Помоги проекту - поделись книгой:
— Ребята, не надо. У вас и так уже все башли.
Фрэнки сказал:
— Все из карманов. На стол.
Трэттмен сказал:
— Оставьте болвана в покое.
Расселл проворно шагнул вперед. Фрэнки отступил на шаг от мужчины в водолазке.
— Вас за это порешат, — сказал Трэттмен.
Расселл подошел совсем близко к Трэттмену. Стволом тридцать восьмого дотронулся до его подбородка. Остальные наблюдали. Фрэнки наблюдал за остальными. Расселл стволом вздернул голову Трэттмена повыше, поднажав тридцать восьмым. Голова задралась, а Трэттмен весь изогнулся дугой назад. Он оперся руками о постель за спиной. Глаза выпучились. Он не открыл рта. Когда он выпрямлялся на кровати, Расселл внезапно отвел тридцать восьмой. Трэттмен подался вперед. Сказал:
— Мне все равно, они…
Расселл ударил стволом тридцать восьмого — рубящим, Трэттмену удар пришелся в основание шеи у воротника. Трэттмен застонал, но удержался, не упал.
Вперед шагнул Фрэнки. Обрез он держал у самого лица мужчины в голубой водолазке. Тот наклонился вперед, не вставая. Вынул бумажник. Вытащил из него наличку и выложил на стол.
Пока мужчина в голубой водолазке все это делал, Фрэнки развернул стволы на следующего. На том была бледно-зеленая поло. Человек полез за бумажником.
— Тут есть два способа, — произнес Фрэнки. — Легкий и трудный. Легкий — это вы все возьмете и сделаете так, как вот этот парень. Трудный — мы к вам подойдем сами и прочее, а я от такого нервничаю. Его видите вот? — Фрэнки повел обрезанными стволами на Расселла. — Мне нормально — это вот совсем так, как ему нервно. Когда нервно
Никто ничего на это не сказал.
— Хорошо, — продолжал Фрэнки. — Мне тоже нравится. Чем меньше тех, кому не надо делать больно, тем лучше. В общем, не облажайтесь. Выгребайте все, не шумите, и никто не пострадает. Дело только в капусте.
Остальные мужчины вытащили бумажники и выложили деньги на столы. Двое сняли мокасины с латунными приблудами на подъеме, вытащили деньги и положили на столы. Один — в синей клетчатой рубашке — снял ремень, расстегнул молнию изнутри и вытащил четыре пятидесятки, сложенные вдоль. И тоже выложил на стол.
Фрэнки вернулся к двери. Расселл переходил от стола к столу, собирал деньги. Складывал их в открытый чемоданчик. Потом захлопнул его. Сунул тридцать восьмой себе за пояс. Взял по чемоданчику в руки. Фрэнки сделал два шага вперед. Расселл миновал его и остановился у двери.
— Я передумал, — сказал Фрэнки. — Он очень нервничает. Хочет уйти. Я этому парню ни в чем, блядь, не перечу. Не будем мы вас никак проверять. Вы очень умные. Не глупейте. Никто не умер. Не пытайтесь за нами гнаться.
Расселл открыл дверь и вышел. Быстро прошагал по террасе к лестнице. Поставил один чемоданчик, освободил правую руку и стащил с головы лыжную шапочку. Сунул ее в карман. Снова взял чемоданчик. Тихо спустился по лестнице с обоими в руках.
Фрэнки медленно водил стволами обреза из стороны в сторону, ощупывая всю комнату. Подождал он секунд сорок. Никто не пошевелился. Фрэнки стоял у самой двери.
Потом быстро открыл ее, попятился, захлопнул и подтащил к ней кресло. Подождал.
Шагнул прочь от двери. Сунул обрез под куртку. Быстро прошел по террасе. На ходу снял шапочку. Быстро спустился и прошел через всю стоянку. Расселл уже сидел в машине. Фрэнки забрался за руль и завелся. Не включая фар, «крайслер» быстро и тихо прокатился по выездной дорожке, под дубы и в темноту.
5
В пять минут третьего пополудни серебристый «торонадо», черная виниловая крыша, род-айлендский номер «651 ар-джей», проехал по Бойлстон-стрит и, плавно свернув на крайнюю правую полосу, пристроился перед изумрудно-белым «флитвудом», незаконно прибившимся на стоянку перед пабом «1776». Остановился «торонадо» напротив «Бригамз» — в одном корпусе от перекрестка с Тремонт-стрит.
Джеки Когэн в куртке из рельефной замши выронил «салем» на тротуар, наступил на окурок и сел в «торонадо». Захлопнул дверцу. Не взглянув на водителя, сказал:
— Бери вправо и пару кварталов.
На водителе была светло-серая рубашка из шотландки. И очень длинные белые волосы. Он выжал гидраматику.
— Не к суду, я понимаю? — уточнил он.
— Не, — ответил Когэн. — Просто здоровая яма. Вся строительная братия — только и всего. Там их обычно трое-четверо, сидят в машинах, греются. Не думай.
Водитель повернул направо по Тремонту.
— Очень переживал, — произнес он. — Когда я сказал, что позвонил, и Диллон велел с тобой увидеться, он очень разволновался. Как мужик?
— Не годится, — ответил Когэн. — Пришел в понедельник, три недели его не было, и приходит в понедельник, просит, чтоб другой парень его заменил. Во вторник-среду его, по-моему, вообще не было, а вчера позвонил, говорит: тот, кто его подменял, не может, пусть я кого-нибудь еще найду. Ну я и нашел. Сегодня его тоже нет. Говорят, врач сказал, не надо напрягаться, он в больнице пролежал больше двух с половиной недель, а если не будет напрягаться, на этой неделе все будет в норме. В общем, он ходит, но выглядит паршиво, я его видел — вчера видел его. В руку ему еще сандалят, он говорит, что напряжно от этого все равно, курить бросил, а лучше б, наверно, не бросал. Говорит, ему в грудь как ножом засаживают.
— Наверно, значит, какое-то время не сможет ничего тягать, — сказал водитель. Он остановился на красный на перекрестке с Нилэнд-стрит.
— Сейчас-то не может точно, — сказал Когэн. — Я думаю — лично я думаю, мужику очень фигово. Он же всегда, знаешь, как ни увижу его, он вечно ноет, как ему паршиво и прочее, то желудок беспокоит, а если не одно, так что-нибудь другое. А вот теперь точно свалился, это сразу видно, потому что ничего не говорит вообще, если только не подойдешь и не спросишь, но даже так ему рассказывать не в жилу. Думаю, допереживался.
Светофор мигнул, и «торонадо» миновал перекресток, а водитель сказал:
— Он мне сказал, когда услыхал, что, если Диллон не сможет, я должен поговорить с парнем, которого он прислал.
— Доедешь до кино, вон, — сказал Когэн, — видишь? Бери правее, там машину поставить можно.
— Это ты? — спросил водитель.
— Диллон сказал, где ты будешь и чтоб я там был и ждал тебя, — сказал Когэн. — Я обсмотрел все вокруг — не увидел больше никого, кто б мог туда прийти с тобой повидаться. А ты?
Водитель поставил «торонадо» за розовый «тандербёрд».
— Пару вечеров назад Марка Трэттмена потрясли, — сказал водитель.
— Слыхал, — отозвался Когэн. — Где-то пятьдесят три куска взяли?
— Ну, — ответил водитель, — скорее около полтоса. Два щегла.
— Ага, — сказал Когэн.
— Ты или Диллон что-нибудь про двух щеглов слыхали? — спросил водитель.
— Земля слухом полнится, — ответил Когэн. — Я слыхал, например, они в масках были.
— Точно, — подтвердил водитель.
— Поэтому, — сказал Когэн, — может, и не щеглы.
— Волосы длинные, — сказал водитель. — Люди видели, с-под низу торчали.
— Послушай, — сказал Когэн, — у меня теща болеет, нам к ней в воскресенье надо было ехать проведывать, поэтому, само собой, и в церковь пришлось, чтоб ворона ничего плохого не заподозрила. У попа там тоже длинные волосы были, елки-палки. Они парики могли напялить или как-то. Поди узнай.
— Так, — сказал водитель, — а одеты они были, как щеглы. В джинсовке, и воняло
— Трэттмен говорил, — сказал Когэн. — Да от кучи народу воняет, послушай.
— Еще Трэттмен говорил, — сказал водитель, — у того, кто разговаривал, голос совсем пацанский.
— Трэттмен говорил, — повторил Когэн.
— Насколько я знаю, — сказал водитель, — у Трэттмена со слухом порядок. Да и с носом, и со всем остальным.
— Не-а, — сказал Когэн. — Ничего такого я все равно не слыхал.
— Но потом, само собой, когда я с ним разговаривал…
— Ты разговаривал с Трэттменом? — спросил Когэн.
— Нет, конечно, — сказал водитель. — Трэттмен позвонил Кангелизи, ему передали, и только потом я с ним поговорил.
— А, — сказал Когэн.
— Это важно? — спросил водитель.
— Может, и нет, — ответил Когэн. — Мне просто интересно стало, с чего это Трэттмен решил тебе позвонить. Я б не стал.
— Но я же с ним разговариваю, — сказал водитель.
— Ага, — сказал Когэн. — А я нет, и тебя я не знал — знал, конечно, что есть кто-то, но раньше никогда в жизни о тебе не слыхал. Забавно просто показалось, вот и все.
— Ну, я с ним не разговаривал, — сказал водитель. — С Трэттменом. Но парой слов мы перекинулись вчера вечером и сегодня утром тоже.
— Значит, никто, — сказал Когэн, — никто на самом деле с Трэттменом об этом не говорил.
— Один Кангелизи, — сказал водитель. — Трэттмен позвонил ему оттуда, но не дозвонился, жену только разбудил и всяко-разно.
— Ага, — сказал Когэн. — Значит, пока у нас только то, что Трэттмен кому-то сказал, больше ничего. И я, значит, должен пойти и найти парочку щеглов по тому, что Трэттмен сказал кому-то, с кем я даже не разговаривал.
— Он не так сказал, — сказал водитель. — Он сказал, чтоб я позвонил Диллону, и я позвонил Диллону, и потом я поговорил с ним, и он сказал мне поговорить с тем, кого пришлет Диллон, и узнать, что ты думаешь, то есть, предполагая, что это ты, в общем, что, по-твоему, нужно делать дальше.
— Что с Зэком стало? — спросил Когэн.
— Толком не знаю, — ответил водитель. — Они как-то разошлись во мнениях. По-моему, насчет того, как он подавал заявку на сертификат. Зэк то есть. Сильно не распространялся мне, но сказал, что не может его больше представлять. Я позвонил Зэку, когда он мне позвонил, само собой.
— Зэк с ним долго пробыл, — сказал Когэн. — Мы с Зэком много разговаривали.
— Не так уж и долго, вообще-то, — сказал водитель. — Лет пять. Не больше. Когда он только начинал, у него был Макгонигл.
— Магу? — переспросил Когэн. — Он сюда ради него приехал, а в суд его приходилось практически в корзине затаскивать.
— Ну не везло ему, — сказал водитель. — Кроме того, было это, когда ты еще пешком под стол ходил, — когда у него был Макгонигл. Потом, Зэк мне рассказывал, ну, в общем, у него столько проблем тогда не было. Это на самом деле еще до того было, как на него столько юридической волокиты свалилось. Но тогда у него был Миндич, и еще этот парень из Нью-Йорка был, Мендоса, ну и Зэка он припахивал. «Ништяк ремесло, — говорил мне Зэк. — Пять лет дела хорошо идут. Рехнуться можно, а форцы все равно нефиговые». Видишь, по Зэку выходит, так ты виноват, когда все оборачивается не так, как ему хочется, вот он нового крючкотвора и нанял.
— Вот с Зэком мне и надо было поговорить, — сказал Когэн. — Приятный мужик. Помог мне на ноги встать. Передавай Зэку привет от меня, как увидишь.
— Передам, — ответил водитель. — Ладно, ему мне что сказать?
— Ну, — произнес Когэн, — мельницы-то прикрыли, так?
— По большей части, — сказал водитель. — Кто-то позвонил Тесте, и он сказал, что хотел бы посмотреть, как кто-нибудь к нему на точку придет. У него поэтому, наверно, все работает. А остальные почти все, ага.
— В последний раз то же самое было, — сказал Когэн.
— Это на время, — отозвался водитель. — Он мне сам так сказал. Сказал, как только я с тобой поговорю, надо ребятам дать знать, чего ты хочешь. Или, вернее, — Диллон. Сначала-то про Диллона речь шла.
— Я говорил с Диллоном, — сказал Когэн.
— И что он думает? — спросил водитель.
— Ну, первое, что подумает любой в такой фигне, — сказал Когэн.
— Уже второй раз, — сказал водитель. — Вот что он сказал.
— Бывало и раньше, — сказал Когэн. — Четыре года назад, а теперь вот снова.
— В последний раз, насколько я знаю, — сказал водитель, — там сам Трэттмен-то и был.
— С парочкой чижиков, — сказал Когэн. — Дыму напустил и всех дел, но это был Трэттмен. Диллон сказал, он же сам про это и хлестался иногда.
— И никто ни до чего не докопался, — сказал водитель.
— Только потом, — сказал Когэн.
— Ну чего, — сказал водитель, — в этот раз его немного побили.
— Один раз, — сказал Когэн. — Буцканули один раз. Всего один. Наверно, будь я Трэттмен и устрой такое еще раз, я б себя разок тоже буцканул.
— Ну, — спросил водитель, — и куда мы с этим? Что скажешь?
— Я пока мало знаю, чтоб сильно много говорить, — ответил Когэн. — Потому что, видишь ли, не обязательно, чтоб я так думал, но в этот раз там действительно могут быть два щегла. Ну или сам Трэттмен. Но могут быть и ребята, которые знают, что он уже разок такое сделал. Поэтому тут одно из двух. Марк в последнее время тратит чуть побольше. Мог решить: опять давай-ка, — никто и не подумает, что он второй раз так сделает. А ты-то там был сам?
— Нет, — ответил водитель.
— Знаешь чего? — сказал Когэн. — Там никто никогда не бывал. Никто, кроме Трэттмена. Туда — в такие места вообще не ходят. Вот только я проверял, Диллон заикнулся, дескать, он парня одного знает, раньше знал, он в Уолполе был, а потом вышел, его там научили озеленять, и когда он откинулся, за это и взялся, и вот Диллон сказал, что ему кажется, тот парень мог там работать. Я ему, короче, позвонил. Там восемьдесят шесть номеров. Место черт-те где в глухомани, а номеров там восемьдесят шесть, и, кроме мельницы Марки, там вообще ни черта не происходит. Среди недели в номерах-то живут ребята, которые чем-нибудь торгуют, а по вечерам они работают. Вот чем они и занимаются. Я с Гордоном поговорил, и он сказал, что он, когда там все только открылось, он туда пару своих девочек отправил. «Они там чуть не сбрендили, — говорит. — Весь вечер сами по себе сидели у стойки и бухали. Видели только бармена — единственный мужик там. Они жиреют, а я хворост теряю только так, ужас прямо». По выходным там хоть что-то шевелится, но то ребята, которые со своими шмарами приезжают. «Или, блядь, любители, — сказал Гордон. — Столько, блядь, любителей развелось, столько, блядь, черномазых, что в наше время нихуя не сделаешь». А на неделе? Какой базар? Ничего. Там даже вышибалы на ставке нет, так все плохо… А теперь подумай, — продолжал Когэн, — и не забывай, у меня вообще нет никаких поводов подозревать, что мужик мне вешает. Подумай-ка минутку. Когда игру там накрыли? Где-то около полуночи, правильно?
— Где-то в полдвенадцатого, наверно, — сказал водитель.
— Ну да, — сказал Когэн. — Они туда подымаются и все такое, свет почти везде горит. «Дела-то там идут неплохо, — сказал мне Гордон, — почти все время заполнено. Просто ничем другим больше не шевелят». Так вот, эти щеглы, если они щеглы, они туда заявляются в нужный вечер, идут в нужный номер, заходят, не чинясь, дверь-то открыта, и забирают у всех деньги. Как тебе такое, а?
— Трэттмен признал это, — сказал водитель. — Говорит, нюх стал терять. Не окна открывает или еще что-нибудь, а дверь — чтоб дым выдувало. Сам так и сказал.
— Хорошо, — сказал Когэн. — Но если ты мельницу держишь, тебе же никак нельзя нюх терять, знаешь? Полагается все продумывать, даже вот такое вот.
Поделиться книгой: