут на четырех ладьях.

— Сколько славян?

— Не знаю. Думаю, никак не меньше четырех сотен.

— Что им нужно?

— Русы плывут по твою душу. Они хотят отбить у тебя своих пленников.

— Отбить пленников? На моей земле? — Торольф даже рассмеялся. — Я затопчу их копытами своих коней. И все соседи мне помогут. Мы с соседями не дружим, но чужих на свою землю пустить не пожелает никто. Глупцы! Они просто не понимают, как смертельно опасно забираться в логово зверя!

— Ты опять радуешься раньше времени. Боюсь, что твои соседи присоединятся к ним.

— Вот уж нет. Такого не бывает.

— Бывает. Потому что они идут за Ансгаром, а Ансгар, я думаю, пообещал им за помощь против тебя возврат пленников. Как только Ансгар вернется с мечом Ренгвальда в руках, его признают конунгом, и конунг будет уничтожать всех, кто противился принятию им титула. Конунг прикажет, и твои соседи вместе со славянами разграбят твое имение. Все твои имения. Даже если ты сам сбежишь вовремя, ты останешься нищим и будешь до конца дней своих сидеть в начале тропы в священную рощу с протянутой рукой. Умеешь просить подаяние? Учись…

Гунналуг чувствовал все большее удовлетворение от такого хода разговора. Он умышленно сгущал краски, Одноглазый начал бояться, и колдун питался его страхом, хотя чувствовал, что напугал ярла пока еще не слишком сильно. Тот все же был мужественным человеком и физического воздействия не боялся. А если чего-то и боялся, то это как раз перспективы остаться нищим. Торольф был слишком жадным, чтобы позволить себе терять годами набираемое добро.

— Надо что-то придумать. У меня в фьорде стоит всего два драккара. Воинов хватает, но драккаров всего два. Жалко, что мы оставили три лодки на восходном побережье.

— Я найду драккары. По крайней мере, четыре драккара найду. Вместе с твоими это будет шесть, и на четыре ладьи этого хватит, — сказал Гунналуг. — И выделю воинов. Сейчас прискачет ярд Этельверд, он скажет, сколько мы сможем выделить. Остальных дашь ты. Но это может не решить проблемы…

— А что решит ее точно? — спросит Торольф.

— Помнишь, ты что-то рассказывал о подкопе под Дом Конунга.

Торольф отмахнулся.

— Да, мои люди начали его вести, но нарвались на скалу. Поместье стоит на каменном основании. Подкопать невозможно.

— Найди таких землекопов, которые не боятся скал и камней.

— Где таких взять?

— Дварфы… — сразу нашел выход колдун.

— Бесполезно. На деньги дварфы не падкие, и купить их трудно. Они не согласятся вмешиваться в человеческие дела.

Гунналуг настаивал:

— Когда кто-то не соглашается, его заставляют. Пошли берсерков в Красные скалы, они дварфов не боятся. Они вообще никого не боятся. Пусть захватят семьи дварфов. После этого землекопы будут работать в три раза быстрее, и бесплатно…