Козни колдуна Гунналуга

— Они не могут знать, что я здесь, — возразил конунг.

Сотник усмехнулся такой наивности.

— Гунналуг мог узнать. Смеян утверждает, что он очень сильный колдун.

— Гунналуг мог, — согласился Ансгар. — Гунналуг уже должен прибыть в имение своего ярла. И ярл Торольф должен быть где-то рядом. Он обязательно должен присутствовать на выборах. И это его желание — не пустить туда меня.

— Сейчас узнаем, — спокойно сказал Овсень.

— Если меня выдать им, вы не сможете освободить своих пленников, — на всякий случай предупредил конунг, все же чувствуя себя не слишком уверенно.

— А кто собрался тебя выдавать? — переспросил Овсень. — Я что-то не слышал о подобном желании. У тебя что, другие сведения? Но пока еще я в своем отряде распоряжаюсь. А в мои планы подобное не входит. Можешь не волноваться.

— Спасибо, — скромно ответил юный конунг. — Если они не захотят нас выпустить, мы можем бросить ладьи и по сухому пути пройти к Ослофьорду. Правда, идти придется через земли Дома Синего Ворона, а там сейчас, наверное, Гунналуг, но все же можно пройти. Если повезет.

— Мои лоси не подкованы и собьют себе копыта на ваших камнях, — проворчал сотник. — Сейчас все выяснится, и не будем гнать лошадей раньше времени. Большака вообще ни при каких условиях бросить свою ладью не захочет. Ее по всей Балтии по гордому парусу узнают. А мы не захотим бросить Большаку.

Драккар приблизился к берегу и на малой скорости вошел носом с традиционным золоченым драконом в песок, но не далеко, а так, чтобы потом легко оттолкнуться от берега и убраться восвояси. Тут же два гребца перебросили сбоку от дракона трап от борта к сухому песку, и по нему спустился человек в тяжелых черных доспехах, но в синем плаще поверх кольчуги. Шлем был с полумаской, и рассмотреть лицо было невозможно, но даже открытая нижняя часть его говорила о том, что это человек, не достигший еще зрелых лет. Сотник Овсень вздохнул с облегчением, потому что опасался встретиться лицом к лицу с самим Гунналугом. Но тот, судя по разговорам, должен быть совсем не молодым человеком, к тому же свейские колдуны, как и славянские волхвы, соблюдая традицию земли Туле, не носили бороду.

Воин поднял руку в стальной перчатке. Ладонь была приветственно обращена в сторону славян, но холодные и водянистые серые глаза за полумаской приветливости не излучали.

— Я хотел бы спросить, — начал он, почти свободно разговаривая по-славянски, — что ищут странники в наших землях?

И откровенно опасливо покосился на крупного Огнеглаза. Собака внешне слегка походила на медведя и своими размерами могла кого-то испугать. Не все же знали, что пес обладает исключительно добрым нравом и вообще, кажется, не приучен кусать людей.

— Странники ничего не ищут в ваших землях. Они просто проплывают мимо, направляясь по своим делам, — прозвучал слегка лениво ответ сотника Овсеня.

Бородка клином шевельнулась под ремешком шлема. Свейский воин надменно улыбался.

— Если бы вы были на воде, вы проплывали бы мимо, и я принял бы этот ответ с удовлетворением. Но вы ступили на нашу землю с оружием в руках. А это нам не нравится.

— Мы только остановились на короткий отдых, — возразил Овсень вполне чистосердечно и простодушно, строя из себя человека недалекого и лишенного всякой хитрости. — На воде хорошо, но ноги иногда просят твердой опоры, чтобы отдохнуть от качки. Все мореплаватели мира совершают временные стоянки. Ни в одной стране мира это не возбраняется.

— Тем не менее за это придется платить…

Эти слова прозвучали уже строго, если не угрожающе.

— И сколько, интересно? — вопрос был задан все так же простодушно, и даже казалось, что сотник сейчас же готов для начала поторговаться, чтобы сойтись на наиболее выгодных условиях, а потом развязать тесемки своего подвешенного к поясу кошеля, чтобы выполнить требование.

— Отдайте нам одного человека… Того, на которого мы укажем…

Овсень переглянулся с юношей. Ансгар твердо поджал губы и сжимал левой рукой меч с напряжением. Но сотник успокаивающе улыбнулся.

— А на какого человека вы покажете?

— Сначала договоримся, а потом мы покажем… — мрачно настаивал свейский воин.

— Ну, нет, так не годится… — простота из Овсеня так и лезла наружу. — Я веду переговоры, и я не могу на это согласиться. Вдруг вы укажете на меня? Зачем мне это нужно? Нет. Ты уж, добрый человек, сначала скажи, кто тебе нужен.

Свей выдержал недолгую паузу, раздумывая, потом сказал:

— Ладно. Есть у вас вот такой человечек, — и показал рукой чуть выше своего колена. — Ростом с ребенка и с детским голосом, но человек взрослый, бородатый и очень волосатый. Извеча… Человечек этот ходит с большим мешком. Он нам очень нравится. Мы хотим забрать его вместе с мешком.

— Нет среди нас такого человека, — развел руками Овсень.

И говорил это предельно искренне, глядя собеседнику в глаза настолько честно и простодушно, что трудно было ему не поверить.

Но переубедить шведского воина было трудно.

— Есть у вас такой человек. Мы не можем ошибаться. Наши сведения верны.

— Я готов поклясться духами своих умерших родителей, — сказал сотник, — что такого человека среди нас нет.

— Я тебе не верю, — возразил свей. — Уважать или не уважать дух родителей, это дело твое, мое дело — поставить условие. Если через час на берег не будет выведен этот человечек, мы вас атакуем, и человечка этого возьмем живым или мертвым. Нам все равно.

— Я никогда не обманываю, — сказал Овсень, и голос его из простодушного стал вдруг весомым и грозным. — У меня привычки нет обманывать. Тем более когда мне угрожают. Это против моего чувства собственного достоинства — обманывать противника в словесном разговоре. Так противник может по недоумию подумать, что я его боюсь, а это будет неправдой. Я, конечно, не чужд хитрости, когда идет бой, но там совсем другое дело, потому что любой ложный выпад тоже является обманом и любая засада тоже. Но сейчас бой между нами не начался, и потому я утверждаю, что я не обманываю. Тем более что я поклялся духом своих умерших родителей. А что касаемо вашего желания повоевать, то, как говорят у нас, милости просим. Мы найдем место для ваших могил в приливной полосе. Надеюсь, вам там понравится.

Это уже было оскорблением, и свейский вой непроизвольно положил руку на меч. Но вовремя остановил себя, потому что Ансгар сделал то же самое, и зашевелились воины с луками на борту ближней ладьи. А свей знаком был, наверное, со славянскими стрельцами, поскольку славянским языком он владел хорошо.

— Я поставил условия. Ваше дело, согласиться на них или нет, — сказал он сухо, развернулся и, прямой как палка, пошел на свой драккар.

Трап убрали тут же, гребцы заработали веслами, и лодка легко снялась с берега, в котором не увязла глубоко.

Сотник и конунг провожали драккар взглядом.

— Ты не понял, кого они просили, — сказал Ансгар, хотя воин даже имя назвал.

— Я понял. Потому так смело и клялся, — улыбнулся Овсень.

— Но…

— Они просили маленького человечка Извечу. А я клялся, что у нас нет такого человека. Извеча не человек, он — нелюдь, и я говорил правду. Нежели ты думаешь, что я стал бы лгать, когда упомянул дух своих умерших родителей? Я слишком люблю и уважаю их, чтобы бросаться такими словами.

Теперь уже засмеялся Ансгар…

* * *

Ладья Большаки вернулась к лагерю быстрее, чем до него дошли Овсень с Ансгаром. Любопытство заставляло гребцов налегать на весла. На берегу вокруг руянского сотника собрались воины, обсуждая переговоры и предполагая, о чем там мог идти разговор.

Навстречу самим переговорщикам, не желая дожидаться их возвращения, вышли Велемир со Смеяном. Видели, что сотник с конунгом смеются, и тоже не показывали лицами грусти.

— Что нужно жадным свеям? — спросил Смеян. — Большака говорит, что они его боятся и потому не нападают. И попытаются что-нибудь выторговать перед тем, как уйти. Говорит, что все свеи такие…

— Сейчас расскажем… — сотник шагнул в круг. — Живан где?

— Уже ушел. Наверное, готов уже стрелять, — сказал Велемир. — Хотя он пошел в обход, но пошел быстро. И должен или быть на месте, или вот-вот на место подойти.

— И хорошо. Будем ждать его сигнала. Костер разводите.

— Зачем? — спросил Большака. — Свеи уже уплывают?

— Они обещали атаковать нас через час.

— И что? Желаешь перекусить перед боем? — руянский сотник, как обычно, слегка кривлялся и шутил, поддерживая тем легкое отношение к предстоящему бою в других воинах.

— Разводите костер, плавьте в малом котле смолу… Готовьте паклю… Велемир, отсюда достанешь до драккаров?

— Далеко, конечно… Но, если стрелять от уха, то с новым прозором — достану… — без сомнения сказал стрелецкий десятник. — Стрелы с паклей и смолой?

— Да.

— Этими, конечно, труднее попасть. Смола капает, когда горит. Стрела вес меняет. Придется делать пробный выстрел. Но со второго — попаду обязательно. И даже с новым прицелом попробую. Он, кажется, помогает, хотя я к нему не привык. Но когда-то и привыкать нужно. Зря, что ли, Далята так старался. Буду стрелять по парусам. Смола на них осядет. Паруса сами промаслены и хорошо горят…

— Стрелы готовь. По три на каждый драккар… Эй, там… Выводите на берег лошадей и лосей. Может, Живану подмога потребуется.

— Это все хорошо, — согласился Большака. — Но чего они все-таки хотели?

— Они хотели получить одного из нас…

— Конунга?

Все смотрели только на Ансгара, предполагая, что такое требование для воинов Дома Синего Ворона было бы естественным.

Понимая будущий эффект своих слов, сотник Овсень выдержал паузу и оглядел окруживших его воев. И потом только сообщил:

— Нет. Конунг их не интересует. Они хотели Извечу. И его мешок.

— Кого-кого? — даже не сразу понял сотник Большака.

— Моего доброго домовушку Извечу. Друга моего дорогого, за которого я готов голову положить, но не отдать на съедение свеям.

Собравшиеся вои разразились хохотом.

А Извеча, словно его звали, тут же вышел на середину круга вместе с тем самым мешком. Он все слышал, и из глаз его опять катились неестественно крупные слезы. Овсень тут же пальцем подтер одну слезу, а подскочившая к нелюдю волкодлачка слизнула другую и оскалилась, грозно зарычала, показывая, что готова за Извечу с любым сцепиться.

— Не плачь, друг, никому я тебя не отдам, — твердо сказал сотник. — Они просили человека, но ты — нелюдь, и я духом умерших своих родителей поклялся, что у нас такого человека нет. И я сказал правду. Свеи поставили условие. Если мы человека Извечу не отдадим, через час нас атакуют. А у нас нет человека Извечи, у нас есть только маленький и добрый нелюдь Извеча…

Откуда-то из задних рядов вышли вдруг причальный нелюдь Хлюп и гном Хаствит. Хлюп обнажил свой большой нож, Хаствит держал топор перед грудью, и оба молча встали рядом с Извечей, словно показывали, что не отдадут собрата никаким дикарям свеям.

— Дядюшка Овсень, чтобы вас пропустили, отдай, — сказал вдруг сам маленький нелюдь и заплакал от собственных слов сильнее. — Я все стерплю, а ты тетушку Всеведу спасешь.

— Ну-ну… — сказал Овсень, широко улыбаясь. — Ты — последнее, что у меня от дома осталось. Никому не отдам. И Всеведа такого мне не позволила бы. А хозяйку дома всегда слушаться след. А на Добряну посмотри! Она всем свеям готова горло перекусить за тебя.

И сотник Большака шагнул в круг, протягивая маленькому самоотверженному нелюдю свою ручищу для рукопожатия:

— Мой меч, Извеча, к твоим услугам… Мы сумеем тебя защитить…

И, несмотря на улыбку, сказал очень серьезно, а потом не выдержал и снова захохотал. И другие захохотали. Страха свеи не вызвали ни у кого, несмотря на свое численное преимущество. Только один Ансгар хмурился, слишком уважая своих ближайших соседей. Ансгар считал, что недооценивать такого противника — большое легкомыслие. Он не считал русов людьми легкомысленными, но полагал, что те просто не понимают, насколько серьезный противник выступает против них. И потому, когда вои разошлись, чтобы приготовиться к бою, юный конунг остался с Овсенем один, надеясь повлиять на сотника своим авторитетом, который Ансгар уже чувствовал.

— А на что тебе нужен этот нелюдь? — спросил он нарочито насмешливо. — Может, лучше отдать и спокойно плыть дальше. Шведов слишком много. Мы половину своих людей можем потерять, да и то едва ли справимся. Я понимаю, что такое память о доме, но потерять все из-за какого-то нелюдя… По-моему, это слишком.

Сотник посмотрел на конунга долгим и внимательным взглядом, полным сожаления, вздохнул печально, но ничего не сказал. А Ансгару от этого взгляда почему-то стало вдруг стыдно…

* * *

Костер развели небольшой, и скоро смола в маленьком котле уже начала зловеще булькать.

Велемир обмотал наконечники нескольких стрел паклей и пропитал паклю жидкой смолой, приклеившейся и к самому наконечнику, и к древку. Свой лук десятник подготовил заранее, сменив костяной прозор на стальной и установив прицел кузнеца Даляты. И даже, прикинув на глазок расстояние до драккаров, выставил маленькую стрелку прицела на самую крайнюю отметку. Потом погладил пальцами лук и что-то прошептал ему, и сам прислушался. И повторил это несколько раз. Со стороны посмотреть, произошел настоящий разговор. Десятник, кажется, этим разговором остался доволен. Общий язык со своим луком он находил легко.

Все было готово. Но пришлось ждать сигнала от ушедшего в скалы Живана. И сигнал скоро пришел. Стрела пропела над фьордом свою птичью мелодию и уткнулась в песок в стороне от воинов. Расстояние было все же слишком большим, чтобы стрела пролетела над головами.

— Живан подготовился. И нам пора начинать, пока свеи с места не сдвинулись. Поджигай… — решительно и громко скомандовал Овсень на выдохе.

Первую стрелу Велемир поджигал сам. И делал это почти торжественно, с уважением и к огню, и к стреле, словно ритуал какой-то соблюдал. Об уважении десятника к своему луку и говорить не стоило. Пакля, пропитанная горючей смолой, вспыхнула быстро и зашипела. Только дав огню разгореться, чтобы в полете воздух не сбил пламя, Велемир быстро наложил стрелу на лук, натянул тетиву и выстрелил, казалось, совершенно не прицеливаясь. А гном Хаствит уже протягивал ему следующую, уже горящую стрелу, которая полетела в сторону драккаров через несколько мгновений. И так, одна за другой, пронеслись над водой все подготовленные стрелы…

Еще не видно было результатов стрельбы, но, когда стрелы с паклей кончились, Овсень дождался реакции самого Велемира, и по его лицу понял, что десятник своим результатом доволен. Значит, дело сделано, и бой уже начался.

— К ладьям! — скомандовал сотник. — Отплываем… Атакуем их на воде…

— Нельзя… — громко возразил более опытный в морских боях Большака. — Драккары загорятся, при встрече нас подожгут… По берегу идем, к Живану… Свеи только в одну сторону с судов бежать могут… И до нас им не доплыть…

Действительно, второй берег пролива представлял собой монолитную скалу, и была она слишком отвесна и высока, чтобы на нее можно было бежать с горящих судов. Значит, высаживаться свеи могут только туда, куда уже выдвинулся со своими воями и стрельцами Живан. Но сорок девять человек, даже учитывая крутизну берега и трудность подъема, едва ли смогут сдержать высадку шести сотен, и потому Живану нужна срочная подмога.

— А если они сюда поплывут?.. На горящих… — беспокоился Ансгар.

— Не успеют. Это абсолютно точно. Сгорят раньше, — категорично высказался Большака. — Но ты, Овсень, гони туда. Я со своими здесь еще немного постою. На случай, если хоть на одном драккаре пожар потушат. Если не потушат, к вам двину. Все равно мои вои пешие.

Однако здесь Овсень показал, что в сухопутных сражениях опыт уже на его стороне.

— Нет. Тогда ты гони туда со своими. Я здесь подожду, и, если свеи не двинутся, смогу быстро к тебе верхами присоединиться и даже обогнать, а если будет надобность, встречу их здесь и просто сомну лосями при высадке. Мои лоси к огню привычны и только в боевой раж от пламени входят. Так будет надежнее.

Большака легко согласился с таким вариантом. Два сотника каждый в своем деле толк знали и уступали друг другу там, где один чувствовал преимущество другого.

— Драккары загорелись… — сообщил Ансгар. — Все шесть. И паруса горят, и борта. Едва ли смогут потушить…

* * *

Десятник Живан был опытным воем, хотя в больших сражениях участия и не принимал, да и сражений таких в землях русов и родственных им словен выпадало немного, разве что когда два братских народа воевали один против другого. Но и тот опыт, что был у Живана, позволил ему с ситуацией разобраться, и он сразу выбрал удобную позицию за грядой камней, откуда хорошо были видны драккары, и расстреливать свеев можно было сверху вниз, для чего даже не нужны были мощные стрелецкие луки. Конечно, это была и опасная позиция, потому что находилась слишком близко к драккарам. Более того, по склону можно было бы подняться и до самой позиции русов. Была еще площадка выше, где тоже можно было устроиться, но на верхней точке берега все сорок девять воев Живана просто не поместились бы, да и стрелять оттуда было не слишком удобно — громадные камни нижней площадки ограничивали обзор с верхней. И Живан предпочел бой обоюдоопасный, при котором он мог бы нанести противнику самый большой урон, хотя и сам при этом рисковал. В таких боях, как правило, победу празднует тот, у кого дух сильнее, кто готов умереть, но не отступить.

Конечно, Живан хорошо понимал, насколько сложно будет ему удержать занятую позицию. Опыт воя говорил, что атакующих должно быть только в три раза больше, чем обороняющихся, и тогда они уже будут иметь небольшое преимущество. Свеев было больше не в три, а в двенадцать раз. Следовательно, преимущество их было подавляющим при любой позиции, занимаемой славянами. Но у свеев не было такого мощного оружия, как стрельцы с их луками и с умением стрелять предельно быстро. И это во многом должно было помочь Живану продержаться долго, хотя окончательного результата такого сражения предугадать не мог никто. Видимо, после того, как возможности обороны будут исчерпаны, придется отступать по берегу, нанося противнику максимальный урон. А там уже Овсень с Большакой что-нибудь предпримут, как и обещали. Живан привык всегда полагаться на своего сотника, и пока, за много лет, что воюют они плечом к плечу и щитом к щиту, Овсень не подводил ни разу. Бывало всем трудно, но справлялись, и из самых, казалось бы, безвыходных положений умудрялись выйти. Не должно было и сейчас произойти непоправимого, потому что мужество и желание помочь другому всегда умеют преодолеть все трудности и самые смертельные опасности.

— Камней надо натаскать! — отдал приказ десятник. — Несколько куч. Полезут, будем камнями сбивать. Но только тихо носите, чтобы нас не услышали. И раньше времени камни не ронять.

Закипела работа. Уж чего-чего, а камней рядом хватало. И несколько горок выросли быстро, камни были размером от кулака до человеческой головы и лежали, готовые к тому, чтобы стать мощным оружием, способным сбить с крутого склона самого крепкого на ногах противника.

Что задумал на берегу сотник Овсень, Живан понял не сразу, хотя издали и видел какие-то приготовления в своем лагере. Видели их и свеи, которым снизу смотреть было еще хуже, чем сверху, и они тем более не поняли, что происходит возле ладей. А ясность пришла только вместе с горящими стрелами. Никто, даже сам Живан, предположить не мог, что есть на свете стрелок, способный с такого расстояния попасть в драккар горящей стрелой. Не летают стрелы так далеко. Даже арбалетные болты так далеко не летают, считали шведы. Но стрела, пущенная сложным славянским луком, полетела. И не просто полетела, а полетела точно туда, куда ее лук, рука и глаз стрельца направили.

Уже первая горящая стрела попала в поднятый на рею парус, и парус сразу засветился огоньком, быстро распространяющимся по плотному льняному полотнищу, сильно промасленному, чтобы не намокал, и хорошо просушенному на ветрах разных морей. А стрелы летели одна за другой, и каждая находила себе цель и поджигала драккары. Свеи осознали опасность сразу, полезли на мачты, пытаясь сбить пламя, но это удалось только на последнем драккаре из загоревшихся, где, глядя на соседей, хватились вовремя и успели найти не промасленный полог, которым можно было накрыть пламя. На остальных было уже поздно что-то предпринимать, и несколько человек, обжегшись, даже свалились с реи кто в лодку, кто в воду. Однако последний драккар не спас сбитый огонь, потому что пламя с соседнего, стоящего так, что паруса почти касались один другого, скоро перекинулось дальше, превращая все шесть драккаров в единый большой костер, сильно похожий на костер погребальный.